Lacrimæ, sanguis et flamma

†—⋆˖⁺‧₊♱₊‧⁺˖⋆—†

      Леа грубо выволокли наружу. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пропитанный запахом прелой листвы, болотной сырости и чего-то еще, гнилостного, отвратительного, похожего на перегнившие животные отходы. Желудок сжался в тугой узел. Леа не сопротивлялась — она не могла. Тело одеревенело, мышцы отказывались слушаться, мысли спутались в один липкий, тягучий ком, который невозможно было распутать. А сердце… сердце разрывалось на части, ведь где-то там, сзади, в этой проклятой телеге, остался Ран.       Ран.       Она не оглянулась. Боялась. Знала: если увидит его еще раз — в веревках, с кляпом во рту, с глазами, полными отчаяния и любви, — то закричит. Завоет по-звериному, начнет вырываться, кусаться, царапаться, и тогда ее просто убьют. Или оглушат. Или свяжут еще сильнее. А ей нужно было жить. Жить, чтобы сбежать. Жить, чтобы найти его. Жить, чтобы отомстить.       Жить.       Леа повторяла это слово про себя, как молитву, — это была единственная нить, которая связывала ее с рассудком. Она вцепилась в нее и держалась. Держалась из последних сил, которые таяли с каждым шагом, с каждым вздохом, с каждым оглушительным ударом сердца.       Не сейчас. Не сейчас. Потом. Я успею сойти с ума потом.       Ее тащили двое мужчин — один справа, держа за локоть, второй слева, с силой сжимая ее тонкое плечо — кости, казалось, готовы были хрустнуть от этой хватки. Пальцы у них были грубыми, мозолистыми, с длинными грязными ногтями, которые впивались в кожу даже сквозь ткань платья. Леа чувствовала, как они сжимаются каждый раз, когда она спотыкалась — а спотыкалась она часто, — и каждый раз боль вспыхивала с новой силой и глаза наполнялись слезами.       — Шевелись, — рявкнул тот, что справа. Он дернул ее за локоть, и Леа вскрикнула — тихо, сдавленно, — но тут же прикусила губу. — Ты, тварь, не на прогулке!       — Да оставь ты ее, — лениво отозвался второй. Голос у него был тягучий, с присвистом, словно у него не хватало нескольких зубов. — Видишь, еле ноги таскает. Дурман еще не выветрился. К утру оклемается.       — К утру нам уже деньги нужны, — огрызнулся первый. — Сказали — доставить в целости, значит, доставим. А она если помрет по дороге — кто платить будет?       — Не помрет. Живучая, как кошка. Глянь на нее — худая, а кости крепкие. Такие живут долго.       Мужчины засмеялись — мерзко, раскатисто, с каким-то животным удовлетворением. Леа почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от холода, а от омерзения. Она опустила голову, уставившись себе под ноги, и заставила себя не обращать внимания на чужой смех, не вслушиваться в слова, не представлять, что с ней сделают эти люди, когда получат свои деньги.       Я не игрушка. Я не вещь. Я — человек.        Но для них — товар. Красивая безделушка с чарующим голосом и хорошенькой мордашкой.       Желудок снова скрутило, и Леа едва сдержала рвотный позыв.       Вокруг было темно. Леа не видела ничего — ни дороги под ногами, ни деревьев по сторонам, ни неба над головой. Только смутные, размытые силуэты, которые возникали и тут же исчезали, стоило попытаться сфокусироваться на них. Где-то вдалеке, у самой кромки леса, плясали оранжевые пятна факелов — несколько штук, не больше. Их слабый, дрожащий свет едва пробивал густую пелену тумана, стелющегося по земле.       Туман был везде. Он обволакивал, душил, забирался под одежду, оседал на коже липкой холодной влагой. Леа казалось, что она бредет сквозь молоко — густое, непроглядное, вязкое, которое замедляло каждый шаг, каждое движение, каждый вздох. Волосы отсырели, тяжелыми сосульками повисли на плечах, и каждый раз, когда ветер касался их, Леа вздрагивала от неприятного, липкого ощущения.       Она не знала, куда ее ведут. Не знала, сколько времени прошло с тех пор, как ее вытащили из фургона — минута, десять, час. Не знала, далеко ли они отошли и есть ли вообще шанс когда-нибудь вернуться. Все смешалось в один бесконечный кошмар, из которого нельзя было сбежать.       