Под одним одеялом

      Морозный день колет щеки до покраснения и леденит слизистую носа. Они идут втроем: Дилан, Лололошка и Ричард. Идут от каршеринга, припаркованного возле торгового центра, по направлению к стеклянным дверям. Сегодня они договорились наконец пообедать на фуд-корте в полном составе.       Лололошка смотрит перед собой совершенно безразлично и потерянно — приступ дереализации, быть может, и все вокруг ему кажется ненастоящим и незнакомым, отдаленным, и на картинку перед глазами словно наложили мутную светлую пленку. Он слышит собственное дыхание, чувствует сердцебиение, а каждый шаг совершает с виду расслабленно, но на деле думая о том, каким образом он этот самый шаг осуществляет. Почему его ноги не дают сбой? Он совсем их не контролирует, не задумывается о том, что чтоб пройти несколько метров нужно поочередно наступать то левой, то правой ногой. Почему никогда этот механизм работать не перестает? Почему после левой ноги всегда идет правая? А что будет, если левая захочет наступить еще раз? У нее ничего не получится — Лололошка попробовал это осуществить и споткнулся, а Дилан тогда придержал его за плечо.       И вот они идут — втроем. Шагают, как единый механизм, будто маршируют, ступая ровно и нога в ногу. Ричард замечает это и усмехается, говоря о том, что, мол, вот, что дружба делает с людьми. Она делает их одинаковыми. И это было бы справедливо для любых других друзей, но не для этих троих. Они могут придерживаться одного мировоззрения, могут стремиться к достижению благополучия каждого и даже шутить похожие шутки, но один — автоматон, второй — мироходец с амнезией, третий — простой человек, и с ними это точно не сработает.       — Вы бы щас что съели? — возбужденно говорит Ричард, опережая их на пару шагов и заглядывая в лица.       — Хочу что-то мясное, — говорит Дилан и расплывается в улыбке.       — А что если коровы обретут самосознание и начнут бороться за свои права? Дилан, ты бы перестал есть тартар? — спрашивает с усмешкой Ричард и, естественно, шутит.       — Во-первых, они не обретут самосознание ни с того ни с сего. За все время эволюции у них не вышло, так почему должно получиться сейчас? И во-вторых, Ричи, а что если телефоны обретут самосознание и откажутся записывать тебе видосы?       На телефоне Ричарда всплывает сообщение со следующим текстом: «СВОБОДУ СМАРТФОНАМ!»       — Это ваще не смешно, — все же смеется Ричард, переводя взгляд на Лололошку. — А ты, Ло? Ты бы что съел?       И тот будто очухивается.       — Да я… не знаю даже, что будет, то и съем, — он чешет затылок и смотрит под ноги, на свои грязные кроссовки.       — Я тебя мороженым угощу, давай?       — Ричард, думаю ему нужно что-то посытнее после вчерашнего дня. Например, мясо. Например, в стейкхаусе. Кстати, меня Солус научил недавно валюту майнить, так что я тоже могу угостить, — усмехается Дилан.       Лололошка думает о вчерашнем дне. Он больше не беспамятный, он больше не скорлупа и не полый сосуд. Он — единый материал без примесей.       Ричард ничего не спросил тогда, вчерашним вечером. Знание — не всегда сила. В этом мнении теперь сходятся они оба.       Что будет делать человек, если узнает, что у него остался один день?       Лололошка шмыгает носом и вытирает его рукавом куртки — последствие перепадов температуры. В торговом центре тепло, но пальцы его все еще ярко-розовые, будто испачканные насыщенной красной помадой. И Ричард это замечает. Он вообще замечает все изменения, он беспрестанно сканирует тело Лололошки на наличие и каких-либо увечий, и признаков плохого самочувствия, потому что тревожность никуда не уходит и накрывает особенно по ночам, выливается в панические атаки, когда хочется разодрать кожу на груди и вывернуть ребра наружу, лишь бы дышать.       Ричарду снятся одинаковые сны. В них всех Лололошка — главный герой истории, вокруг него вертится мир и повествование, а Ричард никогда не может его догнать. Он задыхается, бежит, спотыкаясь об пни и ветки, путаясь ногами в высокой траве и падая коленками в грязный мох. Под ногтями скапливается черная земля, на щеках царапины из-за хлеставших по лицу иголок с ветвей хвойных деревьев, и их щиплет соль. Смешанная с водой и льющаяся из глаз.       — Мы идем? — Лололошка смотрит в блестящие от наворачивающихся слез черные глаза.       Ричард только сейчас замечает, что крепко держит его ледяную руку и лишь сильнее сплетает пальцы.       — А то щас все мороженое из Боберта раскупят, пока ты тут топчешься, — с насмешкой дополняет Дилан, стоя на пару шагов впереди, и делает он это явно не со зла. Он что-то знает, и это знание заставляет его не терять ни минуты.       Напряжение. Оно витает в воздухе и концентрируется вокруг перекошенного столика на фудкорте, что стоит практически в центре зала. Нет никакой безмятежности, столь ожидаемой от их долгожданного совместного досуга без преступности и загадок. Они просто едят, молча, уткнувшись взглядами в свои тарелки. Шуршат пластиковые приборы, а подносы ритмично стукаются об деревянную поверхность — Ричард нервно трясет коленкой, отчего шатаются ножки стола и он сам.       — Какие потом у вас планы? — Дилан откидывается на спинку стула, промокнув рот салфеткой. Он обводит их взглядом и выдавливает из себя улыбку.       — Ну-у… — тянет Ричард, зарываясь пальцами в волосы, — да не знаю, мне надо ролик снять.       Дилан пожимает плечами.       Что будет делать друг, когда узнает, что дорогому ему человеку остался один день?       — Ты наверняка теперь довольно быстро их снимаешь, — говорит Дилан. — Я, кстати, могу помочь с монтажом, такие эффекты тебе бахну на заставку!       — Да-а, наверное. Закончу побыстрее и спать, а то не выспался. А может ваще сразу завалюсь… — Ричард широко и громко зевает, на что Дилан закатывает глаза.       — Не, лучше сегодня сними и выложи. Там по стате лучше выйдет, гарантирую.       — Ты че, и туда залезал?!       Лололошка ест без особого аппетита и просто их слушает. Ковыряется вилкой в уже остывшем стейке, разбирая зубчиками мясо на волокна, размазывает по тарелке масляно-кровяной сок и шкрябает по твердой зажаренной корочке. Он понимает, зачем Дилан все это говорит.       — И какого хрена ты решил лечь спать вдруг пораньше? Ты же обычно сидишь в телефоне до трех ночи.       — Я же сказал, что не выспался! — Ричард цокает языком и невзначай ударяет кулаком по столу, и его тон за счет этого кажется еще грубее. — Извини, — тихо бросает он, — это все кошмары. Задолбали.       Дилан кривит и поджимает губы, поглядывая на Лололошку. Тот наконец подает голос, стараясь звучать заинтересованно:       — А что тебе снится? — он подпирает щеку ладонью, подняв на Ричарда глаза.       — Да неважно, — махнув рукой отвечает он, — забей. Ну-у… Ну там я, ты… Мы там, в общем, и ты такой типа убегаешь, а я типа бегу, но не могу догнать, и я тебе чето кричу, но то ли ты не слышишь, то ли я ни звука издать не могу. Стремная хрень, в общем. Но все же норм, Ло? Дилан, а он тебе говорил?       — Что говорил?       Ричард хмурится и нервно посматривает на Лололошку. Разглядывает его губы, подбородок, проколотые мочки ушей, виднеющиеся из кудрей шоколадных волос, перекатывающийся кадык и перепачканный в чем-то бордовом клетчатый шарф.       Он смотрит в его глаза и вспоминает, как в них сказочно отражались разноцветные фейерверки, взрывающиеся искрами и огнями в темном ночном небе, как белели инеем ресницы на морозе, как розовели зацелованные ранее щеки и как из невозможно красивых губ, приоткрытых от детского изумления, поднимался в воздух пар на каждом выдохе. Ричард помнит, как они стояли тогда, запыхавшиеся и опоздавшие, чуть поодаль, крепко держались за руки, а потом обнялись и замерли в таком положении, быть может, дольше, чем на минуту или две.       Лололошка помнит это тоже и нежно хранит в своем колючем холодном сердце. Смущенный пристальным взглядом Ричарда, он снова смотрит лишь на кусок мяса в своей тарелке и с силой вонзает в него вилку. В гомоне раздается хруст — это ломаются пластиковые зубчики.       — Ну, что мы встречаемся, — поясняет Ричард полушепотом, перегнувшись через стол.       Дилан начинает смеяться.       — По-моему, чувак, это знают вообще все в хаусе.       — Не знаю, Дилан, лично я никому ничего не рассказывал, так что это были просто безосновательные предположения.       — А по-моему вовсе не безосновательные. Во-первых, я многое слышал сам, а во-вторых…       — Ричард, а с чего ты взял, что..? — начинает Лололошка и тут же замолкает.       Лучше держать язык за зубами. Лучше пусть Ричард думает так хотя бы оставшиеся двадцать четыре часа. Лололошка смотрит на время в телефоне — 16:44.       — Ладно, — Дилан потягивается, поднимается из-за стола и берет свой поднос. — Я пойду помогу Солусу. Ло, я тебе еще напишу насчет завтра.       — А что завтра? — вскидывает голову Ричард, озадаченно смотря на друга.       У Дилана меняется взгляд и опускаются уголки губ, но он ничего не отвечает.       — Я так рад, что вы… Нашли время, чтоб провести его вместе, типа того, — Ричард неловко почесывает затылок. — А то обычно вы с Диланом постоянно где-то пропадаете. Пенек-то будешь, а? Я пойду себе возьму.       — Буду, — Лололошка выдавливает из себя улыбку и кладет подбородок на скрещенные на столе руки.       Они едят мороженое, а по громкоговорителю торгового центра объявляют об акциях в магазинах, о забытых вещах в гардеробе и о потерянных детях в супермаркетах.       — Я один раз потерялся в супермаркете, — говорит Ричард, посасывая эскимо. — Стремно было очень! Но и прикольно. Я чувствовал себя таким самостоятельным. Набрал, помню, себе полную тележку сладостей, пока родители искали меня в отделе с игрушками. А у меня ж игрушки были всегда, вокруг меня! Зачем они мне нужны-то были? Странная в общем логика была у родаков.       — Ты испачкался.       — Где? — Ричард хмурится и смешно косит глаза на кончик носа, а потом начинает щупать рукой щеки.       Лололошка перегибается через стол, берет салфетку и осторожно вытирает ему пятнышко пломбира с кожи. Улыбается — искренне.       — А потом короче меня вот так же объявили, и я себя каким-то, блин, преступником почувствовал. Будто украл чето или убил кого-то, ну, как ты, — Ричард смеется, а взгляд Лололошки резко меняется, становится возмущенным. — Да не, Ло, я не имел в виду, что ты нехороший человек.       — А что потом было? Эти сигналы… помогли? Тебя нашли?       — Это я их нашел, — с набитым ртом бубнит Ричард, случайно откусив большой кусок, от холода которого тут же сводит десны. — Мне пришлось. Денег-то у меня все равно не было.       По громкоговорителю в торговом центре объявляют: «Мистер и Миссис Смит, ваш ребенок ждет вас в магазине JDH&M в отделе детской одежды».       Ричард говорит:       — На острове это означало, что в этом магазине вышел из строя автоматон, — он усмехается и добавляет: — Это мне мама рассказывала.       — А тут?       — А тут не знаю, — Ричард пожимает плечами. — Пойдем домой потихоньку? Нет, поедем! Ло, я когда права получу, ты ж не побоишься со мной кататься?       — Нет, — Лололошка горько улыбается. — Я тебе полностью доверяю.       — Я очень рад это слышать, — он застенчиво посмеивается и кидает в тарелку деревянную палочку из-под мороженого.       Лололошка только сейчас замечает, что его «пенек» давно растаял и теперь стекает вниз по пальцам. Ричард этого не замечал тоже — смотрел исключительно в его красивые глаза.       — Давай спать, Ло, выключи свет, блин, — Ричард обнимает его руками и ногами, лицом утыкаясь в подмышку, чтобы свет не бил в глаза.       — Я… не очень хочу спать.       — Тебе надо спать, у тебя дни явно насыщеннее моих.       — Ричард, завтра…       Что будет делать влюбленный, когда узнает, что его второй половинке остался один день?       Ричард тут же приподнимается на локтях и серьезно заглядывает в синие глаза.       — Что завтра?       Лололошка сглатывает ком в горле.       — Я уйду.       — Куда?       Лололошка не отвечает. Разве тебе непонятно, Ричард, все же настолько очевидно, до боли прозрачно, хочется сказать ему. Избавь меня, не вынуждай озвучивать эти слова, хочется сказать ему.       — Куда ты уйдешь, Ло? — Ричард залезает на него сверху и кладет голову Лололошке на грудь. — Куда, ну скажи ты, куда?       