Рожденные из драконьего пламени

      Солнечный свет пробивается сквозь разноцветные витражи тонкого стекла, оставляя на полу и стенах причудливые цветные узоры. В комнате пахнет догоревшими благовониями и нагретой пылью, несмотря на постоянно открытые окна, словно все здесь пропиталось ароматом застывшего времени. От дуновения ветра узкие полоски штор слабо колышутся и тихо шуршат.       С ветром приходят свежесть и отрезвляющий холодок, легким туманом стелющийся по каменным залам замка, это очень хорошо, потому что в застывшем времени просыпается жизнь.       Эймонд чувствует босыми ногами текстуру деревянного пола и скользящую утреннюю прохладу. Ему нравится просыпаться раньше всех и приходить на поле для тренировок, чтобы побыть в одиночестве, потому что ранним утром кроме рыцарей здесь никого нет. Он протягивает руку едва теплому свету; лучи синего, зеленого, желтого и красного скользят и переливаются на обнаженной молочной коже. Юноша замирает на месте в глубокой задумчивости и едва заметно улыбается, потому что минуту назад мысленно ловить солнце руками казалось ему чем-то ужасно важным. В эти мгновения он способен жить и дышать.       Меч в руке жадно впитывает солнечный свет и человеческое тепло, словно изголодавшийся за сотни лет дракон; Эймонд рад, что сталь закаляется в воде, а Таргариены рождены из пепла огня ярости. Огонь бурлит в его венах, концентрируясь в сердце энергией необузданного племени. Он придает сил, но лишает рассудка. На секунду юноше кажется, что он действительно чертовски медленно сходит с ума.       — Дядя?       Звук голоса Люцериса растворяется в потоке мыслей. Эймонд рассеянно пинает складки ковра под ногами, прежде чем утыкается взглядом в начищенные ботинки. Люк смотрит на него по-доброму и почему-то улыбается:       — Младший дядя!       — Не стоит, — отмахивается Таргариен, — зови меня по имени. Я не намного старше тебя и уж тем более не настолько стар для «дяди».       — Как скажешь, дядя! — Машинально отзывается Люк, а потом закрывает рот ладонями, престыженно опустив взгляд под ответным взглядом Эймонда. Он не напирает, просто это ужасно странно, — Эймонд. — Шёпотом поправляется мальчишка.       — Уже лучше.       В голосе Эймонда проскальзывают нотки удовлетворенности. Люцерис мысленно радуется, потому что он смог разглядеть за напускным равнодушием младшего дяди тень заинтересованности, спрятанной в легкой усталой улыбке на бледном лице. Мальчишка цепляется взглядом за меч, уточняя:       — Ты идешь тренироваться?       — Да, — соглашается юноша, поглаживая длинными пальцами рукоять меча. — Мне нужно обуздать пламя, чтобы не сойти с ума.       — Огонь — самая жадная стихия, — вторит ему Люцерис и тот просто кивает.       Он сам знает, что такое настоящий огонь: жажда жизни, появляющаяся в минуты смертельной опасности, когда время замирает и во всем мире остаются всего лишь трое — человек, смерть и огонь. Однажды, когда в Веларионе впервые проснулся огонь, он полоснул ножом по лицу Эймонда Таргариена, своего младшего дяди, отняв у того глаз. Люк вспоминает выражение чужого лица и кровь, которой пропитался воздух, становится жутко и ужасно грустно.       Он помнит то липкое ощущение покалывания в пальцах, когда испугался Эймонда. Люку хочется сказать одновременно очень много всего, юноша чувствует его замешательство и молчит, прощупывая пальцами рельеф стальной рукоятки.       Люцерис делает шаг навстречу вечности, это несложно, но достаточно, чтобы потерять равновесие и упасть в бездонную пропасть:       — Можно я с тобой?       