Lacrimæ, sanguis et flamma

      — Вот, — Леа, тряхнув буйством непослушных кудряшек, с гордостью продемонстрировала Рану перевязанный за уголки носовой платок, в котором радостно звякали монеты: десять золотых и четыре серебряных. — Это я сумела накопить за месяц и выспросить у отца.       — Отлично, — Ран в ответном жесте выудил из кармана штанов небольшой коричневый мешочек. — Твоих денег хватит на месяц проживания. А моих — на три. Давай я сосчитаю…       Леа, прикусив губу, смотрела на то, как Ран внимательно пересчитывал монеты, прикидывая, сколько дней они смогут прожить на них прежде, чем найдут работу. Его глаза горели возбуждением, с губ не сходила улыбка, руки были в постоянном, слегка нервном движении — не нужно было сильно думать, чтобы понять: он счастлив. На протяжении месяца их отношений он не переставал говорить о своих планах, которые, к ее удивлению, без труда осуществлял. Ран с раннего утра до позднего вечера трудился на полях фермера, который жил в соседнем городке, и получал за тяжелый труд неплохие деньги, которые не тратил даже на еду — копил. Леа, зная упрямство друга, — и уже возлюбленного, — брала эту часть его жизни в свои руки: украдкой сбегала из дома, покупала свежие продукты и готовила ему поесть. Полукровки были намного выносливее обычных людей, и в еде Ран мог не нуждаться несколько дней кряду, что он ей и повторял из раза в раз. Но Леа совсем не могла жить с мыслью о том, что он, по вечерам после тяжелого рабочего дня совсем ничего не ест. А жалкие отговорки о том, что там его кормят хлебом и молоком, лишь сильнее распаляли ее желание быть рядом с ним, заботиться, оберегать и баловать, как капризного ребенка.       Это было действительно прекрасно: стоять за столом, нарезать овощи для рагу, представляя украдкой, что они уже женаты. Она ждет его после работы, прибрав дом, накипятив воду для ванны и приготовив ужин, в красивом платье и с улыбкой на лице. Потом, после ужина и мытья, они сидят возле горящего камина — она читает ему вслух романтичную книгу, пока он, вслушиваясь в слова, играется с ее волосами или поясом платья. Затем они лежат в теплой постели после вечерней прогулки и тихо засыпают, согретые теплом друг друга...       — Эй, — чужие пальцы осторожно коснулись ее подбородка, рассеивая грезы. Сморгнув сладостную задумчивость, Леа заправила прядь воздушных волос за ухо в неловком жесте и подняла застенчивый взгляд на Рана. Тот смотрел на нее внимательными глазами. — Что-то случилось?       Она нервно облизнула губы, стараясь держать себя в руках.       — Да.       Получилось хрипло. Это было бы даже соблазнительно, если бы Ран понимал ее настрой.       — Расскажешь? — взгляд сиреневых глаз стал напряженнее и острее.       Леа, сомкнув пальцы на расстегнутом вороте его рубахи, прошептала изнемогающе:       — Да. Знаешь... Я до жути хочу тебя поцеловать.       — У вас, в этой дыре Гибли, принято спрашивать разрешения поцеловать? — голосом, полным явного облегчения, поинтересовался он, заставив Леа мысленно возмутиться: неужели Ран настолько непробиваемый?! Она ожидала, что он после этой фразы сам повалит ее на землю и начнет расцеловывать с головы до пят. — И это еще мы — варвары?       Варвар здесь только ты, — подумала она раздосадовано, задумчиво жуя губу, и ответила гораздо прохладнее:       — Нет, не принято. Просто я не могу просто так взять и поцеловать тебя.       — Но мы же это уже делали, нет?       — Это делал ты или мы — вместе, — Леа, еле сдерживая возмущение, начала объяснять: — Но не я. Я много раз хотела поцеловать тебя, как в самый первый раз, но у меня почему-то не получается. А ты… сейчас хотел…       — Сейчас получится, — прервал Ран. — Можешь поцеловать. И когда снова захочешь поцеловать меня, пожалуйста, делай, а не спрашивай, идет? Как в тот раз.       — Почему?       Он коротко засмеялся, цепляя пальцами кудрявую прядь волос, потянул на себя и прошептал прямо в ее кроваво-алые губы:       — Так неинтересно.       — А-а-а-а-а…       Леа, поняв, что бороться с его обаянием бесполезно, подалась вперед и несколько раз неловко и мокро чмокнула Рана в приоткрытые губы. Получилось торопливо, громко, смазанно — щеки, припудренные румянцем, теперь все горели от смущения и распирающего внутренности чувства счастья. Лицо напротив оставалось такие же мраморно-белым, как и обычно, только глаза ярко сверкали, выдавая внутреннее довольство.       — Видишь. Не умерла же, —       самодовольство, плещущееся в его голосе, заставило закатить глаза.       — Да, но мне все равно страшно неловко, — накрыв ладонями щеки, пожаловалась Леа. — Я столько раз хотела это сделать, а сейчас даже не верится, что ты... Тоже меня любишь.       — Я влюбился в тебя практически сразу же, — Ран, уже собравший все монеты в один мешок, развалился на траве, подложив руки под голову. — Наверное, спустя полгода после нашей первой встречи.       — Правда? — Леа заинтересованно склонила голову к плечу. — С тех самых пор?       — Ага. Но понял это позднее. Однажды вдруг почувствовал, что хочу всегда быть на твоей стороне и защищать тебя.       — Однажды?       — Лет в шестнадцать, наверное.       — Так долго осознавал свои чувства?! — ахнула Леа, проворной кошкой взбираясь на его живот. Она крепко стиснула своими мягкими бедрами его стальные бока и поправила задравшееся платье. — Как и я!       — Как и ты, — беспрекословно согласился он. — Но я никогда не думал всерьез о нас с тобой. До сих пор не уверен, что я достоин тебя и жизни с тобой. Леа снова закатила глаза, протяжно вздыхая.       — Только идиот может так думать.       — У меня тоже есть гордость, если что.Она до сих пор против того, чтобы лишать тебя нормальной жизни. Ты безумно красивая и способная женщина, Леа. Заслуживаешь...       Леа, проворно наклонившись, заткнула его жарким поцелуем. Совсем уж по-извращенному раздвинула тонкие обветренные губы языком, скользнула им в жаркое пространство чужого рта, вверх по небу. Как и ожидалось, реакция последовала незамедлительная: Ран, стиснув ее талию обеими руками, прижал к себе вплотную, заставил притереться грудью. Мощь драконьего сердцебиения сотрясала не только его тело, но и ее собственное. Она зажмурилась сильнее, изнемогая от тянущего жара в солнечном сплетении, впилась в широкие плечи тонкими пальцами, словно боясь быть унесенной ветром — она начала задыхаться, дрожать от накатившего восторга и щемящей внутренности нежности. Любовь не была для нее отдельным чувством — она вмещала в себя и заботу, и нежность, и жадность, и страсть, все-все-все, что не несло за собой разрушения. Ее любовь кипела внутри белым жаром, текла по венам пузырящейся лавой, топившей грудь до снова сбившегося дыхания.       Это было невероятно.