Ран. Ран. Ран.       Мысль о нем обжигала, словно огонь. Леа зажмурилась, и перед глазами снова встало его лицо — бледное, изможденное, со страшными синими венами под кожей, с глазами, полными ужаса и любви. Она видела, как шевелятся его губы, беззвучно произнося ее имя, как дергаются связанные руки, как напрягается каждая мышца в отчаянной, бесполезной попытке освободиться.       Я не смогла его защитить. Я не смогла. Он там, один, связанный, отравленный, а я здесь, и я ничего не могу сделать. А ведь все это из-за меня… Если бы я только не сказала ему об этих лошадях…       Сердце сжалось в груди так сильно, что стало трудно дышать. Леа закусила губу до крови — соленый вкус тут же заполонил рот, — и заставила себя сделать вдох. Глубокий, ровный, успокаивающий.       Не сейчас. Сейчас нельзя. Сейчас нужно думать о себе. О том, как выжить. О том, как сбежать. Потом — все потом. Сначала — жить.       Она бы хотела вырваться. Прямо сейчас. Рвануть вперед, в эту черную, непроглядную тьму, бежать, не разбирая дороги, пока ноги не откажут, пока легкие не разорвутся и сердце не остановится. Но интуиция — та самая, звериная, доставшаяся от матери-сирены, — шептала ей совсем другое.       Не сейчас. Не здесь. Ты далеко не убежишь. Они догонят. Они сильнее. Они убьют тебя. Или сделают что-то похуже.       Леа знала это. Чувствовала каждой клеточкой тела и каждым волоском на коже. Если она попытается бежать сейчас — ослабленная, отравленная, едва стоящая на ногах, — ее поймают в первые же минуты. А потом… потом она даже не хотела думать, что будет потом.       Поэтому Леа не сопротивлялась. Шла, спотыкаясь, иногда падая на колени, но каждый раз поднималась и снова шла, повинуясь грубым рукам, которые тащили ее вперед. Повинуясь судьбе, которая в очередной раз решила посмеяться над ней.       — Говорю тебе, у старой мельницы встреча, — донеслось слева.       — Да знаю я, знаю, — ответил прокуренный голос справа. — Ты дорогу-то не забыл? А то в прошлый раз чуть в болото не угодили.       — Забыл? Да я там в молодости каждую ночь гулял. Бабы оттуда — сказка. Одна была — блондинка, грудастая… Эх, жаль, муж у нее оказался ревнивый.       — Помолчи, — оборвал его третий голос — сзади, которого Леа раньше не слышала. Видимо, замыкающий. — Не о бабах сейчас речь.       — А о чем? — лениво поинтересовался первый.       — О монетах. О деньгах. Эта мразь, с которой встреча назначена, опаздывает. Долго ждать будем?       — А куда мы денемся? — ответил прокуренный. — Не упускать же такой шанс. Сказали — ждать, значит, ждем.       — А если не придет?       — Придет. Куда он денется? Такие, как он, всегда приходят. Женщин много не бывает.       Мужчины снова засмеялись. Леа передернуло от этого смеха — гадкого, масляного, предвкушающего. Она опустила голову еще ниже, пряча лицо в тени, и заставила себя не слушать. Но слова все равно лезли в уши, впивались в мозг раскаленными иглами.       — Ты про то не забудь, о чем просили, — снова заговорил прокуренный. — Чтобы не упустить мешок.       — Да помню я, помню. Скажем, что девственница, что с бабкой жила, что никто к ней не прикасался.       — И про то, что нечисть, тоже скажем? — хохотнул третий.       — А ты дурак? — прокуренный аж остановился, дернув Леа за плечо так, что она едва не упала. — Если узнают, что она полукровка, кто ее купит? Только те, кто в темных делишках. А наш клиент — человек серьезный, ему такое не нужно. Скажем, что сирота, что травница, что бабка у нее колдуньей была, а она нет. Понял?       — Понял-понял, — буркнул третий обиженно.       — Чтоб язык за зубами держал. Упустим деньги — я с тебя шкуру спущу.       — Идет-идет, не кипятись.       