Таргариен кажется озадаченным и все еще хранит молчание, потому что думает. Люк всматривается в застывшие на чужом лице тени и мысленно молится богине. Меч в ножнах угрожающе поблескивает в свете тусклых лучей, белые пальцы размеренно барабанят по рукоятке ногтями, отмеряя время. Ровно минута. Она кажется маленькой вечностью, вечным ожиданием перед смертью. Эймонд выдаёт без особого энтузиазма «пойдём», Люцерис едва сдерживается, чтобы не взвзигнуть от счастья — это почти приглашение в вечную жизнь. Мальчишка глупо улыбается, когда они идут вдоль длинного коридора, продуваемого ветром; он знает, что дядя может спокойно убить его на тренировке, но почему-то не позволяет себе ни единой мысли о том, что может случиться. В конце концов он и раньше мог перерезать Люку горло.       Металл звонко позвякивает над его уходом, раньше Веларион никогда не замечал, насколько Эймонд его выше — просто привык задирать голову, чтобы как следует рассмотреть бледное лицо, увенчанное повязкой, словно младший дядя — это личное божество.       Очень глупо и самонадеянно превозносить себя к богам, но однажды Люцерис прочитал Книгу Жизни и чуть не сошел с ума, боги не могут покарать его за личный порок.       В конце концов — это всего лишь боги, в конце концов — это всего лишь Люк, и до него никому никогда нет дела. Это хорошо, только младший сын Алисенты не смотрит на него с высока, не взирая на прямое королевское родство, потому что настоящие боги находятся среди людей.       Эймонд чувствует каждой клеткой своего тела холод разряженного воздуха, вдыхать его больно, и каждый вдох разрезает легкие. Холод проникает под кожу и отрезвляет разум. Люк смотрит на жилистые руки дяди и нервно сглатывает скопившуюся во рту слюну. Эймонд блаженно прикрывает глаз и слушает окружающий мир.       — Что ты делаешь? — Шепотом спрашивает Люцерис, боясь нарушить концентрацию.       — Слушаю небо и ветер.       — О чем они тебе говорят, дядя?       — Они говорят, что ты чертовски наивный, племянник.       Ноги уже привыкли к холоду песка, Эймонд переставляет ноги в связке шагов и перекидывает меч в другую руку. Нагретый металл отзывается каким-то внутренним звоном, юноша уверен, что на секунду услышал шепот дракона прямо над своим ухом. Значит он почти сошел с ума. Пальцы ног впечатываются в острые песчинки и тот забивается под подстриженные ногти. Это больно, потому что песок сделан из битого стекла.       Люк сидит и наблюдает за ним, положив подбородок на согнутые колени. Белые волосы Эймонда отливают серебром в свете пробивающегося сквозь туман солнца, они каскадом ложатся на спину и плечи, обрамляя лицо, когда юноша, наконец, замирает. Он кивает в сторону, жестом призывая мальчишку вынести соломенный манекен.       Люк улыбается, предоставленный сам себе под началом дяди он впервые чувствует себя взрослым. Колючий песок нагревается под лучами солнца, разрывающими туман в клочья. Эймонд бьёт манекен наотмашь, отскакивает в сторону и с закрытым глазом отрубает соломенную голову. Мальчишка вздрагивает, потому что все происходит слишком быстро, оскрие клинка направлено прямо между его бровей и опасно блестит.       — Я где-то слышал, что после смерти воина его душа вселяется в меч, — неуверенно шепчет Люцерис, едва шевеля губами, — это произойдёт, если окропить сталь кровью.       Эймонд прижимает острие к нежной коже, слегка надавливая, улыбается. Тонкая струйка крови стекает по носу, попадая на иссохшие губы. В свете солнца его глаз кажется похожим на бушующий бездонный океан.       — Прекрати трястись, это всего лишь кровь. — Он разочарованно хмыкает.       Люк не сводит глаз с расслабленного лица, мысленно надеясь, что чужая рука дрогнет и, наконец, избавит его от всепоглощающей вины: смотреть на шрам над левым глазом просто невозможно. Горло разрывается от тысяч осколков слов, оказывается, время лечит ровно настолько, чтобы забыть насколько это страшно.       