Так

Восхитительно

И

Прекрасно

Болезненно

      Но она не дала себе утонуть в этом моменте без остатка — мягко, но требовательно отстранилась, и, поняв, что не насытилась, начала жарко расцеловать его лицо, обхваченное ее же ладонями за щеки. Изредка она встречала ответные поцелуи и лишь довольно урчала, потираясь об его нос своим.       От Рана пахло сладким сеном, свежей травой и мускусом, и совсем-совсем немного — кедром.       Так пахнет любовь, — подумала глупое, оставляя последний поцелуй на чужой скуле. Ей все еще не верилось, что она может так открыто выражать свои чувства, а не намекать на них, каждый раз судорожно ожидая насмешки или даже презрения. Она боялась того, что он не примет ее, того, что не получит взаимности.       Но в ответ она получила любовь.       — Заслуживаю всего, чего захочу, — закончила Леа начатую фразу, прыская от вида растерянного лица Рана. — А хочу я только тебя.       — А ты будешь целовать меня так каждый раз, когда я скажу какую-нибудь глупость? — с надеждой спросил он.       — Не-а, — Леа выпрямилась на нем и хитро сощурилась. — Хорошего понемножку, а то еще привыкнешь и перестанешь ценить.       Его лицо стало каменным.       — Тц.       — Не цыкай тут мне, — одернула она, успев соскользнуть с его живота. — Как старик, честное слово.       — Хм.       — Хватит хмыкать!       — Угу.       — И угукать.       — Ага.       Леа жалостливо приподняла густые брови.       — Ты такой же невыносимый, как и в детстве. Трепло.       Ран улыбнулся во все зубы:       — Как и ты. Видишь, мы идеально друг другу подходим.       Она еле сдержала рвущуюся наружу улыбку.              — Пять минут назад ты был иного мнения, Хайтани.       — Твои поцелуи имеют свойство убеждать, Леа. Я готов признать то, что иногда жульничал в соревнованиях по бегу, если ты снова меня поцелуешь.       Распахнув рот от столь шокирующего заявления, Леа выкатила глаза и выпрямилась, насторожившись, словно ищейка.       — Жуль-ни-чал? — по слогам повторила она, и голос ее задрожал от злости. — Как?       Ран, хитро улыбаясь, покачал головой:       — Сначала поцелуй.       Хотелось не поцеловать, а укусить — но Леа все же выполнила его маленькую просьбу: впилась в его губы своими. Он получился тягучим, медленным, нежным, с привкусом верескового меда — таким же хмельным и сладким, невыразимо чувственным. От запаха цветов и тела Рана так восхитительно кружилась голова: Леа спустя минуту уже и забыла о своей злости, полностью отдавшись в плен чужих рук. Хотелось урчать, кататься по земле мартовской кошкой, опьяненной любовью, изнывать от боли в ребрах из-за слишком сильно колотящегося в груди сердца. Сдерживать себя с каждым разом становилось все сложнее и сложнее: ей до белых мушек перед глазами хотелось провести ладонями по голой груди Рана, почувствовать каждую неровность и выпуклость литых мышц, ощутить ритм бьющегося под ребрами сердца, впитать его в себя.       Этот вечный белый жар, бурлящий в их венах жидким стеклом…       Не успела Леа утонуть-захлебнуться в своих слишком смелых фантазиях, как оказалась лежащей спиной на траве — это Ран постарался, не выдержав накала чувств. Теперь он сам поцеловал ее, и сделал это не так уж и нежно. Он кусался, мял ладонями ее раздвинутые в стороны бедра, придавливал своими весом к земле, не давая и шанса на побег. Леа прекрасно понимала, на что это похоже, но…       Она поняла, что не чувствует страха или отторжения.       Только желание, плавящее все внутренности.       — Ран, — выдохнула она скомкано-жалобно, когда он с тихим рыком оторвался от ее горящих алым губ. Теперь пылкость его сводящих с ума поцелуев сыпалась на щеки и шею, с шеи — умасливающей на большее плавностью к стрелам тонких ключиц…       Его пальцы стянули платье с плеч, добрались до лифа, оголяя пышущую жаром кожу прямиком до нежной упругой груди. Леа не сопротивлялась — в этом не было никакого смысла, никакой пользы, никакой нужды. Ей оставалось лишь тихо млеть от горячих поцелуев, которыми одаривал ее кожу Ран, вздыхать торопливо, чтобы ненароком не задохнуться — то есть, безоговорочно наслаждаться происходящим. Назойливые губы иступлено расцеловывали бархатистую кожу грудей, язык мягко скользил по выпуклым розовым соскам, с осторожностью полизывая, лаская, с явным намерением не причинять боль. Голова кружилась, мысли, завихрившиеся в один клубок, не спешили распутываться — для Леа оставались лишь он, она и желание, которое они делили одно на двоих…       — У тебя кожа сладкая, — удивленно пробормотал Ран, проводя носом по линии ключицы. — Так и должно быть у людей?       — У людей — нет, — отрывисто прошептала Леа, удивляясь тому, что смогла понять смысл его слов в своем полубредовом состоянии. — Но я ведь не совсем человек… я — сирена.       — Поэтому и сладкая, — Ран томно вздохнул. — Как камелия.       — Камелия…?       — Такая же красивая.       Леа смущенно зафыркала.       — Все, хватит лить мне сказки в уши, лис! — она уперлась ладонями в широкие плечи и попыталась отстранить его от себя. — Все, на сегодня достаточно. Встава-а-а-а-ай!       — Встаю, — заворчал не без сожаления Ран, одним движением возвращая платье на свое место. Взгляд его выражал крайнюю степень недовольства.       — Ты только что видел мою голую грудь, — Леа обняла ладонями голову, устроившуюся на ее животе. Внутри не переставало требовательно гореть и пульсировать, однако она понимала, что зайти дальше ласк пока еще не готова, да и полноценная любовь полагалась только после брака, — иначе она могла пасть не только в своих собственных глазах, но и глазах Рана. Этого себе Леа не могла позволить. — Это очень плохо.       — Плохо? — переспросил Хайтани, сомкнув ладони на ее боках. — Нам ведь было хорошо, разве нет?       — Было, — Леа согласно кивнула, пока пальцы медленно перебирали пряди длинных черных волос. — Но… а, забудь. Главное, что мы вместе, правда?       — Правда. Я люблю тебя.       — Я люблю тебя. Гораздо больше, чем ты меня.       — Неправда, — возмутился Ран.       — Правда, — заявила уверенно Леа.       — Неправда.       — Правда.       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Да.       — Да.       — Нет… — Леа запнулась, осознав, что ляпнула не то слово из-за его маленькой хитрости, но тут же поняла, что Ран обхитрил лишь самого себя.       — Ты сказал «да» первее, чем я сказала «нет»! Я выиграла!       — М? — он лениво приоткрыл один глаз. — Выиграла? Разве мы соревновались?       Конечно же, ты говоришь это намеренно, — тут же сощурилась Леа. — Если бы ты выиграл, об этом знал бы весь Гибли.       — Нет. Просто я люблю тебя больше, чем ты меня.       — Я останусь при своем мнении, — заключил Ран.       — Вот и отлично.       — Мгм, — согласно протянул он. — Споешь мне, Леа?       Та капризно надула губы.       — Не хочу. Надоели, везде одно и тоже — спой, спой, спой. Надоело.       В груди Рана неожиданно решила встрепенуться ревность.       — Везде? — с нотками злобы переспросил он. — Кто-то еще просил тебя петь?       Ты пела для кого-то другого?       — Несколько торговцев с рынка… — голос Леа оставался недовольным, однако после небольшой паузы он вдруг наполнился странным восторгом и волнением: — Попросили меня спеть. Я и забыла! Они ведь за это дали мне семь золотых! Я оставила их дома под половицей… И знаешь, что они сказали? Совсем забыла тебе рассказать… Быстро встань! Это очень важно!       Ран, кряхтя, нехотя поднялся, выпрямился, посмотрев на нее внимательными глазами, — все внутри него натянулось, точно тетива лука, напряглось в ожидании. Леа же светилась от радости, как начищенная монета, даже руки дрожали — точно замышляла очередное безумство, как делала это обычно.       И хотела вовлечь его, конечно же. И он не особо был против этого, — предыдущая шалость с лошадьми, к его удивлению, легко сошла им с рук.       — Рассказать — что?       — Вчера на базаре я встретила торговца из Гирхарта, — начала жарко рассказывать Леа, взбудораженная и наполненная очень подозрительным энтузиазмом. — Я как раз шла покупать овощи, а он на лавочке сидел, продавал гребни для волос. Его друзья-торговцы уже рассказали ему обо мне… ну о том, что я красиво пою. Вот он и обещал мне несколько гребней, если я спою для него что-нибудь.       — И? — он не верил, что причиной такого настроения были полученные задаром безделушки. — Все дело в гребнях? Если хочешь, я могу тебе купить…       — Да нет же! — Леа схватила его ладони своими и тряхнула головой — кудри упругими кольцами рассыпались по рукам и спине, красиво блеснув жженым дубом в лучах полуденного солнца. — Дело не в этом, идиот. Я спела несколько песен, а потом сказала, что у меня кроме красивого голоса и мордашки есть и другие таланты. Сказала, что умею хорошо шить и лечить людей от недугов. Тогда он прямо расцвел! Сказал, что в их городе умерла целительница, а учеников после себя не оставила совсем, только дом, полный трав, и никто не знает, как лечить заболевших. Сами перебиваются кое-как, путают клюкву и волчью ягоду, представляешь?       