Lacrimæ, sanguis et flamma

      — Ты как?       — Ты задаешь этот вопрос уже в пятый раз, — сказала Леа, стараясь подавить раздражение в голосе. Ее трогала заботливость Рана, но если только она не переходила в назойливость. — Со мной все в порядке.       — У тебя нигде не болит? — не унимался Ран. Он казался по-настоящему взволнованным. Его рука, сжимающая ее ладонь, была холодной и сухой от беспокойства.       — Если будет болеть, ты донесешь меня до дома на руках? — она кинула на него лукавый взгляд, чувствуя, как испаряется зарождающееся под легкими раздражение.       — На спине, — кивнул Ран, задумчиво глядя в закатное небо кроваво-алого цвета. — На руках тебя будет трясти, как мешок.       — Вот и не надо. Слабак.       Леа, пихнув его в бок, резво побежала вперед. Трава под ногами была ласковой и шелковистой, воздух, напоенный вечерней прохладой, мягко лизал щеки и приносил издалека запах цветущей эрики, солнце, уже скрывшееся за далеким горизонтом, осыпало тело прощальными поцелуями, полными теплоты, а птицы, прячущиеся в тени листвы, провожали их гневным чириканьем: по их словам, им обоим будет грозить серьезная опасность, если они сейчас же не уберутся и не дадут им уснуть. Каждый звук, каждое ощущение, каждый вздох этого дивного края были хорошо знакомы Леа; сейчас она внимала этим мелочам с особенной чуткостью: боялась, что тихое, но по-прежнему беспощадное течение времени заглушит в памяти образы ее милой колыбели, смоет все благоухающие цвета мест, которые много лет служили ей утешением. Разлука с родными просторами было худшим наказанием для нее; но гораздо, гораздо ужаснее была опасность навсегда потерять Рана, его любовь, его присутствие в ее жизни.       Будто взвешивая собственные страхи, Леа обернулась на него и почувствовала, как судорожно сжалось сердце в груди; вид беззаботного, счастливого возлюбленного, любовь которого была пределом всех возможных мечтаний, впивался в нее осколками самых разных чувств — от трепетной, практически целомудренной нежности, до первобытного страха, застилающего глаза багряной пеленой. В который раз она поняла то, какой нищенкой была бы, если бы у нее не было Рана, какой бы никчемной и бессмысленной была бы тогда ее жизнь.       Леа остановилась, и, подождав, когда Ран ее нагонит, схватила его за руку и снова побежала вперед. Тепло до боли знакомой словно просачивалось в кровь, пьянило ее — не дожидаясь, когда Ран заметит озорной блеск в ее глазах, Леа как будто нечаянно споткнулась о его ноги и провалилась в душистую траву и потянула его за собой.       Склон, по которому они покатились, был глубоким и мягким — никаких кустарников и грубых уступов, только мягкий, гладкий изгиб, ведущий в овраг, пересеченный тонкой линией тихо журчащего ручейка с прозрачной, как стекло, водой. Люцерны, цветущие в этом крохотном уголке рая, источали еле различимый сладковатый аромат, который знаменовал начало пчелиной поры — сборки пыльцы для цветочного меда. Они лишь немного примялись под весом их тел — сначала горько опустили кудрявые головки к траве, а затем резво вскинули их вверх, будто услышали что-то настораживающее и любопытное для их прекрасной цветочной жизни.       Леа весело рассмеялась, увидев на лице Рана недовольную гримасу, и сжала бедрами его бока — она изловчилась вывернуться и за секунду оказаться сверху него. Это преимущество льстило ее самолюбию, как и недовольство Рана, уязвленного ее очевидной победой.       — Я выиграла! — она игриво взмахнула ресницами. — С тебя наказание.       — Ты толкнула меня, — попытался возмутиться Ран, скрывая за напускным возмущением предвкушение — «наказание», которому могла подвергнуть его Леа, никогда не было ему в ущерб. — Это нечестно.       — Победителей не судят. Тем более, мы никогда не ставили условия на честность.       — Ладно, — неумело изображая неохоту, отозвался Ран. — Что нужно сделать?       — Вот так бы и сразу, — с лучезарной улыбкой Леа возвела блестящие лукавством глаза к небу и прикусила губу — задумалась. — Хочется, чтобы ты сделал что-нибудь... этакое.       — Какое? Хватит говорить как деревенщина.       — Я знала, что ты так скажешь.       — Ну так что?       — Хочу, чтобы ты собрал соты из дупла того дуба, — она указала пальцем в сторону высокого дерева, находящегося в паре сотен метров. — Превратишься в дракона и соберешь мне соты.       — Ну нет, — Ран, приподнявшись на локтях, посмотрел в указанное ей направление и нахмурился. — Они меня покусают.       — И что? Я хочу меда, — лицо Леа приняло обиженное выражение.       Ран, заметив его, тут же позабыл об осторожности.       — Ладно, если ты хочешь, — он торопливо кивнул. — Не обижайся, хорошо?       Леа, не выдержав, прыснула ему в лицо и весело сморщила нос:       — Я пошутила, дурень! А ты сразу поверил!       Ран отвернулся с мрачным, как туча, лицом — настала его очередь злиться.       — Значит, у меня есть над тобой преимущество? — Леа было уже не остановить. — Если я буду на тебя обижаться, ты сделаешь все, о чем я тебя попрошу, да?       Он снова промолчал.       — Или ты боишься, что если я обижусь, то мы больше не будем делать «это»? — Леа, возмутившись на свои же слова, с выражением полного осознания устройства окружающего мира, замогильным голосом заключила: — И все же, вам, мужчинам, только одно и нужно. Увидите юбку — и мечтаете под нее залезть. Залезете однажды, и мечтаете либо оказаться под ней еще разок, либо вообще начать охотиться за другой. Ты меня утомляешь — мне теперь придется следить, чтобы ты не захотел лезть под другую... Хотя, кто ты вообще такой? Это ты не должен смотреть в их сторону, а не я — следить за тобой!       Леа с оскорбительным сомнением посмотрела на Рана, но его беспокойный взгляд, устремленный в сторону дуба, заставил ее позабыть о минутном гневе. Тело его успело наткнуться, словно прут — от привычной расслабленности не осталось и следа. Встревоженная такой переменой, она проследила за направлением его глаз и крупно вздрогнула, за секунду поняв причину настороженности — там, вдалеке, перед темной линией леса поднимался столб черного дыма. Густой и плотный, он был похож на зловещее предзнаменование.       Вдруг виски пронзило ужасающей догадкой.       — Черт, Ран! Там ведь... Там ведь твой дом!       Леа вскочила и, не желая верить в увиденное, повернулась к Рану, все еще сидящему на траве. Ее отчаянный крик при виде его застыл на губах, точно печать. Ран был странно бледен, его губы, посиневшие и стянувшиеся от волнения, что-то безмолвно шептали, глаза горели лихорадочным огнем, будто два кострища — в них плескался перемешавшийся с отчаянием ужас. Оцепенев, он смотрел на густеющий с каждой секундой дым, и тихо, прерывисто дышал. Его невнятный шепот тонул в звуках сердцебиения, заложившего уши — но что-то подсказывало, что ничего связного в нем не мелькало.       Леа почувствовала себя беззащитной, будто в огненном кругу. Она не понимала, в чем было дело: в страхе неизвестности, плохом предчувствии или же в том, что Ран, на которого она всегда рассчитывала и которого считала самой надежной опорой, в один миг лишился своих сил.       Но думать об этом в такую минуту было слишком опасно — как бы ни хотелось, нельзя было забывать о том, что помимо них в том доме могли оказаться Риндо или Серин.       — Ран! — крикнула она, пересилив страх, и вцепилась в его плечи дрожащими пальцами. — Ран, там может быть Риндо! Нужно срочно бежать туда!       