Они замолчали. Леа продолжала идти, механически переставляя ноги; каждый шаг отдавался глухой болью в позвоночнике, веревки на запястьях нещадно впивались в кожу, мышцы ныли от напряжения. Силы таяли с каждой секундой, и она уже не была уверена, что сможет пройти еще хоть сколько-нибудь.       Держись. Еще немного. Еще чуть-чуть. Ты должна.       Факелы вдалеке становились все ближе, их оранжевый свет — ярче, и Леа наконец смогла разглядеть, куда ее ведут. Тропинка, узкая, едва заметная, вилась вдоль опушки леса, теряясь в тумане где-то впереди. Справа чернели стволы деревьев — высокие, мрачные, с голыми ветвями, которые тянулись к небу, словно руки утопленников. Слева простиралось поле — пустое, безжизненное, покрытое пожухлой травой, которая шелестела под порывами ветра, создавая жуткий, заунывный звук.       Лес молчал. Ни птиц, ни зверей, ни сверчков — только тишина, нарушаемая их шагами и тяжелым дыханием.       — Стойте, — скомандовал прокуренный голос.       Все остановились. Леа, споткнувшись в очередной раз, едва удержалась на ногах. Ее руки резко дернули назад, — она вскрикнула от боли в плечах, — и кто-то грубо толкнул ее в спину, заставив опуститься на землю.       Колени ударились о твердую, промерзшую землю — боль вспыхнула острая, мгновенная, — и Леа зашипела сквозь зубы, чувствуя, как по коже разливается тупая, ноющая боль. Она не удержалась, упала на бок, поджав ноги к животу, и замерла, пытаясь отдышаться.       — Сиди тихо, — бросил один из них, даже не глядя в ее сторону. — И не рыпайся.       Она и не собиралась. У нее не было сил даже на то, чтобы поднять голову.       Рядом зашуршало — мужчины тоже сели, кто-то достал трубку, кто-то кисет с табаком. Леа почувствовала запах дыма — горький, терпкий, въедливый, — и ее снова затошнило. Она зажмурилась, пытаясь не дышать, но дым все равно проникал в легкие и оседал на языке. Леа закашлялась.       — Слышь, а красотка-то ничего, — вдруг сказал один из них — тот, что слева, с тягучим голосом. — Я бы и сам попробовал, если б не заказ.       — Не дури, — осадил его прокуренный. — Деньги за девственницу втридорога дают. Испортишь товар — кто платить будет?       — Да я аккуратно, — хохотнул тот. — Она и не поймет.       — Я сказал — нет. Руки убрал. И думать забудь.       — Ладно-ладно, не кипятись. Я ж пошутил.       — Шутник нашелся.       Они снова засмеялись, и Леа почувствовала, как внутри все переворачивается от отвращения и страха. Она представила, что было бы, если бы этот человек — с этими грязными руками, с этим масляным голосом, с вонючим, потным телом — прикоснулся к ней, и ее неожиданно вырвало — прямо на солому, себе под бок.       — Тьфу, — сплюнул кто-то. — Развела сырость. Чтоб ее черти побрали, эту девку.       — Заткнись и жди, — рявкнул прокуренный.       Леа с трудом отползла от лужи рвоты и перевернулась на другой бок. Желудок еще дрожал, горло сотрясалось в спазмах, во рту кислила желчь. Она лежала на холодной, сырой земле, смотрела в одну точку — туда, где в тумане колыхались оранжевые пятна факелов, — и пыталась не думать. Не думать о том, что с ней будет через час, через день, через неделю. Не думать о том, где сейчас Ран, жив ли он, не истек ли кровью, не задохнулся ли от дыма, который до сих пор чувствовался в легких. Не думать о Риндо и Серин, оставшихся в Гибли, о доме, который сгорел дотла, о жизни, которая рассыпалась в прах за один-единственный вечер.       Но мысли лезли в голову, назойливые, липкие, отвратительные, и Леа не могла их остановить.       Что, если меня продадут не тому, кому нужно? Что, если я попаду в руки к тому, кто...       Она зажмурилась, с силой прикусив губу, до крови, до соленого вкуса.       Что, если меня заставят...       Что, если я не смогу сбежать?              Что, если Ран умрет, а я никогда об этом не узнаю?       Что, если мы больше никогда не увидим друг друга?       Что, если он подумает, что я предала его? Что я сдалась, что я перестала бороться?       