Тут и до Рана начало постепенно доходить, что к чему. Он вдруг ясно почувствовал, как и им поневоле овладевает восторг.       — Он что, хочет, чтобы ты стала целительницей в Гирхарте?       — Именно! — восторженно вскрикнула Леа, стиснув его ладони еще сильнее. — Он сказал, что жители будут рады видеть меня. Дом умершей знахарки отдадут мне, едой будут обеспечивать сами местные — кто рыбу, кто мясо, кто овощи… Я спросила насчет свободных домов — и они есть, надо только обратиться к старейшинам и начать работать, чтобы получить один. Там как раз столяр ищет себе помощника, а ты любишь вырезать что-то из дерева… — она полными радости глазами заглянула в его — и встретила там то же самое. Это придало Леа львиную долю уверенности. — И Риндо можно пристроить куда-нибудь, и Серин. Она ведь делает такие красивые украшения… Господин Пьеро сказал, что можно приходить хоть сегодня, хоть завтра! На первых порах мы будем жить на накопленные деньги, а дальше сами начнем зарабатывать… Это…       — Наш единственный шанс на нормальную жизнь, — закончил за нее Ран. Взгляд его был задумчивым и горящим, — он точно обдумывал все их дальнейшие действия вплоть до малейшей мелочи. — Ты такая умница, Леа. Мы… все равно бы не смогли жить в Гибли нормальной жизнью.       — Это значит, что ты согласен? — спросила она с надеждой в голосе.       Он медленно кивнул, начав задумчиво грызть нижнюю губу.       — Да, Леа. Только… Этому торговцу ведь можно верить?       — Он сказал, что я должна добраться до Гирхарта самостоятельно, и не предлагал самому отвезти меня. Значит, господин Пьеро не хотел меня похищать. Да и город славится своим гостеприимством.       — Он ведь на Западе, верно? — светлые брови Рана слегка нахмурились. — Слухи из Гибли о нашем происхождении не доберутся до них?       — Будем надеяться, что нет, — она решила не лукавить и не кормить его ложными обещаниями и догадками. — Просто будем вести себя тихо и дружелюбно, чтобы не привлекать лишнего внимания.       — Тогда косы придется отстричь, — отозвался Ран, высвобождая свои ладони из плена чужих. — И твои волосы тоже. Чтобы нас не могли так просто узнать.       — Не-е-е-е-е-ет, — заканючила Леа, схватившись за голову. Ее тяжелые, крупные кудри были самой большой гордостью, которую она имела. И Рану они безумно нравились… — А без этого никак?       Ран утвердительно кивнул.       — Можно обойтись, но если только мы не сбежим, а просто покинем эти земли, рассказав всем жителям Гибли о нашем браке. Тогда нас никто и не подумает искать.       — Но в таком случае нам придется идти в церковь, — скривилась Леа. — Здешний пастырь придет в ужас, если мы заявимся к нему. Он ведь знает о нашем происхождении и откажется давать благословение. Они все держат нас за нечисть.       Ран тут же помрачнел, — брови нахмурились, тонкие губы сжались в узкую линию, дыхание стало свистящим, тяжелым, — чем снова разозлил Леа, всегда находившую       выход из любой ситуации. Она от всей души пихнула его под ребра кулаком и, удовлетворившись сердитой гримасой боли, предложила:       — Давай лучше просто уедем в Гирхарт и обвенчаемся там в первый же день. Риндо и Серин тоже. Чтобы никто потом не задавал лишних вопросов.       — Ты думаешь, они согласятся? — его голос был глухим и рассерженным. Как же это похоже на него.       — Скажем, что пастырь из Гибли пытался соблазнить… склонить к греху девушку, которая ходила к нему исповедоваться, — не думая, отчеканила Леа. — Что получать благословение от такого человека, как он, равно проклясть самого себя на всю жизнь. Поиграем на самолюбии священника, ничего страшного в этом нет.       Ран сначала помолчал, а потом совершенно неожиданно начал смеяться — от его былой мрачности не осталось и следа. Громко, заливисто, запрокинув голову, как в детстве. Причину такого жаркого веселья Леа не могла понять, поэтому, помрачнев так же, как Ран минутой ранее, выразительно молчала, ни разу не улыбнувшись в ответ на такой невероятный восторг. Он затих лишь спустя минуту, счастливый и оживленный, словно только что разом перебил всех своих врагов. Посмотрев на нее сияющими от смеха глазами, Ран прыснул:       — Только ты можешь придумать на ходу такую глупость. И я почему-то уверен, что она точно сработает.       — Если глупость, то сам придумывай, — вспылила Леа, покрывшись румянцем стыда. — Я стараюсь для всех, вообще-то, а ты меня даже всерьез не воспринимаешь.       — Воспринимаю, только… Мне даже не верится, что все настолько просто.       — Ну, нам еще нужно собрать вещи и подумать, как добраться до Гирхарта — путь до него неблизкий.       — Мы можем поехать на повозке, которая развозит дрова. Обычно она ездит по пятницам.       — Думаешь, они возьмут сразу четыре человека? — усомнилась Леа.       — Возьмут, если сунуть им       побольше золота, — с видом знатока объявил Ран. — Тебя и Серин посадим впереди, а мы с Риндо сядем сзади.       — А пятница, — Леа нахмурилась, напрягая память. — Уже послезавтра…       Неожиданно радость сменилась растерянностью и даже испугом — осознание того, что они могут покинуть родные земли, наконец дошло до сердца, топя его в едкой горечи. Расставаться с домом, пусть и недружелюбным, в любом случае было тяжело. Здесь она родилась, жила, росла, встретила друзей, любовь, взаимность… нашла дело, которым жила, и вещи, которые полюбила. Природа, лошади, река, озеро Серин, их с Раном поляна, пшеничное поле…       Как можно было так просто от этого отказаться? Забыть? Оставить позади?..       — Леа?       В последний раз мазнув взглядом по верхушкам лесных деревьев, Леа посмотрела на Рана — волнение, написанное на его лице, снова выбило почву из-под ног своей искренностью. В это мгновение она поняла, что все будет гораздо проще, чем ей кажется.              Ран — он заменит ей все и всех. В нем будут живы и шепот ветра, играющегося с листьями деревьев, и переливчатая глубина озера, и мерцающая крошка звезд на черном небосводе, и стук лошадиных копыт, и их веселое ржание, и пение птиц, и все-все-все.       Ран — это все, это больше, чем все.       — Послезавтра уезжаем отсюда, — сказал он настолько твердо, что все внутренние сомнения растворились без остатка. — Завтра я пойду договариваться с говнюком Уэбсли о повозке. Потом мы уедем из этой чертовой дыры Гибли, идет?       Леа торопливо кивнула, прикрыв слезящиеся глаза.       — Идет. Завтра я соберу все свои вещи. Их совсем немного. И перестань уже сквернословить.       — А отец?       — Отец уже как три дня гостит у своего брата. Обещал приехать в субботу.       — И ты не будешь по нему скучать? — осторожно поинтересовался Хайтани.       В ответ Леа только пренебрежительно фыркнула.       — Ни капельки. Я даже половину посуды себе заберу и не пожалею об этом.       — Точно, — тут же нахмурился Ран. — Нужно собрать все, что может пригодиться. Одежда, посуда, книги, твои подарки… Что еще?       — Ну мебель же мы с собой не утащим. Может, какая-нибудь мелочовка, как русалочьи ракушки. Значит, все.       — Только нужно обо всем рассказать Риндо и Серин.       — Они не будут против?       — Нет. Риндо пойдет за мной куда угодно, а Серин — за Риндо.       — Тогда не будем откладывать. Расскажем все сейчас, а потом пойдем к нашему озеру, хорошо? Я… хочу напоследок побывать с тобой в этих местах, — она махнула рукой в сторону леса. — А завтра быстро соберем все свои вещи. Я даже успею приготовить что-нибудь перекусить.       Вместо ответа Ран наклонился к ней и мягко поцеловал в лоб.       — Это все так легко решилось…       — Не каркай! Все только начинается, Ран, — Леа вернула ему поцелуй, только не в лоб, а в щеку. — Кстати, ты не должен говорить Уэбсли о том, куда мы едем на самом деле. Скорее всего, нам нужно остановить его на полпути и сказать, что мы хотим попасть на остров Торин через порт Гарден. Это на северо-западе, пятьсот миль до Гирхарта.       Ран, не скрывая своей гордости, поинтересовался:       — Я уже говорил тебе, какая ты умная?       — Говорил. Поэтому вместо этого поклянись, что мы с тобой поженимся, построим себе большой дом и заведем кучу крепких детей. И никогда не будем брюзжать, а то еще разлюбим друг друга.       Ран коротко засмеялся:       — Хорошо. Клянусь. Именно кучу?       — Да. Кучу. Кудрявых, непослушных и…       — Таких же красивых, как их мать.       — Фу-фу-фу, — кончик носа Леа покраснел. — Хватит преувеличивать. Пойдем, расскажем все Риндо.       — Пойдем.