Лололошка и сам был бы рад иметь ответ на этот вопрос.       — Я не знаю. Туда, откуда я пришел, — он выдыхает и зарывается носом в черные мягкие волосы, что пахнут вкусным шампунем… будто с зеленым чаем.       Ричард подлезает руками под его поясницу и смыкает объятия.       — Черт, зачем ты мне это сказал?       Лололошка чувствует, как на толстовке появляются мокрые пятна, которые холодят грудь.       — Почему сейчас, Ло, почему сейчас? — голос Ричарда звучит приглушенно и дрожит. Он всхлипывает, впиваясь пальцами в его кожу на боках.       — Я чувствую это, — говорит Лололошка и неуверенно кладет ладонь на его спину, осторожно поглаживая ее вдоль позвоночника. — Внутри где-то чувствую.       — Где? — Ричард приподнимает голову и быстро вытирает слезы на щеках и покрасневший нос.       — Тут.       Ричард смотрит внимательно. Лололошка поерзывает, задирая свою толстовку и оголяя грудь. Там, под шрамами и ожогами, под кожей и сосудами, там что-то светится меж ребер. Светится и пульсирует желтоватым — будто съел перегорающую лампочку. Будто съел огромного светлячка.       Пальцы невесомо дотрагиваются до груди. Там ощутимо чувствуется: тудум, тудум, тудум. Ричард хочет смотреть на это чудо и восторгаться, ведь ни с чем магическим он никогда не сталкивался, но он не может.       Никто и никогда на свете так сильно не желал бы, чтоб магии не существовало, как сейчас мечтает об этом человек по имени Ричард Труман.       Он, молча прикрыв глаза, наклоняется снова к груди и припадает губами к теплому месту, к самому очагу свечения. Целует трепетно, нежно, параллельно постоянно вытирая слезы с щек. Ричарду его всегда было так мало, так мало, так мало… Лололошка прикусывает нижнюю губу и внимательно следит за его действиями; его руки зависают в воздухе, не решаясь ни приобнять, ни погладить. Будто от этого не станет лучше. Ни от чего уже Ричарду не будет лучше.       — Пообещай мне, Ло, — шепчет он, — пообещай, что не уйдешь, не попрощавшись, блин. Ло…       Лололошка, наконец, его обнимает. Заставляет отлипнуть от груди, притягивает к себе и крепко прижимает, губами ловит мокрые и соленые чужие, целует несколько раз мелко, но чувственно.       У него в груди все трепещет, полыхает и пульсирует. Кажется, что организм тлеет изнутри.       — Обещаю, — тихо говорит Лололошка, заглядывая в его черные глаза.       Они больше не блестят. Они пустые и безжизненные, как холодный далекий космос, как матовая пленка, наклеенная на экран телефона. Лололошка даже не видит там своего отражения больше.       — Спасибо, что ты мне это сказал. Я бы так и… уснул бы, — Ричард по-детски шмыгает носом и хмурится. Ему не нравится выглядеть перед ним слабым в который раз, но по-другому просто не получается.       Столько времени он морально себя готовил к этой новости, но, как оказалось, свыкнуться с этим — просто невозможно.       Что будет делать влюбленный до беспамятства, когда узнает, что его второй половинке остался один день?       Уход Лололошки нельзя сравнить с отъездом Глена, например. До него нельзя будет дозвониться или дописаться, его нельзя будет увидеть или потрогать через пару дней, недель, месяцев, лет.       Когда человек умирает — он не пакует вещи для переезда и не берет с собой собаку.       Уход Лололошки, наверное, можно сравнить со смертью. К этому мысленно приходит Ричард, и ком сдавливает горло — становится трудно дышать.       Никакой нормальный человек не хотел бы знать, сколько ему осталось жить. А Лололошке это знать приходится, потому что он чувствует это собственным телом. Его организм, что-то внутри него, и есть тот самый доктор, что озвучивает приговор.       Ричард стискивает зубы, резкими движениями сдергивая с Лололошки худи и намереваясь покрыть поцелуями каждый сантиметр его тела.       Трудно контролировать себя, когда любимое и желанное тело в твоих руках, такое горячее и изящное, вот-вот может самовоспламениться и сгореть, обернуться пеплом и развеяться по ветру. На счету каждая секунда и каждый миллиметр кожи, еще не тронутый любящими руками.       