Но рука не дрогнула, потому что так было правильно. Клинок с успокаивающим шелестом вонзился в песок возле его ног.       «С такой дорогой сталью нельзя так обращаться» — думает мальчишка, стараясь вытереть кровь со лба, но по итогу размазывает ее по лицу. Юноша напротив него звонко смеется, на застывшее в межвременье лицо постепенно возвращаются краски.       Все-таки Люк правда очень наивный и глупый, раз продолжает смотреть на Таргариена снизу вверх, задирая голову к небу. Мама говорит, что воин, способный в полной мере созерцать небо — воин, способный приручить и оседлать дракона — воин, знающий цену вечности. Мама не могла ошибаться, но сейчас Люк чувствует, что вечность рассыпается под его холодными пальцами.       — Тело — это всего лишь сосуд для души. — Продолжает юноша, присев напротив, чтобы их лица были на одном уровне, — Душа — это всего лишь бесформенная оболочка твоего разума. Твоя душа — это твой огонь. Раны на теле зарастут, шрамы на душе всегда будут с тобой, потому что это твой страх.       — Я тебя не боюсь.       — Правда? Тогда бойся смерти, потому что я тоже ее боюсь. Бояться вместе не так страшно.       Он срывает повязку одним легким движением и благоговейно шепчет:       — Я почти не вижу смерть, но чувствую ее кожей. Иногда это даже приятно.       Лазурный сапфировый глаз красиво мерцает и переливается в солнечном свете, Люцерису хочется потрогать фарфоровую кожу и красивый камень, вставленный в глазницу.       — Научи меня держать меч. — Просит Веларион, сцепив пальцы в замок. Он не имеет права просить о большем, — Просто держать, чтобы рука предательски не дрожала. Я не прошу тебя научить меня убивать.       — Потому что у тебя не получится. — равнодушно заключает юноша, лицо его отражается в начищенной стали. — Ты слишком хороший, чтобы убить человека.       Он не говорит: «я не хочу», он не говорит: «нет», это заставляет Люка думать, что Эймонд на самом деле не против.       — Я буду защищать тебя на войне.       — Ты всего лишь мальчишка.       — И ты туда же?!       — Никто не должен воевать, — отвечает юноша.       Люк понимающе мычит. Он об этом не подумал, но мама говорит, что война между драконами — самая кровопролитная и всеразрушающая война. Эймонд величаво подает руку Люцерису, помогая встать, нарочито серьезным тоном продолжая, хитро сощурив глаз:       — Но я так уж и быть, научу тебя держать меч и паре приемов, — едва сдерживая улыбку, Таргариен дополняет, — исключительно в пределах самообороны, конечно. Не хватало, чтобы ты кого-нибудь заколол.       — Эймонд! — смеется Люк, воодушевлённо вскакивая с места, — Ты же знаешь, что ты самый лучший дядя на свете?       — Узнаю, если ты опустишь слово «дядя», — говорит юноша, вынимая меч из песка. — А теперь становись в стойку.       Тонкий луч, отраженный от поверхности клинка, оставляет на лице яркое обжигающее пятно. Если повернуть меч, луч света нырнет в белый стеклянный песок и отразится от его поверхности сотнями тысяч солнечных зайчиков.       Теперь мальчишка знает, что падать в бесконечность можно даже твердо стоя на ногах, потому что от бесконечной игры света невольно начинает кружиться голова. Эймонд подхватывает его сзади за локти, помогая опереться:       — Люцерис Веларион, храбрый рыцарь и драконий всадник Семи Королевств, голова пошла кругом от таких по истине головокружительных успехов?       — Теперь мы сможем драться плечом к плечу и я смогу тебя защитить. — Улыбаясь, повторяет Веларион, словно молитву. Эймонду кажется, что он, наконец, смог обуздать огонь.