†—⋆˖⁺‧₊♱₊‧⁺˖⋆—†

      Свежий воздух, пронзенный ароматом цветочных соцветий, стал для измученных беготней тел самым настоящим спасением. Он звенел прозрачным хрусталем, щипал разгоряченную кожу едва ощутимой прохладой, играя на зеркальных ощущениях — как обычно, это место было словно вырвано со страниц книги, полной сказок. Леа, расстелив на мягкой, до смешного короткой траве широкую простыню кремового цвета, с улыбкой оглянулась на воду, подернутую мерцающей вуалью пыльцы армерии. Она отливала нежно-зеленым, из-за отражающихся в ней ветвей плакучих ив, и золотистое свечение, витающее на поверхности озера рассеянной дымкой, лишь добавляло развернувшемуся перед глазами виду таинственной красоты.       Это место было их убежищем, пристанищем, самой большой тайной, о которой они не рассказывали никому, кроме Риндо и Серин.       Место, в котором Леа хотела впервые познать Любовь, — не только духовную, но и плотскую.       Хотела, но, к сожалению, не могла. Но если… если вдруг страсть возьмет верх над стыдом, она может согласиться на Любовь.       — Вода как парное молоко, — крикнул Ран, вынырнув из воды. Его черные волосы змейками облепили кожу, местами серебрящуюся чешуей, прекрасно оттеняли белизну безупречного, пусть и прикрытого вязью шрамов тела, а несколько прядей невольно стали новыми витками чудного узора, спрятанного у него под кожей — невыносимо красив. Леа невольно облизнулась, соблазненная на непристойные мысли — благолепие его тела будоражило кровь сильнее, чем яд белладонны. — Такая теплая. Не хочешь искупаться?       — Теплая, потому озеро околдовано эльфами, тупица! — стараясь скрыть волнение в голосе, прокричала в ответ Леа. — Так бы ты уже давно сдох от обморожения.       — Ага. Ну так что, ты идешь? Одному скучно!       — Сейчас, только переодену платье, — она, схватив из корзинки свою одежду, быстро спряталась за мшистым выступом скалы и тут же прислонилась к теплому камню спиной. Сердце в груди билось так, словно трижды сошло с уме и неожиданно возжелало пробить ее плоть своим бешеным стуком. Волнение скручивало кончики пальцев, кололо изнанку кожи раскаленными добела иглами, тяжелело комом в животе — она не знала, куда деть все средоточие безумного вожделения, что ей делать. Так просто… прыгнуть в его объятия? Отдаться в сильные руки? Утонуть в его глазах?       Отдать себя на растерзание?       Сердце в груди сказало ей: почему нет?       Разум в голове шептал: разве он когда-нибудь тебя подводил?       Кровь бурлила в жилах: разве не об этом ты думала столько раз, что и не счесть?       И тогда Леа решилась — быстро стянула с себя летнее платье, необычайно быстро разделавшись со шнуровкой на спине и длинных рукавах, и поменяла его на легкое, тонкое, прозрачное, держащееся на теле лишь благодаря двум тоненьким лямкам. Белое и откровенное, которое, пропитавшись водой, не будет скрывать ни-че-го.       Она дала себе ровно десять коротких секунд на подготовку, которые пролетели как одна, и медленно вышла из-за скалы. Глаза тут же начали выискивать фигуру Рана — тот нашелся между зарослями ветвей ивы, которые кончиками задевали воду. Он легко тряс покрытый узкими листьями побег, срывая с него освежающие капли воды, смешавшейся с медвяной росой и цветочной пыльцой.       Красоту всей живописной картины испортил длинный язык, высунувшийся из широко распахнутого рта, чтобы словить весь водопад сладких капель— так Ран делал с самого детства, говоря, что это одна из его драконьих замашек.       Отвратительно, — скривилась Леа и быстро забежала в воду, чтобы не попасть под его взгляд, который точно не оказался бы целомудренным.       Озеро и правда было теплым и ласковым, как стакан нагретого молока — и все благодаря стараниям эльфов, которые еще давно облюбовали, а затем и вовсе покинули эти места, оставив после себя это дышащее тайнами место. Их волшебство тронуло не только озеро, но и скалы, растения и животных, обитающих в роще Фейри, — вечное цветение, благодать и теплота, которые не теряли своей силы даже суровой зимой. Поэтому одна из самых больших пещер была облюбована настолько, что напоминала маленький дом — в ней жили Ран, Риндо и Серин зимой, прячась от лютых Северных ветров.       Роща Фейри была их маленьким Раем на земле.       Леа, почувствовав, как приятно тяжелеют от воды ее кудри, мягко нырнула, — тело приятно обволокло теплой водой, которая была ей хорошей подругой еще с младенчества. Но она была твердо уверена в том, что даже если бы в ней не текла кровь сирены, она все равно бы любила и озера, и реки, и океаны, и все-все-все, что было связано с разрушительной природной стихией. Ее было невозможно не любить — бесконечную, сильную, своенравную, разрушительную и созидающую одновременно.       Леа очень хотела быть такой же — ласковой и теплой, но прячущей в себе могущественную силу. Она в ней точно жила, но слишком глубоко, чтобы пробудить самой. Поэтому Леа верила, что силы пробудятся в момент опасности и спасут от несчастья.       Леа не знала тогда, как сильно ошибалась.       Когда воздух в легких закончился, она плавно вынырнула на поверхность и потрясла головой, словно мокрая кошка. Ран медленно подплывал к ней, чем заставил Леа напрячься.       — Напился? — она храбрилась решительным тоном только перед самой собой, но предпочитала думать, что ее страха под колючей бравадой не слишком видно.       — На этот раз там оказалось много нектара, — он без прелюдий обвил ее руками и прижал к своему телу. Зарылся носом в шею и пробубнил прямо в мокрую кожу: — Мы долго не приходили сюда. Вот и накопился.       — Жаль, что это наш последний раз, — она тоскливо вздохнула и сцепила руки на его крепких плечах. — Жаль покидать эти места.       — Да, но мы обязательно найдем где-нибудь точно такое же, — чужие губы мягко заскользили по ее ключицам. — Не беспокойся об этом.       Дыхание перехватило — но не от хватки на ее талии. Его слова были тому причиной.       Мы.       Мы найдем.       — Конечно.       Плавать пришлось еще очень и очень долго — Ран, любивший воду не меньше самой Леа, ни в коем случае не хотел отпускать ее от себя. Он плескался, нырял, хватал ее за ноги и тащил на дно, желая напугать. Но Леа не боялась ни глубины, ни воды — она смело ныряла в пучину прозрачной, как стекло, воды, вскидывала голову и видела брезжащее на повержение мутное белое пятно — то было солнце, куском своей плоти выглядывающее из-за верхушек деревьев. Ран во время ее любования пугался, как маленький ребенок — хватал за тонкие щиколотки и запястья, думая, что она так тонет, и с руганью на самого себя и весь мир вытаскивал ее на поверхность, а затем выслушивал ругательства.       Было весело. Странно спокойно. Беззаботно.       Время утекало сквозь пальцы, шурша перламутровой чешуей — и вот уже близилось время заката. Ран решил вынырнуть из воды первым.       — Я хочу есть, — объявил он, схватив ее щеки широкими ладонями. — Ты принесла что-нибудь?       Леа виновато потупила взгляд.       — Только фрукты и кусок хлеба… Я забыла сбегать на базар сегодня…       — Мне хватит и хлеба. Ты ведь сама его пекла?       — Да! — покраснев от радости, воскликнула Леа. Ран обожал хлеб, который она готовила — слегка сладкий, пышный, из перемолотой им же пшеницы, золотистый, как скорлупа солнца. — Сегодня утром.       Он снова разразился смехом, что очень сильно удивило и обрадовало Леа. Раньше от него с трудом можно было дождаться улыбки или ласкового слова, не говоря уже о теплом слове, а сейчас он довольно открыто выражал свои чувства и эмоции — иногда настолько открыто, что она поневоле пугалась и хотела, чтобы вернулся прежний Ран.       Боялась, что это все не по-настоящему, что все это — сладкий сон.       — Ты такая серьезная, — сказал Ран, наконец отсмеявшись. — Для тебя это правда так важно?       Леа возмущенно распахнула красивый рот.       — Правда! Иначе я бы не пришла сюда с тобой…       Спокойствие, присыпанное легкой лукавостью, которое было написано на его лице, смущали Леа до сбившегося дыхания и ярко-алых щек. Даже голос испарился — поэтому она молчала, когда Ран, видимо, уже и позабыв о своем голоде, взял ее за руку и повел к берегу. Молчала, когда он окинул страстным взглядом ее тело, облепленное белым, ставшим практически прозрачным из-за воды, платьем. Когда широко лизнул ее в шею, прочертив линию от яремной впадины вверх до подбородка. Когда прикусил его несильно, но ощутимо, пуская сладостную дрожь по телу.       Когда, усадив ее на покрывало, стянул с себя мокрые укороченные брюки и, прикрыв пах полотенцем, устроился напротив нее.       Когда снова ее поцеловал.       Голос прорезался лишь тогда, когда Ран прямо спросил:       — Ты уверена?       — Я бы не начинала, если бы чувствовала себя неуверенно, — нервно огрызнулась Леа. — Это я должна у тебя спрашивать…       — Я всегда был к этому готов, — сверкнул улыбкой Хайтани.       — И всегда хотел, правда?       — Не всегда.       — Но сейчас ведь хочется? Я… соблазнительна для тебя? Ты ведь хочешь меня?       — Хочу, — Ран подкрепляет свои слова многозначительным взглядом вниз по ее фигуре. — Контролировать себя гораздо сложнее, чем обычно.       — Льстишь мне?       — Да. Тебе хочется льстить. Ты становишься красивее, когда смущаешься.       — Так льсти действиями, а не словами.       Дважды просить не пришлось; Ран, коротко поцеловав ее в губы, скользнул ладонями по точеной талии и добрался до тонких лямок платья. Спустив их с плеч, потянул вниз, ослабляя давление ткани. Леа шумно выдохнула, почувствовав спускающуюся к талии мокрую материю, и прислушалась к внутренним ощущениям. Было страшно — раздеться донага и заняться-этим-самым было намного волнительнее и ответственнее, чем просто дать ему пососать свою грудь. Но и сладко — все тело млело и подрагивало от восторга, начало плавиться, становясь податливым и мягким, как свечный воск, отзывчивым, невероятно чувствительным. Даже малейшее дуновение ветра вызывало особенно сильную дрожь, скатывающуюся с загривка скопом колких мурашек. От этого восхитительного ощущения все мысли в голове смешивалась, булькали кипящей кашей, даруя Рану возможность делать то, что хочется: она не воспротивится, не отстранится, не скажет и слова поперек.       Она вся — с головы до пят, — лишь в его власти.       — Обними меня, — прошептал он ей в ухо, мимолетно прикусив тонкий хрящик.       Леа тут же выполнила его просьбу и спустя мгновение почувствовала, как приятно скользит ее мягкая кожа по его грубой — снова дрожь пробежала по телу, — и теплый летний ветер поощрительно лизнул ее наготу своим мягким шершавым языком. Крупные тяжелые кудри рассыпались по плечам, груди и спине темными завитками, соблазнительно оттеняющими белизну нежного тела, и слабо всколыхнулись, когда она заправила одну прядь за ухо. Крупные капли с них текли прямо на живот, заново увлажняя успевшую подсохнуть кожу.       — Твои волосы, — Ран запустил пятерню в мягкие пряди, слегка сжал у корней на затылке. — Такие красивые. Лучше и правда не стричь их.       Леа капризно надула пухлые губы, уже порядком зудящие от прошлых поцелуев, но уже успевшие соскучиться по новым ласкам.       — Только волосы? — протянула она, упершись ладонями в землю перед своими ногами. — Или еще что-нибудь?       — Ты. Вся.       — Не верю.       Он закатил глаза и цыкнул, поняв смысл ее слов. Не теряя и секунды, прижался к девичьей щеке горячими губами и вновь обнял за талию широкими, слегка мозолистыми ладонями — большие пальцы начали мерно поглаживать ее живот, — и спустился маленькими поцелуями до самых ключиц. Эти жаркие чмоки ощущались настоящими цветочными ожогами, — чуть ли не пузырились, подпитываемые ее розовой кровью, — болезненно-сладко стягивающими кожу, парализующими внутренности медовой истомой. Странный вздох, зародившийся в горле, вылетел наружу отчаянным, протяжным стоном. Леа тут же сцепила зубы, краснея от стыда — она и предположить не могла, что ее тело отреагирует столь бесстыдным образом.       Видимо, поняв ее состояние, Ран прошептал ей куда-то в грудь:       — Можешь не сдерживать свои стоны. Это нормально.       — Откуда-а-а-а-а-а, — невольно пропела Леа, когда зубы Рана сомкнулись на ее соске. — Откуда… ты знаешь?       — Пришлось однажды побывать в публичном доме, — осторожно произнес он, умаслив ее вереницей поцелуев в шею. — Там все женщины стонали.       — И что же ты там делал? — она тут же позабыла обо всем — вцепилась в его плечи сильными пальцами и заглянула прямо в глаза полным яростной ревности взглядом. — Ты же ни с кем не спал?       — Нет, — засмеявшись, ответил он и начал наматывать прядь ее волос на свой палец. — Искал там Грэма, чтобы передать ему одну весточку. И попутно увидел много неприличных вещей.       — Ого, — ее рот красиво округлился. — И как оно там?       — Грязно и похабно. Мерзко, одним словом.       Ран поморщился и снова начал расцеловывать ее кожу, словно пытаясь избавиться от неприятных воспоминаний.       — А девушки там красивые?       — Если и были, то я не заметил. Потому что никогда не смотрел ни на одну женщину, кроме тебя.       — Вот как, — Леа, придержав ткань на талии, оседлала его бедра и медленно провела горячими ладонями по чужой спине.       Сердце в груди пропустило удар — тело Рана было настолько красиво, что внутри опять все сладко заныло, стянулось в один пульсирующий в солнечном сплетении комок, от которого становилось больно, так приятно больно, что даже дышать становилось трудно.       — Я вроде никогда не говорила тебе, какая у тебя мужественна грудь? — разбудив кокетку внутри себя, прошептала томно Леа и взглянула на него из-под пушистых ресниц.       Ощутила, как у Рана перехватило дыхание.       — Я давно мечтала о том, чтобы расцеловать ее…       — Леа, тебе не стоит этого делать, — предупреждающе прошептал он. — Я могу сорваться.       В языческих глазах мелькнул испуг.       — Ладно-ладно, — ее ладони взметнулись вверх в знак капитуляции. — Просто позволь, — пеклыми губами она оставила на его ключицах мазаные, горящие пламенем поцелуи. — Попробовать тебя… Какой ты на вкус…       — Самый обычный, — хрипло засмеялся Ран, и в голосе его Леа уловила напряжение.       Значит, она делала все более, чем правильно.       — Strawberries, cherries and an angel's kiss in spring, — сладким грудным голосом пропела Леа, зная, что Ран понимает ее. — My summer wine is really made from all these things…       — Клубника, вишня и ангельские весенние поцелуи, — с расстановкой произнес он. — Это и есть мое летнее вино. Правильно?       — Почти, — хихикнула Леа. — Клубника, вишни, поцелуи ангела весной — вот из чего сделано мое летнее вино, — недовольно цокнула языком, даже укоризненно. — Язык Богемии сложен, но у тебя хорошо получается его расшифровать. Но нужно обращать внимания на мелочи.       — Я был близок.       — Был. Так вот ты — мое летнее вино, — заявила Леа, хихикнув. — Тебя весной целовал ангел, я знаю.       Утвердительно кивнув, он попросил:       — Спой еще что-нибудь. — Darlin', darlin', darlin', I fall to pieces when I'm with you, I fall to pieces, — прямо ему в губы, опаляя раскаленным дыханием, вкладывая всю тоску прошлого. — My cherries and wine, rosemary and thyme, and all of my peaches are ruined.       — Стой, а почему твои мечты рассыпались?       — Я придумала эту песню еще до того, как мы с тобой… открыли свои чувства, — она легкомысленно пожала плечами. — Думала, что ты не ответишь взаимностью.       — А я думал, что мои чувства очевидны.       Леа в очередной раз забыла от своем возбуждении и вспыхнула искрой синего пламени:       — Неправда! Ты то был чутким, то отдалялся, то вел себя слишком холодно. Я просто думала, что у тебя такое настроение. С детства же у тебя так. Вот я и…       — Как и я, — прервал Ран, лениво играясь пальцами с прядью ее мокрых волос. — Тоже думал, что ты просто… добра, как была добра с нашей первой встречи.       — Это даже смешно… мы столько времени потеряли зря.       — Но у нас впереди целая жизнь.       — Целая жизнь. Тогда отложим это, — она потерлась об его щеку и блаженно вздохнула. — На завтра, как думаешь?       — Ни за что.       Леа, улыбнувшись, поцеловала его, и, почувствовав ответную улыбку, мурлыкнула. Когда Ран опустил ее на мягкую ткань покрывала, она не сопротивлялась и уже не боялась, только изнывала и ждала: ей хотелось-хотелось-хотелось большего, она жаждала этого настолько сильно, что была готова даже снять собственный запрет на проникновение. Ей хотелось его везде — на себе, в себе, под собой, над собой, сзади, спереди, уже совсем не было разницы. Однако краем сознания Леа понимала, что это будет слишком много для них — все еще не связанных брачными узами.       Но еще сильнее она боялась того, что Ран начнет считать ее грязной дешевкой, которая ничем не лучше проститутки из публичного дома.       Но в поцелуях захлебывались все сомнения, все мысли и противоречия — и Леа позволила себе растворится в них, словно пригоршня сахара, брошенная в булькающий кипяток. Вел их обоих теперь один Ран: его длинные, паучьи пальцы, нежно огладив торчащие через ткань одежды тазовые кости, осторожно зацепили мокрую ткань платья, верхнюю кромку белья и начали медленно стягивать с тела. Дыхание сбилось от неожиданности, от страха, от вожделения, от стыда, от смущения, робости, нетерпения, нерешительности, жажды, всего, черт возьми, лишь бы он раздел ее донага и наконец взял.