Леа вцепилась пальцами в собственные ладони, с силой сжала их, — ногти впились в кожу, оставили на них кровавые полумесяцы. Боль отвлекала, возвращала в реальность, не давала провалиться в панику, которая подступала к горлу липким, удушающим комом.       Я не предам. Я не сдамся. Я выживу. Я найду Рана. Клянусь. Я найду его, даже если для этого придется пройти сквозь ад.       Время тянулось медленно, мучительно. Минуты складывались в часы, часы — в вечность. Леа не знала, сколько прошло — может, четверть часа, может, целую ночь. Она потеряла счет времени, потеряла себя, потеряла надежду — но где-то глубоко внутри, в самом дальнем уголке души, все еще теплился маленький, хрупкий огонек.       Живи. Живи ради него. Живи ради встречи.       — Слышите? — вдруг сказал кто-то из мужчин.       Все замерли.       Вдалеке послышался звук — тяжелый, мерный стук копыт и скрип колес. Фургон приближался, и Леа почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что заложило уши.       Это конец. Сейчас решится моя судьба.       Все трое мужчин оживились. Кто-то встал, кто-то выбил трубку, кто-то поправил пояс. Леа подняла голову и увидела, как из тумана выныривает темный силуэт — большая крытая повозка, гораздо больше той, в которой ее везли раньше. Лошадей было четыре — мощных, тяжеловозных пород, — и они шли медленно, осторожно, словно чувствуя, что везут нечто важное.       Фургон остановился в нескольких метрах от них.       Дверца открылась, и из нее вышел мужчина.       Высокий — выше Рана, — широкоплечий, с хорошей осанкой и решительной походкой. Одет он был богато — длинный плащ из темно-синего бархата, подбитый мехом, сапоги из мягкой кожи, на поясе — кошель, туго набитый монетами. Лица его Леа не видела — капюшон был низко опущен, скрывая глаза, — но что-то в его облике заставило ее внутренне сжаться, приготовиться к худшему.       — Вы те, кто погнал в город гонца? — спросил он. Голос был низким, спокойным, с легкой хрипотцой. — Словами, что у вас есть для меня диковинка?       — Мы, — ответил прокуренный, выступая вперед. — Мы самые.       Купец — а это, несомненно, был купец, — кивнул и перевел взгляд на Леа, которая все еще лежала на земле, скрючившись, не в силах подняться.       — Покажите.       Человек с прокуренным голосом кивнул своим, и двое других рванули Леа вверх, поставили на ноги. Она пошатнулась, но устояла, подняв голову и посмотрев на купца.       Не опускай глаза. Не показывай страх. Ты — не рабыня. Ты — человек.       Купец шагнул к ней и поднес факел к ее лицу. Леа зажмурилась, ослепленная светом, но заставила себя открыть глаза. Она не должна была прятаться. Не должна была показывать слабость.       Он осматривал ее долго, придирчиво, с ног до головы. Взгляд скользил по лицу, шее, плечам, груди, талии, бедрам, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Леа захотелось сбежать, спрятаться, провалиться сквозь землю. Он смотрел на нее как на вещь, как на товар, которому нужно дать подходящую цену.       — Глаза красивые, — сказал купец, словно про себя. — Необычные. Такой цвет — редкость.       Леа не ответила.       — А волосы? — он протянул руку и взял прядь, поднес к факелу, рассматривая. — Каштановые, с отливом. Жженый дуб. Тоже редкость.       Он отпустил прядь и провел ладонью по ее щеке — грубо, бесцеремонно, словно проверял кожу на гладкость. Леа вздрогнула, но не отшатнулась. Не могла — ее держали.       — Кожа белая…        Рука скользнула ниже — к груди. Сжала, помяла, оценивая упругость. Леа почувствовала, как к лицу приливает краска от жгучего стыда, как внутри все переворачивается от отвращения;  тошнота снова подкатила к горлу.       Терпи. Ради него. Ради себя. Терпи.              — Грудь красивая, — продолжал купец, словно составлял опись. — Талия тонкая. Бедра округлые. Хорошее тело для деторождения.       