Ричард целует его будто в последний раз — спешно и жадно.       Они не помнят, как все снова пришло к тому, с чего все и началось. Лололошка дрожит от напряжения и возбуждения, короткими ногтями впиваясь то в плечи, то в лопатки, и ему хорошо здесь и сейчас — по-простому чувствовать свою человечность, свою самую примитивную сущность, обыкновенное желание быть кому-то нужным и кем-то любимым. Ричард прислоняется своим влажным лбом к его лбу и не может сомкнуть глаз, хотя хочется. Он не подумал заранее ни об этой тесной дурацкой защите, ни о своем внешнем виде, ни об эмоциях, что хлещут наружу бесконтрольно, будто бы ему и не восемнадцать вовсе, а какие-нибудь четырнадцать. Он выдыхает «люблю» в его губы, глушит тихий стон своим поцелуем и отчаянно и резко толкается бедрами внутрь.       Ричарду не хочется быть тихим больше. Шлепки тела об тело становятся все громче и громче, скрипит кровать и визжат пружины дешевого матраса. Ричард даже пытается поставить свой первый засос на открытой шее под подбородком, но получается лишь крохотное сиреневое пятнышко, и то скорее от зубов.       А Лололошка, как и всегда, с виду просто позволяет делать с собой что вздумается, стараясь лишних звуков не издавать и никак партнера не калечить — не царапать спину и не кусать губы, — однако внутри он, разумеется, понимает, что совершил ошибку давным-давно, когда только оказался в том ветхом домике нового настоящего Хэнфорта, когда в нем проснулось любопытство и то низменно-человеческое желание, когда позволил себе такое сближение. Он знал, что так будет. Ему в любом случае было бы больно расставаться с близкими, но знать, что где-то далеко-далеко, сквозь световые года и искривляющееся пространство, по нему будет скучать этот человек… Сам этот факт делает ему больнее тысячекратно.       У Ричарда в голове гудят навязчивые воспоминания: вот он увидел Лололошку в первый раз, у кабинета в университете. Вот они впервые заговорили. Вот его лицо в столовой, полное разочарования и осуждения. Вот пожар, отражающийся в его синих глазах, вот пепел в волосах и одышка от быстрого бега. И вот его усталая улыбка одобрения.       А потом: вот его грустный шепот, вот первая ночь под одним одеялом, вот его разбитые в кровь коленки, треснутая губа и вот его ценные успокаивающие объятия. Вот — поцелуй, вот — слово «люблю». Ричард открывает глаза, смотрит на Лололошку сквозь пелену слез, и он мечтает лишь о том, чтоб у человека появилась возможность фотографировать глазами. Он думает о том, что, возможно, автоматоны это и правда умеют — еще одна причина завидовать Дилану.       — А м-можно..? — Ричард пытается отдышаться и замедляется, упираясь трясущимися от напряжения руками в скрипучий матрас; Лололошка же поднимает на него вопросительный взгляд. — А можно я тебя сфоткаю? П-по… Пожалуйста. А?       — Зачем?       — На память.       — Боишься забыть? — Лололошка усмехается, громко выдыхает и закидывает руки за голову.       — Боюсь, — бормочет Ричард, — или наоборот… Не знаю, Ло, как было бы лучше, — он отползает в сторону и хватает с тумбочки телефон. — Ну так можно?..       Лололошка неуверенно и смущенно кивает, придвигается к изголовью кровати и устраивается поудобнее, поправив подушки позади себя. Ричард садится на его бедра, с сосредоточенным лицом наводит на него камеру, и Лололошка замечает, как трясутся у него руки и как необычно у него краснеет лицо — неравномерно, пятнами. Ему это кажется очаровательным.       — Все? — успевает спросить Лололошка, прежде чем его член бережно обхватывают пальцы и начинают быстро водить по стволу вверх-вниз, тем самым вынуждая тело вздрогнуть и дернуться, толкнуться руке навстречу и глухо простонать в сжатые губы.       Ричард смотрит на получившиеся смазанные фотографии и думает о том, как в ближайшие лет так пятьдесят будет рассказывать особо заинтересованным о своей необычной ориентации, ведь объектом его вожделения будет именно простой снимок. Никто и ничто больше, никогда. И никому он его, конечно, не покажет.       — Угу, — он убирает телефон и грустно улыбается, — спасибо, — шепчет.       