Глупо

Ненормально

Грязно

Пошло

Безумно

      Но так желанно — так, что становится плевать на все.       — Не трясись ты, — шепчет он, поглаживая ее голые, все еще влажные бедра ладонями. — Ты красивая, Леа. Не смей стесняться себя.       — Я просто, — она невольно сжала колени вместе. — Понимаешь, я хочу дать тебе… больше, но… не могу. Я стану как те девушки…       — Какие? — насторожился Ран.       — Ну… из публичных домов. Если я буду сношаться с тобой до нашей свадьбы… это значит, что я ничем не лучше тех девушек, — выдавив из себя последнее слово, она снова покраснела и попытаясь спрятать лицо в ладонях.       У нее не получилось — Ран перехватил ее тоненькие запястья одной ладонью и с нотками угрозы поинтересовался:       — Не говори, что ты сейчас говоришь всерьез?       Леа брыкнулась, но без особого энтузиазма — сейчас было не то положение, чтобы так выделываться.       — Конечно, серьезно! Ну ты и тупица. Совсем не понимаешь меня?       — Отдалась бы ты мне еще тогда, возле озера, — он накрыл ее щеки своими ладонями. — Я все равно не стал бы считать тебя потаскухой. Никогда. Они и упавшего с твоей головы волоса не стоят. И я говорю не потому, что хочу тебя. Точнее, хочу, но я и до этого хотел. Говоря короче: я не буду ничего делать, если ты не захочешь, хотя мне и хотелось бы… и тем более не буду считать тебя швалью.       — Но я сама этого хочу… — захныкала Леа, положив свои руки поверх его. — И я верю тебе. Это ведь не будет больно?.. — теперь все выглядело так, словно она разговаривала сама с собой: — Но если и будет — плевать. Мне рано или поздно все равно придется… да, я хочу. Прямо сейчас.       Языческие глаза горели такой непоколебимой уверенностью, что Ран усомнился в ней полностью: что, если она так бредит или испытывает его на прочность?       — Уверена? — протянул Хайтани с откровенным недоверием.       — Уверена! — однако вид разъяренного воробушка тут же растворился: теперь Леа походила на зажатого в угол промокшего котенка. — Только… мне Красотка Хилл сказала, что… чтобы не забеременеть, тебе нельзя… Господи, как же все сложно…       — Осеменять тебя, — догадался Ран.       Она вылупила на него свои и без того огромные глаза — от шока, сковавшего ее тело, у нее даже задрожали губы, а прелестная розовизна щек сменилась алыми пятнами злости.       — Боже! — простонала Леа с непомерной обреченностью в голосе — словно сам факт его существования уже был самой огромной ошибкой природы. — Говоришь так, будто мы какие-то животные! Тебе нельзя заканчивать в меня, идиот. Она сказала, что это что-то белое…       — Да-да, — Ран пропыхтел это с явным недовольством. — Мое семя. Нельзя, чтобы оно попало в тебя.       — Так ты… уже? — вышло у нее это не без привычной угрозы, от которой, к счастью, Ран лишь сильнее возбуждался.              — Ну, — он покачал головой, почувствовав, как пах начал неумолимо наливаться кровью. — Я могу делать это и рукой…       — Рукой? — ужаснулась Леа. — Чьей?       — Да своей, — снова жаркая тропка поцелуев от челюсти до ключиц и скатившиеся по телу капли, увлажнившие кожу живота, снова дрожь, снова сорванные вздохи. — Просто сжимаю в кулак и двигаю вверх, потом вниз… ну и когда заканчиваю… то это белое… то есть мое семя выплескивается.       — Как это странно, — запустив пятерню в мокрые волосы, заключила Леа замогильным голосом. — Гадость какая-то.       — Я не удивлюсь, если ты передумаешь.       — Да нет. Просто это сложно так легко воспринимать.       — Сложнее, чем моя чешуя?       — Гораздо сложнее, — заверила Леа. — Знаешь, а ведь у нас будут дети… Странно, правда?       — Странно, — согласился Ран, не переставая покрывать ее поцелуями — хотел размягчить сокрытую под кожей напряженность, обольстить ее, растворить зноем губ.       Просто удобство Леа всегда стояло на первом месте — ничего удивительного, на самом деле, но для него это было самым важным пунктом.       — И мы будем еще много раз делать это? — спросила Леа бойко. От нервов у нее всегда развязывался язык. Даже сейчас Рана это неимоверно смешило, — было до ужаса интересно, что она ляпнет еще, поэтому он торопливо ответил, не давая потерять нить разговора:       — Сколько захочешь.       — Но ведь есть еще много способов.       — Каких? — медленно протянул Хайтани, снедаемый плохим предчувствием.       И оно его, конечно же, не обмануло, потому что в следующую же секунду Леа бесстыже выдала:       — Ну… я могу и ртом…       — Нет! — одернул Ран, стремительно наливаясь жгучим стеснением. И все же не стоило ему развивать этот глупый разговор дальше — даже он сам, будучи мужчиной, все еще смущался таких откровенных вопросов. Леа, конечно же, говорила это не намеренно, под воздействием волнения, — а оно было для нее сродни пьянящему вусмерть вину, — и наверняка пожалеет об этом позже. — Оставь это… на потом.       — Ладно, — оскорбилась она. — Но я люблю тебя.       — И я тебя.       — Я люблю тебя сильнее.       — Это становится очевидным, когда ты обзываешь меня идиотом, — прыснул он и кинул взгляд куда-то вбок. — Или ты просто нарываешься на драку.       Леа тоже повернула голову в том направлении, но ничего необычного не заметила.       — Смотри, — Ран неожиданно дернулся к траве и через секунду показал ей сжатый между подушечками пальцами резной бутон эйхорнии. — Синий, как море. Ты ведь такая оттуда же пришла?       — Может быть, — пропыхтела она в ответ, проводя руками по его предплечьям. — Не знаю, откуда точно, но пришла.       Ран, чмокнув Леа в кончик носа, осторожно положил прохладный бутон на ее пупок, в углублении которого осела крупная капля воды. Под давлением куцого кусочка стебля она вытекла по бокам, тут же осев пленкой влаги на изнанке широких лепестков. Дыхание у Леа замерло где-то в желудке, сердце заглушило свой бешеный ритм, боясь спугнуть красоту застывшего мгновения — оно было слишком сокровенным, слишком прекрасным для нее. Сквозь трепет собственных ресниц она смогла увидеть, как мягко улыбается Ран, рассматривая благолепие ее стеклянного тела, пронизанного тонкими, сияющими золотом ручьями-жилами — точно мрамор, волшебный камень из земель Богемии, о котором слагали целые легенды.       