Услышав имя брата, Ран словно очнулся ото сна; теперь он смотрел на нее — так же беспокойно и отчаянно, но уже осмысленно, давая понять, что короткое оцепенение его отпустило.       — Я чую... Я чую огонь.       После его слов Леа заметила, что зрачки его чуть сузились — видимо, то был зов стихии, волнующий его драконью кровь, который и парализовал его на время.       Однако ей не пришлось повторять дважды. Поднявшись, Ран рванул в сторону пожара; Леа, не оставая, следовала за ним. Ее душил страх, но не покидала надежда: вдруг, горит не дом Рана, а какая-нибудь старая пустующая хижина? Или пусть даже горит их дом, пусть этот чертов пожар вызвала неосторожность Риндо, а не чужое вмешательство — ведь несмотря на все планы и мечты, Леа ни на секунду не забывала, что для жителей Гибли они оставались врагами, с которыми хотелось расквитаться.       Не было никаких уверений, что они однажды не решились бы напасть на них исподтишка. Но и на такое открытое противостояние жители вряд ли были способны: страх перед неизвестным, которые сдерживал их столько лет, все еще был огромен — они не совладали бы с ним так просто. Была нужна либо очень серьезная причина переступить через собственный ужас перед чернью, которую они с Раном никогда им не давали, либо же... у них было что-то, что могло противостоять их силе — или ослабить ее.       Ведомая плохим предчувствием, Леа поравнялась с Раном и, задыхаясь, крикнула:       — Прошу тебя, будь осторожен! Я чувствую... есть что-то, что дало им смелость на нас напасть!       Ран только кивнул, ускорившись.       — Если там не будет Риндо... побежим к Озеру Грез! Там они нас не достанут!       Вместо ответа он перехватил ее ладонь и до боли сжал — показывал, что они вместе. Леа, совсем немного успокоенная этим жестом, постаралась не отставать от него.       Постаралась сохранить в себе надежду — но она рухнула, разгромленная, стоило им выбежать из опушки на узкую тропинку, змеящуюся прямо к дому Рана       Алые ленты неистового пламени обагряли синь ночного неба, еле тронутого россыпью полупрозрачных звезд — оно сиротливыми лоскутами выглядывало из-за черной завесы удушливого дыма, тугими клубами уходящего вверх. Снопы искр взрывались тут и там, трещали, шипели и шкварчили, сыпались на траву, подпрыгивали, точно кузнечики — и превращались в пожирающий все на своем пути огонь.       Зрелище, развернувшееся перед глазами, обжигало не только кожу — жаром, но и сердце — жгучей, невыносимой болью. Это был маленький, покосившийся домик, в котором им вчетвером было тесно, но зато всегда тепло и уютно. В нем они росли, ссорились, мирились и влюблялись, в нем Леа находила приют, когда собственный дом казался сырой холодной могилой; радость, когда любимый человек, ворча, с удовольствием ел приготовленную ею еду; счастье, когда она засыпала с ним в обнимку. Стены, хранящие в себе их радостные крики, сейчас трещали и рушились, хороня под собой остатки детских голосов; крыша, защищавшая их от непогоды, проваливалась и таяла, будто никогда и не оберегала их от ненастья; крыльцо, на ступеньках которого так любил сидеть Риндо, уже полностью было съедено беспощадной стихией.       Леа смотрела на дом своего детства и тихо плакала, кусая губы от разрывающей внутренности боли. Не так она хотела покинуть Гибли и свой дом, не такой разлуки она ждала. Они бы оставили этот дом, покинули бы его на время — но лишь для того, чтобы когда-нибудь вернуться обратно. Ран вопреки всему любил это место, которое оставила ему мать, Риндо — тоже. Дом, который ждал бы их всегда, если бы им некуда было идти. Дом, в котором рос Ран, ее сердце и плоть, ее разум и душа — исчезал прямо на глазах, унося с собой года их жизни, медленно, мучительно умирал, крича от невыносимой боли.       