Он сжал ее ягодицы, провел ладонями по бедрам, по животу, по ребрам. Леа стояла, не двигаясь, и чувствовала, как ненависть закипает в груди, как она поднимается все выше, выше, грозясь захлестнуть ее с головой.       Я убью его, — крутилось у нее в голове. — Я убью всех их. Когда-нибудь. Я обещаю.       — Она девственница? — спросил купец, убирая руки.       — Да, — кивнул прокуренный. — Мы проверяли.       Леа почувствовала, как один из мужчин — тот, что справа, — предупреждающе сжал ее локоть, больно, до хруста, словно говорил: «Смотри, не вздумай пикнуть, не то пожалеешь». Она промолчала. Стиснула зубы так, что челюсть заныла, и поджала губы.       — Жила с бабкой на отшибе, — продолжал один из мужчин. Голос его звучал спокойно, уверенно, словно он рассказывал правду, а не выдуманную с начала до конца ложь. — К ней никто из мужиков не подходил — все ведьмой считали. Да и они сами ни в город, ни в церковь почти не ходили. Так и жили вдвоем. Бабка померла недавно, она осталась одна. Ну мы и привезли.       — А как же родня? — поинтересовался купец. — Друзья? Соседи?       — Никого, — развел руками прокуренный. — Сирота круглая. Даже имя себе сама придумала. Говорит, Леа. А фамилии нет.       Купец кивнул, снова осматривая Леа — теперь уже не так придирчиво.       — И правда красива, — сказал он. — Волосы какие душистые, длинные. Глаза. Ресницы. Рот. Талия. Грудь. И вся — как на подбор. А поет, говорите?       — Чудо, — подтвердил прокуренный. — Мы сами слышали. Когда она пела, даже птицы замолкали. Голос у нее — как ручей, как колокольчик, как... — он замялся, подыскивая слова.       — Как у сирены, — закончил за него купец, и Леа вздрогнула — так неожиданно, так страшно прозвучало это слово. — Я много слышал о таких голосах. Редкость. Большая редкость.       Он угрожающее посмотрел на Леа.       — Спой.       Это был не вопрос. Не просьба — приказ.       Леа открыла рот. Горло пересохло, язык прилип к небу, и первый звук, который вырвался из ее груди, был похож на хрип, на кашель, на предсмертный выстрел раненого зверя. Она попыталась снова,  но из горла вырвался только сиплый, надорванный шепот.       Она закашлялась — сильно, надрывно, сгибаясь пополам, чувствуя, как легкие разрываются от спазмов. Рядом кто-то засмеялся, и Леа почувствовала удар в ребра — сильный, резкий, от которого перехватило дыхание.       — Что ж ты, сучка, — прошипел прокуренный. — Не можешь, что ли? А мы тут заливались...       — Оставьте, — сказал купец. Голос его был спокойным, даже добродушным. — Она явно не в себе. Ее голос сорван. Но это поправимо.       Он усмехнулся и покачал головой.       — Я возьму ее. В столице любят таких чудных красавиц. Даже с изъянами возьмут, — он снова посмотрел на Леа, окинул взглядом ее фигуру. — Осматривать ее буду не я и не здесь. Это уже дело тех, кто за нее заплатит.       Он полез за пазуху и вытащил два мешочка — кожаных, туго затянутых, — и бросил их прокуренному. Тот поймал, взвесил на руке, довольно хмыкнул.       — По рукам, — сказал купец. — Давайте ее в телегу.       Мужчины схватили Леа за плечи и потащили к фургону. Она не сопротивлялась — не было ни сил, ни желания. Только сердце колотилось где-то в горле, и в голове пульсировала одна-единственная мысль:       Это еще не конец. Это только начало. Я выберусь. Я обещала ему.       Дверца открылась, и Леа заставили забраться внутрь.       Первое, что она увидела, — глаза. Десятки глаз, которые смотрели на нее из темноты — испуганные, затравленные, пустые. Они сверкали в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели, и в каждом из них отражался один и тот же страх — животный, первобытный, доводящий до безумия.       Женщины. Их было много — Леа не успела сосчитать, но, наверное, около пятнадцати. Они сидели на соломе, прижавшись друг к другу, некоторые — со связанными руками, некоторые — свободные, но все — одинаково напуганные, одинаково сломленные.       