Выдох сорвался с обкусанных губ в секунду, когда Ран, сомкнув обе ладони на ее тонкой талии, раздавил сердцевину бутона большими пальцами и провел ими вверх, размазывая синие лепестки по коже. Влажная кожа не давала трению расщепить всю нежность листьев соцветия, — они легли красивыми упругими дугами, украсив ее тело новой частностью природной красоты. Но одного цветка ему совсем не хватило — он, снова подавшись вбок, схватил из корзинки весь букет собранных Леа цветов и начал безмолвно отделять соцветия от тоненьких стеблей.       Волнение в груди усиливалось, — она и не подумала задавать ему совершенно ненужные сейчас вопросы, чтобы случайно не сбить всю сокровенность, которая витала между ними. Она начала поневоле вспоминать, как Ран плел ей венки, все время норовил сунуть в волосы цветок, как восхищенно смотрел, когда она падала спиной в траву, объятую яркими цветочными соцветиями.       Значит, вот что ему так хотелось — украсить ее тело цветами.       А Ран все продолжал растирать их по ее мокрой коже. Один за другим, он сдавливал сильными пальцами крошечные бутоны флесии, мазал нежно-розовые лепестки дафнии и фэйрили, осыпал крошечными цветами крисалиса. Волосы, рассыпавшиеся вокруг сияющим ореолом, тоже были все в лепестках и листиках. Как и нежные выпуклости красивой крепкой груди, на которой розовели не только зерна бутонов, но и маленькие нежные-нежные соски, вздернутые от возбуждения.       Последний бутон, — это был ярко-синий крокус с полупрозрачными лепестками, — лег ей между губ.       — Так ты похожа на лесную нимфу, — подал наконец он голос, с повышенным вниманием рассматривая распростертое под собой тело, густо усыпанное лепестками мертвых цветов. — Всегда хотел увидеть тебя такой.       — Фу-фу-фу, — она прикрыла ладонью покрасневший нос и сомкнула зубы на кусочке стебля. — Раз я — лесная нимфа, ты — мой верный морской дракон.       — Я буду кем захочешь, — от покорности, звучащей в его голосе, внизу стало влажнее, а в солнечном сплетении сладко-сладко потянуло.       — А ты в последнее время стал нежным, — заметила Леа, с трудом проговаривая слова из-за зажатого между губ бутона. Ран, однако, понял причину — тут же зацепил хрупкое соцветие и устроил его в ложбинке между нежных грудей. — Не похож на себя совершенно.       — Это плохо? — его брови слегка нахмурились.       — Нет, просто не нужно перегибать, — прилетевшая в лоб правда вынудила его улыбнуться. — Лучше скажи… как ты раньше говорил? «Закрой свой поганый рот, ведьма! Кто знает, может ты через слова порчу на меня насылаешь!» — тут она звонко засмеялась. — Ты был безумно вредным ребенком, Ран. А сейчас такой милый. Ужас.       Глаза Рана мгновенно заледенели — Леа даже подавилась воздухом от этой внезапной перемены настроения.       — Я могу стать прежним Раном, если не захлопнешь свой паршивый рот, чертовка. Все-то ты помнишь, незлопамятная.       — Пф-ф-ф-ф-ф-ф, — Леа, уловив во взгляде напротив искорки веселья, заливисто рассмеялась, — точно запела. — Вот ты и вернулся. Добро пожаловать домой.       — Перестань трястись, — возмутился Ран, увидев, что несколько лепестков упали на простыню. — Все испортишь, как обычно.       — Ладно, — полным горячечного нетерпения голосом отозвалась Леа. — А ты… не мог бы уже начать? Я даже начинаю замерзать…       — Вот и не замерзаешь, — он навис над ней, упершись одной рукой в землю над ее головой, пока вторая осторожно гладила напряженное бедро. — Здесь невозможно замерзнуть.       — Я говорю не о теле, — ладони Леа вполне удобно устроились на его широких плечах. — А про сердце.       Пальцы Рана оказались прямо там — где все горело-тянуло-пульсировало от нетерпения. Леа зажмурилась и невольно выгнула спину, ахнув в его приоткрые губы, когда он провел грубыми подушечками пальцев по влажной горячей коже — они совершенно не равнялись с ее робкими попытками доставить себе удовольствие, когда никто не видел. Он точно попадал по самой чувствительной точке, пульсирующей от нетерпения, — от этого россыпь искр на изнанке век, дрожь, змеей скользящая по телу, стоны, вспышками рождающиеся в горле…       Просто потрясающе…       Ран, оставив на ее груди последний поцелуй, мягко устроился между ее разведенных ног — жар разлился по телу медовой патокой, обволакивая каждую частичку тела в мягкий кокон тепла. Сорванный выдох рывком вылетел из груди, когда пальцы уже более настойчиво коснулись ее плоти, начали требовательно поглаживать, раздвигая складки розовой кожи. Было безумно стыдно, но удовольствие перекрывало все смущение и зажатость, дурманя разум ядом белладонны. Леа, чуть приподняв голову, перевела взгляд вниз, туда, где должно было быть самое главное — и ясно увидела, что Ран и там тоже был очень красивым, но самое главное: без пластинок чешуи.       — Все, теперь точно могу, — выдохнула она нервно, когда он коснулся ее лона своим членом. Было горячо до невозможности, и кожа там была мокрой уже не от воды, а от внутреннего жара.       — Что? — облизнув губы, переспросил Ран. Он еще не вошел в нее, предпочтя сначала выслушать все недовольства.       — Выйти за тебя замуж, — объяснила Леа, скользя ладонями по чешуйчатой спине. — Ты говорил, что он длинный, большой и весь в чешуе. Но он… очень даже милый.       Если бы Ран мог покраснеть, он был бы алым, как цветок камелии — в своем же случае он даже слегка посинел.       — Черт… Ты невыносима.       