Кричало и сердце в груди — от горя и от ярости, которая обуревала ее с каждым мгновением все сильнее и сильнее.       Ран, будто прочтя ее мысли, медленно обернулся. Его лихорадочный, полный кровожадности взгляд оттеняли алые всполохи, делая его безумнее и жестче, чем он был на самом деле. В ином случае Леа бы испугалась, попробовала бы вернуть рассудок опьяненному жаждой расправы разуму — но не сейчас, когда собственное сердце обливалось кровью и желало отмщения. В это мгновение она с ужасающей ясностью понимала, что поддержит его в любом решении, даже самом жестоком и несправедливом — даже пусть потом и пожалеет об этом.       Разве было важно то, что будет потом? Их надежды на лучшее тоже горели, готовые исчезнуть, превратиться в седой пепел и развеяться по ветру — так, будто их никогда не существовало. У них снова отняли то немногое, что делало их счастливыми, снова показали, какая реальность их окружает. Неужели после всего этого они снова должны были смириться с таким течением жизни и снова попытаться бежать?       Сколько еще им нужно бегать, чтобы наконец обрести желанный покой?       — Они сожгли дом, Леа, — холодный, как лезвие, голос Рана раздавался в голове ужасающе четко. — Всего лишь один дом, Леа. Это мелочь, на самом-то деле. Полусгнившая развалюха — что с нее взять, правда?       Будто в доказательство своих слов он смерил кострище презрительным взглядом. Тихая ярость, затаившаяся на дне его сузившихся зрачков, нетерпеливо ждала своего часа.       — А я сожгу их дом — тоже один, — продолжал Ран. — Новый, красивый, с садом и дорожкой. Такой, какого у тебя и у меня никогда не было. А потом еще один, и еще... Их обожаемую церковь, потом конюшни, ферму... Я сожгу весь их чертов Гибли, а они... Всего лишь один жалкий домишко!       Леа слышала и не слышала его: странное состояние, похожее на нетерпеливое ожидание, овладело ею с головы до ног. Хоть слова Рана не пробудили в ней привычного милосердия и осторожности — он, напротив, еще сильнее распалил кипящий в груди гнев, — но внимать им она тоже не спешила. Тело разрывала дрожь, вызванная неизвестным внутренним противоречием, сокрытым под пластами чувств, слишком тяжелыми и плотными, чтобы быстро пробиться сквозь них истошным криком.       Когда он достиг разума, было слишком поздно: стоило Леа услышать его и понять, что все происходящее являлось не местью, а ловушкой, перед ней упала связка веток, покрытых коричнево-красными листьями. За мгновение она поняла, что видит перед собой ветки с кустарника бермудской красавки, но даже оно было слишком длинно — подпаленная искрами трава загорелась, а затем взорвалась с шипучим треском.       Ран, чутье которого никогда не подводило их обоих, быстро рванул назад и, обняв ее со спины, повалился на землю, чтобы острые листья не смогли впиться в ее тело. Но опасность таилась не в них, и Леа это знала. Однако с ее губ так и не сорвались спасительный слова, ведь дым от жженой красавки уже проник им в легкие: задохнувшись на полуслове, Леа ничком свалилась на землю, конвульсивно дергаясь от острой боли, пронзившей ее тело насквозь, будто шпилем. Сильнее всего она терзала горло, в котором находилось средоточие ее волшебной силы сирены — чарующий голос, способный околдовать человека. Колдовской дым иссушал эту силу, вытягивал из нее магию и превращал в обычную смертную — жалкую, беспомощную и уязвимую.       Немногие знали о том, что любую нечистую силу можно победить одним-единственным способом: поджечь бермудскую красавку, растущую только на землях Бермудского аббатства — дым от его ветвей был способен ненадолго усмирять волшебные силы, истончать их, превращать в пустоту. Добыть ее было нелегко — но жители Гибли как-то исхитрились.       