Леа встала на колени, оглядываясь. Кто-то тихо плакал, кто-то сидел с пустыми глазами, глядя в никуда, кто-то молился, шевеля губами беззвучно. Воздух внутри был спертым, тяжелым, пахло потом, соломой и страхом — таким густым, что его можно было резать ножом.       Купец влез следом за ней, держа в руке факел, и осветил пространство. Леа увидела лица — молодые, красивые и усталые, все — с одним и тем же выражением обреченности.       — Садись вон туда, — сказал купец, кивнув на свободное место в углу. — И веди себя тихо. Если будешь умницей — ничего с тобой не случится. Пока.       Леа послушно поползла в указанном направлении, чувствуя на себе взгляды других женщин — любопытные, оценивающие, сочувствующие. Она опустилась на солому, поджала ноги, обхватила колени руками — купец, прежде чем закрыть дверцу, развязал ей запястья, и теперь руки гудели от прилившей крови, но хотя бы были свободны.       Фургон дернулся и тронулся.       Леа сидела, прижавшись спиной к холодной деревянной стенке, и смотрела на женщин, которые стали ее спутницами по несчастью. Она не знала, кто они, откуда, за что их схватили и куда везут. Но догадывалась.       Бордель. Нас везут в бордель.       Мысль обожгла, словно пощечина. Леа зажмурилась, пытаясь прогнать ее, но она не уходила — въедалась в сознание, пускала корни, разрасталась черным, ядовитым цветком.       Меня продадут в бордель. Мое тело будет принадлежать чужим мужчинам, которые заплатят за него деньги. Меня будут трогать, лапать, насиловать, и я не смогу ничего сделать.       А если я забеременею? А если меня заразят какой-нибудь болезнью? А если я никогда не смогу выбраться?       А если я никогда больше не увижу Рана?       Она вцепилась дрожащими пальцами в собственные плечи.       Я сирена. Во мне течет кровь, которая помнит древнюю магию. Я не сломаюсь. Я не дам им сломать себя. Я выберусь.       Но как?       Леа не знала. Не имела ни малейшего понятия. Но верила — должна была верить, — что выход есть. Что он существует. Что она найдет его, даже если для этого придется перегрызть глотку каждому, кто встанет на ее пути.       — Ты как? — раздался тихий голос справа.       Леа повернула голову и увидела девушку — молодую, лет семнадцати, с рыжими волосами и веснушчатым лицом. Та смотрела на нее с тревогой. В глазах ее было столько непривычного сочувствия, что Леа стало не по себе.       — Нормально, — ответила она хрипло, едва шевеля губами.       — Врешь, — усмехнулась девушка. — Ты вся дрожишь.       — Холодно.       — Здесь всегда холодно. И темно. И страшно, — девушка вздохнула и отвернулась. — Привыкнешь.       Я не хочу привыкать, — подумала Леа, но ничего не сказала.       Она закрыла глаза и попыталась представить, что находится в другом месте. В их с Раном роще Фейри, у теплого озера, среди цветов и шелеста листвы. Но перед глазами вставало только его лицо — бледное, измученное, с этими страшными синими венами под кожей.       Ран. Что с тобой? Куда они тебя везут?        Она не знала. И это незнание било ее сильнее любых ударов.       Гибли. Проклятый Гибли. Фермер Бруно. Жители, которые смотрели на них с ненавистью, которые сожгли наш дом. Которые продали их, как скот.       Ярость закипела в груди — такая сильная, такая жгучая, что Леа на мгновение забыла о страхе. Она представила лица этих людей — самодовольные, злорадные, торжествующие, — и внутри нее что-то щелкнуло. Сломалось. И встало на место.       Я отомщу. Клянусь. Клянусь своей жизнью, клянусь кровью сирены, клянусь всеми богами, которые меня слышат. Я найду способ. Я уничтожу их. Я сожгу их Гибли дотла — так же, как они сожгли наш дом.       — Ты плачешь? — снова спросила рыжая девушка.       Леа провела рукой по щеке — пальцы стали мокрыми. Она и не заметила, когда слезы потекли. Но плакать было нельзя. Не здесь. Не при них.       — Нет, — ответила она, вытирая лицо. — Не плачу.       