Леа хрипло рассмеялась, но потом ойкнула — он плавно, осторожно заскользил в нее. Чем дальше проникал его орган, тем больнее и жарче ей становилось; острая, колкая боль, зародилась внизу, притупив отголоски удовольствия, — однако она не была невыносимой. Неприятной, да и ощущение давления было довольно необычным, но Леа стоически переносила всю неуютность происходящего. Ее внимание было сосредоточено на лице Рана, тяжело дышащего ей в губы. Дыхание его было свистящим, раскаленным, тяжелым — как он и говорил, контроль в моменты обострения инстинктов начинал слабеть, теряться. Сейчас он и правда походил больше на полукровку, чем на человека — чешуя стала тверже, дыхание — чаще, позвонки торчали жалами и лезвиями сквозь плотную кожу, местами покрытую твердыми пластинами, кровь начала бурлить сильнее.       На миг Леа стало страшно, — но, увидев, что зрачки в глазах Рана оставались человеческими, тут же расслабилась и, зажмурившись, откинулась на собравшуюся складками простыню. Ритмичные движения внутри нее спустя несколько минут перестали приносить боль, — она сменилась на слабое жжение, — что дало ей возможность найти в своем положении удовольствие. Ноги, дрожащие от растяжения, она для удобства сомкнула вокруг его спины, заметив, что такая поза позволяет ей подаваться навстречу Рану. Тот, тяжело дыша, мелко расцеловывал ее лицо, шею, грудь, поглаживал пальцами мягкие бока, растирая по ним остатки лепестков. Поцелуи ощущались на и без того горячей коже кипятком, и в голове у Леа мелькнула мысль, что она вполне может умереть от перегрева.       Но умирала она только от удовольствия. Слабого, выраженного не так ярко, как хотелось бы, но вполне сносного — физического.       Внутреннее же наслаждение было настолько огромным, что никак не могло в нее вместится — и виной тому были прикосновения Рана, его вожделеющие взгляды, пылкие поцелуи, невнятные стоны, свидетельствующие об удовольствии, которое он получал благодаря ее телу, ей самой. Это было намного приятнее, чем испытывать такие ощущения самой.       Все закончилось спустя тысячу поцелуев, сотню сорванных стонов и бессчетное количество прикосновений. Ран, оставив на ее губах быстрый поцелуй, мягко вышел и начал резко двигать рукой — Леа, как подобало истинной леди, не смотрела туда, предпочтя гипнотизировать взглядом, подернутым поволокой, лицо Рана. Вена на его гладком лбу вздулась от напряжения, приоткрытые губы горели, глаза съедали ее покрытое испариной тело.       Капля пота упала с его лба на ее нос ровно в то мгновение, когда горячее семя выплеснулось на гладкий живот, испачкав не только кожу, но и лепестки порванных цветов, которым он был усеян. Леа судорожно выдохнула, задрожала от удовольствия, молчаливо приняв поцелуи, вязью покрывшие ее грудь.       Спустя минуту безответных ласк Ран завалился рядом с ней, дыша так тяжело, словно пробежал от Гирхарта до Гибли без остановки. Леа тут же притерлась щекой об его плечо, невольно охая от тянущей боли между ног — видимо, отголоски случившегося будут преследовать ее остаток дня и ночи. Но на фоне пламени внутренних чувств это казалось мелочью, пустяком, не стоившим и капли внимания. Гораздо важнее было то, что она смогла получить удовольствие и подарить его Рану — это значило, что даже в постельной жизни у них впредь все будет хорошо.       — Эй, ты как? — охрипшим голосом спросил Ран и заглянул ей в лицо. — Тебе понравилось?       — Да, — подавив зевок, протянула Леа и поладила черный узор, обвивший половину его груди. — Было приятно.       — Ты была удивительно молчалива. Я думал, тебе больно.       — Больно было, но еще никто от этого не умирал. А ты? Как тебе?       — Приятно, — скупо ответил Ран и добавил горько: — Тебе не понравилось.       — Начинается, — Леа возвела глаза к небу. — С чего ты это взял?       — Ты была вялой.       — И? Я была вялой, потому что на меня навалилась стокилограммовая туша получеловека-полудракона, потому что это был мой первый раз, и я волновалась, как ненормальная, — выпалила она на одном дыхании. Сердце стучало где-то в горле, готовое вот-вот выпрыгнуть. Ран отлично умел выводить ее из себя одной репликой, из-за чего ее настроение всегда скакало туда-обратно. — А перед этим еще я наговорила кучу ужасного, и мне было невероятно стыдно. Поэтому я решила отдать все в твои руки, потому что ты — ты! — мужчина, а я должна лежать и просто наслаждаться происходящим!       После такой полугневной отповеди Ран ожидаемо заткнулся, однако недовольный вздох все равно вылетел из его груди.       — Повздыхай мне здесь еще, — осклабилась Леа и с видом оскорбленного достоинства высвободилась из чужих объятий. Рука на ощупь нашла в корзинке носовой платок, которым она поспешила вытереть собственный живот. Семя Рана было белым, вязким, густым и, черт возьми, очень обильным. — Все настроение испортил. А так хорошо было…       — Кто кому еще испортил, — прилетело в спину недовольное. — Просто сойдемся на том, что это было приятно. И что мы обязательно повторим.       — Хорошо, — она, оценив его рвение загладить собственную вину, тут же упала обратно ему на грудь и радостно замурлыкала какую-то песню. — Повторим.       — Только вздремну немного, — зевнув, отозвался Ран. Леа этому даже не удивилась: он мог заснуть даже на ходу, если вдруг почувствовал сонливость. — Споешь мне?       — А у меня есть выбор? — обреченно вдохнула Леа, мысленно прикидывая, какую песню можно спеть на этот раз.       — Есть, но будем считать, что его нет, — заключил Хайтани, крепко обняв ее и прижав к груди.       Леа снова закатила глаза и цокнула. Но противиться ему не стала — настроение было слишком хорошим.       — Сквозь тума-а-а-а-ан голос мой простирается-а-а-а-а, — ее сильный голос устремился вверх высокой мелодией, эхом отразился от водной глади. — Словно свет от ночной звезды-ы-ы-ы. Здесь любо-о-о-овь со смертью венчается, сотворяя дожди, лунный мир…       Она пела, убаюкивая Рана, и лишь после того, как он уснул, смогла прикрыть и свои глаза, — они, практически спаянные воедино, растворились в этом мгновении. Леа очень хотелось остановить время, чтобы их тихое счастье никто не смог потревожить, украсть, забрать себе — хотелось, чтобы они жили с ним так что хорошо целую вечность, а может, даже больше.       Тогда Леа еще не знала, что беспощадная Судьба, сговорившись с Богом по имени Время, приближала их обоих к неминуемой катастрофе.