И Ричард целует его будто в последний раз — не может насытиться.       Обстановка в Хаусе с утра непринужденная и довольно спокойная. Все как обычно: привычный завтрак за общим столом, привычные разговоры и привычные люди вокруг. Кажется, будто сегодня день будет абсолютно такой же, как и все предыдущие.       Что будут делать близкие друзья, когда узнают, что их другу осталось пару часов?       Знание — не всегда сила.       Ричард сжимает лололошкину руку под столом и уныло ковыряет вилкой омлет. Аппетита нет, бодрости из-за бессонной ночи — тоже: в ее первую половину они отдавались друг другу, а во вторую Ричард безостановочно видел кошмары с одним и тем же сценарием. И всякий раз, когда он просыпался в холодном поту и резко открывал глаза, Лололошка на соседней подушке не спал тоже. Смотрел в потолок сонным взглядом, наверняка о чем-то думал, что-то вспоминал… Ричард даже не в курсе, что произошло позавчера и что послужило причиной этой странной пульсации, этого свечения под кожей.       — Мне Дилан написал, — бросает Лололошка вяло, тут же заглядывая в экран телефона. — Мне нужно идти, — и поднимается из-за стола, скрипя стулом.       Все говорят что-то вроде: «Пока-пока, беги, хорошего дня!»       Ричард нехотя отпускает его руку и зарывается пальцами в волосы, когда слышит, как захлопывается входная дверь.       Он думает о том, что нужно вести себя как ни в чем не бывало, пойти, наверное, снять ролик в честь стукнувшего миллиона подписчиков на канале, поиграть с Кано или помочь Клео с уборкой, и его тут же осеняет мысль: так вот почему Дилан тогда настаивал на завершении всех дел еще вчера. Потому что сегодня и в ближайшее время вряд ли найдутся хоть какие-то силы даже выражать эмоции или улыбаться.       Уход Лололошки — это как похоронить любимого человека.       А спустя пару часов он видит сообщение от Дилана, в котором есть только адрес. Знание — иногда все же сила, потому что без него он бы вряд ли прямо сейчас наспех оделся, сорвал бы с вешалки куртку, так резко за нее дернув, что у той порвалась петля, и помчался бы к указанной на карте точке. Вряд ли бы Ричард вообще бы бежал — у него не такая уж хорошая физическая подготовка, а от неправильного дыхания колет бок и кажется, что вот-вот можно выкашлять легкие. Ричард бежит и не смотрит по сторонам, задевает прохожих плечами и не обращает внимания на их недовольные возгласы в спину, не думает о том, что ничего не сказал ошарашенной Клео, да и вообще никому в хаусе. У него в мыслях только одно — успеть. Увидеть, обнять, потрогать, прижать, хотя бы чуть-чуть, пару секунд или минут, что-то сказать напоследок, но губы дрожат от подступающей к горлу истерики, а мышцы в ногах забиваются из-за непривычно быстрого бега. Он не останавливается на светофорах, не извиняется перед водителями, что резко жмут по тормозам прямо впритык к нему и возмущенно гудят, когда он перебегает дорогу на красный.       Ричард останавливается только тогда, когда видит его — в непривычной одежде, лохматого и растерянного, с явно пульсирующей свечением кожей.       — Ло!.. — успевает воскликнуть он, стискивая Лололошку в объятиях.       Они стоят втроем: Дилан, Лололошка и Ричард. Красные, запыхавшиеся. У Лололошки непривычно-потерянный взгляд: он будто только сейчас по-настоящему все осознал.       — Мне пора, — он говорит это дрожащим голосом, обводит друзей затуманенным взглядом и крепче прижимает их к себе. Чувствует, как мокнут собственные щеки, как влага впитывается в пыльную толстовку на плечах.       Они втроем что-то бормочут. Нашептывают клятвы и обещания, стоя посреди пешеходного перехода. Лололошка жмурится и чувствует, как кожа уже не просто горячая, а вот-вот — и пламя прорвется наружу.       Он открывает глаза, сильнее впиваясь пальцами в ткань их одежды, словно если он сейчас ухватится за нее покрепче — ничего страшного не произойдет. Лололошка мельком смотрит на Ричарда. На родинку под правым глазом, на опухшие веки и искусанные сухие губы.       Лололошка шепчет «люблю» неразборчиво и очень тихо.       И Ричард целует его будто в последний ра-…