Леа, корчась на земле от ужасающей боли, не способная выдавить из себя даже звука, в который раз осознала, как сильно она ненавидит жителей этой маленькой облезлой дыры под названием Гибли.       Но даже в агонии боли ее тревожили мысли о Ране. С трудом подняв трясущуюся голову, она нашла его обезумевшими глазами — и дрожь забила ее ослабшее тело сильнее прежнего.       Рану было в разы хуже — он не просто бился в конвульсиях, он трясся, как заведенная игрушка, плюясь синей кровью и рычал больше от ярости, чем от боли. Его глаза страшно выпучились, вены на лице и рвущих траву ладонях вздулись так, будто были готовы лопнуть, бледная кожа обрела фиолетовый оттенок. Казалось, что он вот-вот испустит последний вздох и навсегда покинет ее.       Объятая первобытным ужасом, Леа попыталась дотянуться до него трепыхающейся ладонью. И снова скручивающая позвоночник боль пронзила тело копьем о двух концах — один был нагрет до белоты, другой же звенел от холода, и каждый из них терзал тело невыразимой мукой. Но Леа не хотела умирать, не прикоснувшись к нему в последний раз; рывком, стоящим ей огромных страданий, она добралась до Рана и легла к его лицу своим, попыталась перехватить его ладонь.       Старания не прошли даром: сквозь пелену ярости и отчаяния она увидела мелькнувшее в его глазах узнавание и облегченно выдохнула, чтобы снова сжаться в судороге боли. Однако присутствие Рана как будто смягчило мучения, лишило их того неистовства, которое проникало под мясо, прямиком в кости, сделало их терпимее.       Так умирать было спокойнее — вместе, рядом друг с другом, и плевать, что по-собачьи.       Предчувствие, терзающее Леа, не обмануло ее: сквозь шум сердца в ушах и тяжелые хрипы Рана точно доносились звуки чьи-то тяжелых шагов — трех или четверых людей. Они держались поодаль, наблюдая за ними, и о чем-то переговаривались. Тратя на усилия последние крупицы своих сил, Леа прислушалась к голосам, смешавшимся в один:       — Смотри... хорошо... знать, как воровать... за девку... голос будет забавлять. А пацана.... там будет нужен. На войне такие... на вес золота. Будем... до ярмарки... посмотрим, что и как...       Даже проваливаясь в бездонную яму небытия, Леа все-таки смогла различить слова, доносящиеся словно с другого конца света — и даже понять, кому принадлежал один гадкий прокуренный голос.       Фермер Бруно, который держал лошадей в неволе — это был он. Которого они обокрали: видимо, та шалость все-таки не сошла им с рук. Взор снова упал на мучившегося от истощения Рана, на его полные беспомощности глаза. Все в ней при виде этой тихой, отчаянной ярости задрожало, вскипело и забурлило — вынести его взгляд было невозможно.       Леа почувствовала, что ненависть в ней становится сильнее, крепнет, медленно пускает в сердце тугие корни. Она ей не противилась, не пыталась задавить, как бывало прежде — этого нельзя было допустить. Самый родной и близкий ей человек сейчас корчился в муках, распростертый по земле, точно какая-то тварь, страдал вдвое больше ее самой. Черта, которую нельзя было пересекать, была ими пройдена — и Леа знала, что не успокоится даже после смерти, пока не расплатится с ними.       Была ли эта жалкая предсмертная агония лишенного воли человека или настоящая ярость, она не знала — это было и неважно. Все в ней противилось, отвергая такую низкую участь; это, наверное, и помогло ей удержаться от беспрекословного принятия собственной смерти. Жгучие мысли о мести не отпускали Леа до тех пор, пока разум не погрузился в липкую, как болотная топь, темноту.