Девушка ничего не сказала. Только вздохнула и отвернулась.       Фургон трясло, колеса скрипели, где-то снаружи перекликались возницы. Леа сидела, прижавшись к стенке, и считала минуты. Или часы. Или дни.       Потом купец — который все это время сидел у входа, на ящике, и молча смотрел на них, — вдруг подал голос:       — Эй, ты, — обратился он к Леа. — Как тебя зовут?       Она подняла голову. Взгляды всех женщин в фургоне тут же устремились на нее.       — Леа, — ответила она коротко.       — Леа, значит, — купец кивнул. — Красивое имя. А фамилия?       — Нет у меня фамилии, — соврала она, не моргнув глазом. — Я сирота. Бабка подобрала на дороге, так и растила.       — А где твоя бабка?       — Умерла.       Купец усмехнулся.       — Ладно, Леа без фамилии. Расскажи о себе. Чем занималась, как жила, что умеешь.       — Травы собирала, — ответила Леа, пересказывая то, что сказали о ней те мужчины. — Лечила людей. Птиц, зверей. Кто придет — никому не отказывала.       — И много людей приходило?       — Нет. Они боялись. Думали, что я ведьма.       — А ты ведьма?       — Нет, — Леа покачала головой. — Просто целительница.       Купец хмыкнул, но продолжать расспросы не стал. Отвернулся, достал откуда-то флягу, отпил, закусил хлебом, и снова замолчал.       Леа опустила голову на колени и закрыла глаза. Тело ныло, голова кружилась, перед глазами плыли темные пятна. Дурман еще не выветрился окончательно, каждое движение давалось с трудом.       Она не хотела смотреть на других женщин. Не хотела думать о том, что с ними случилось и что случится с ней. Не хотела представлять, где сейчас Ран, жив ли он, не пытают ли его, не заставляют ли превращаться в дракона против воли.       Она легла на бок, поджав колени к животу, и провалилась в тяжелое, беспокойное забытье.       Ей ничего не снилось. Только чернота — густая, вязкая, бесконечная, в которой не было ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Только пустота.       Леа не знала, сколько прошло времени, когда чья-то рука схватила ее за плечо и дернула.       — Вставай, — голос купца звучал громко, требовательно. — Приехали.       Леа открыла глаза. В лицо брызнула вода — холодная, обжигающая, и она закашлялась, замотала головой, пытаясь прогнать остатки сна.       — Вставай, кому говорю! — повторил купец и снова брызнул водой.       Леа села, оглядываясь. В фургоне было светлее — сквозь щели в досках пробивался яркий, солнечный свет, ослепляющий после долгой темноты. Женщины вокруг тоже просыпались, кто-то тихо плакал, кто-то молился, кто-то просто сидел с пустыми глазами, глядя в никуда.       — Вылезайте, — скомандовал купец и первым выпрыгнул наружу.       Леа поднялась на дрожащие ноги. Тело затекло, мышцы ныли, голова все еще кружилась, но она заставила себя идти к выходу. Спрыгнула на землю — и замерла.       Вокруг был город.       Огромный, шумный, многолюдный город, которого она никогда раньше не видела. Высокие каменные дома теснились друг к другу, улицы были вымощены булыжником, по которым сновали люди — в богатых одеждах, в простых, в лохмотьях. Где-то кричали торговцы, зазывая покупателей, где-то ржали лошади, где-то звенели колокола, созывая верующих на молитву.       Леа крутила головой, пытаясь охватить взглядом все сразу, но не могла — слишком много было впечатлений, слишком много новых запахов, звуков, красок. После тихого, сонного Гибли, после лесов и полей, это место показалась ей другим миром — чужим, пугающим, враждебным.       Купец встал рядом с ней, сложил руки на груди и торжественно объявил:       — Добро пожаловать в столицу, красавицы. Добро пожаловать в Эндерли.       Леа смотрела на этот город, на эти дома, на этих людей, и внутри нее что-то оборвалось. Она не знала, что ждет ее впереди. Не знала, удастся ли ей выжить, сбежать, найти Рана. Но знала одно: что бы ни случилось, она не сдастся. Не сейчас. Не здесь. Никогда.       Она дала ему слово.