На взлёт

Микки Милкович, двадцать девять лет, командир воздушного судна, ненавидел две вещи: своё отражение в форме и то, что это почти нравилось ему. Форма сидела как броня. Чёрные нашивки, четыре полоски на рукаве. Он мог посадить самолёт с отказавшим двигателем в туман, и никто не сказал бы, что он хоть раз ссыкнул за штурвалом. Но прикосновений он боялся. Не так, когда девчонки визжат от щекотки. Нет. Микки вырубался. Если кто-то хватал его за плечо неожиданнo — он вздрагивал, сжимал кулаки, и внутри вскипало звериное: бей, пока не убрали руки. Докторша в психдиспансере называла это «тактильной гиперчувствительностью на фоне ПТСР». Микки называл это «основами выживания на Южном Саутсайде». Второй пилот Джекс, здоровый мужик с татуировкой дракона на шее, усвоил за первый месяц: «Капитан, я отошёл». И уходил по широкой дуге, не касаясь. Даже бортпроводники обходили командирское кресло стороной. Микки так было нормально. А потом в экипаж взяли нового стюарда. Рыжего. Долговязого. С зелёными глазами, которые Микки захотелось выцарапать с первого взгляда. И с улыбкой психбольного энтузиаста, который видел слишком много дерьма, чтобы бояться ещё чего-то. — Йен Галлагер, — представился тот на собрании перед первым рейсом. — Работал в клубе, в морге, в доставке. С живыми умею, с мёртвыми — тоже. Когда нужен? Микки тогда скривился. «Галлагер». С южного Чикаго, значит. Это те ещё долбанутые. — Будешь в хвосте, новенький, — бросил Микки, не глядя. — И руки от моей двери держи подальше. Йен только кивнул. Но в глазах горело то самое — любопытство, с которым он лез туда, где его точно прибьют. Микки ещё не знал, что этот рыжий суицидник перевернёт всё.