Лакримоза

      За всё время, которое текло, казалось бы, так же долго как и целые века, сон в стенах собственного дома впервые ощущался таким спокойным и безмятежным. Ещё никогда не было так комфортно кутаться в тёплые одеяла или зарываться в мягкие подушки.       Все невзгоды ушли несколькими днями назад, и возвращаться в те страшные моменты было настоящим преступлением. Они остались навсегда в прошлом, ведь больше бояться было нечего.       Воздух в спальне был чистым и свежим, позволяя полностью расслабиться и с головой принять тёплые объятия сна.       Тяжесть, что долгие годы давила на плечи, наконец отступила, позволяя почувствовать себя в полной мере в безопасности и наконец насладиться утерянными моментами покоя.       Кажется, само осознание того, что понтифик может быть рядом с ним, делало сон таким приятным и спокойным.       Гуль повернулся на бок, протягивая руку к другой стороне кровати, но его пальцы коснулись лишь холодных простыней.       Он был один.       Сон Омеги как рукой сняло, едва к нему пришло осознание того, что место рядом с ним оказалось совершенно пустым. Он приподнялся и оглядел кровать. Терцо поблизости не было, но после него остался след помятого постельного белья и чёрные разводы грима на подушке, служащие признаком того, что он когда-то был здесь, рядом.       Квинтэссенция сонно потёр глаза и прислушался к звукам, что его окружали. Он надеялся уловить хоть что-то похожее на шум воды из ванной или звон посуды с кухни, но безуспешно. Внутри было чертовски тихо, и лишь ветер вместе с шелестом листьев гуляли по комнате, а занавески спокойно колыхались от порывов ветра, впущенного в умиротворённую обстановку комнаты.       Тогда Омега, зевая, поднялся с кровати и сонно побрёл на балкон, дверь которого была слегка приоткрыта.       — Рассвет встречаешь, романтик? — улыбается гуль, улавливая на себе холоднокровный взгляд понтифика.       Омега не мог поверить своему счастью. Он никогда не думала, что сможет испытать подобное чувство полноты и удовлетворения. Терцо стал его спасением, его светом в бездонной тьме.       Под мягким светом зари его черты смягчались, а глаза сияли с непередаваемой глубиной. И вот, спустя несколько секунд молчания, Третий, в своей манере, убирая руки за спину, подал голос:       — Я предпочитаю смотреть на восход луны, как истинный ценитель ночи, но и по рассветам я очень соскучился. Доброе утро, Омега. —       Квинтэссенция усмехнулся, радуясь тому, что голос понтифика, некогда хриплый и слабый, теперь обретал силу и ясность. Каждый день он слышал, как Папа разговаривает с большей лёгкостью, и это было для него лучшей музыкой.       Омега не мог дождаться того момента, когда Третий вновь сможет петь для него. Да и сам понтифик, кажется, прикладывает все свои усилия для, чтобы вновь начать владеть своим голосом так же, как на своём пике популярности.       Бездействие его убивало.       Омега знал, что восстановление Терцо будет долгим и трудным, но он был полон решимости сделать всё возможное, чтобы помочь ему. Он был ему опорой, его утешением и его самым преданным фанатом.       — Знаешь, Омега, — начал Терцо, смотря куда-то за горизонт. – после того, как меня вернули к жизни, даже обычные, повседневные вещи ощущаются совсем по-другому. Моменты, которым ты раньше не придавал совершенно никакого значения, теперь кажутся такими новыми и такими незнакомыми. Вкусы, запахи, прикосновения - всё это обретает совершенно новый смысл. — Эмеритус обернулся в сторону квинтэссенции и одарил его едва заметной улыбкой.       — Само собой, ты же бездействовал целых семь лет. — грустно усмехнулся Омега. — За семь лет и новые государства образовываются. —       — Бездействовала только оболочка, а душа все эти семь лет переживала одни и те же события. Это был мой персональный ад, где я был в ловушке, Омега. Заперт в этом кошмаре на вечность. — Терцо подпирает голову рукой, наблюдая за тем, как свет начинает плавно украшать крыши домов, освещать сонный город и заглядывать в чужие окна. Всё это казалось ему совершенно новым и таким нереальным.       — Я был на сцене, огни слепили меня, а голоса публики превращались в неразборчивый гул. Я завершал ритуал, чувствуя себя на вершине мира! — Понтифик помрачнел, сводя брови к переносице. — А потом, словно удар в спину, мне заламывали руки и уводили во мрак, в кромешную темноту... —       Он тяжело отводит взгляд в сторону, как будто надеясь заблокировать свои воспоминания.       Гуль аккуратно кладёт свою ладонь понтифику на плечо, с искренним желанием поддержать его, но, кажется, попытки были сейчас совершенно бесполезны, и Третий продолжал:       — Семь лет переживать один и тот же ритуал. Семь чертовых лет! Семь лет пытаться найти выход, лазейку, и всё для того, чтобы сейчас любоваться этим проклятым рассветом! —       — Терцо, послушай... —       Третий схватил Омегу за руку и с силой притянул к себе, разворачивая лицом к восходящему солнцу.       — Это наш рассвет, Омега. — Голос Папы сочился безумием. Его объятия были как кандалы, держащие гуля в своём плену. Квинтэссенция замер в его объятиях, его взгляд был устремлен на горизонт. Небеса превращались в огненный шар, освещая мир золотистым сиянием.       — Семь лет я томился в темноте, семь лет я мечтал об этом моменте. И вот он настал. Наш рассвет. —       Омега молчал, его мысли метались. Он понимал, что Терцо находится на грани безумия, но он не мог не чувствовать сострадания к своему возлюбленному.       Гуль решил взять ситуацию в свои руки и высвободившись из хватки Папы, потряс того за плечи.       — Терцо, пожалуйста, только не сходи с ума. Давай не будем возвращаться в прошлое, ладно? Я понятия не имею, что буду без тебя делать! —       Папа смотрел в светлые голубые глаза Омеги перед собой, и молча восхищался тем, как нежно солнечный свет оставляет в них свои блики.       Неловкое молчание повисло в воздухе, но его почти сразу же прервал едва слышный смех Папы.       — Не беспокойся, мой дорогой Омега, я учусь на своих ошибках. — Губы Терцо тронула едва заметная полуулыбка. Осторожно овладев его рукой, он прильнул к ней в нежном поцелуе, словно надеясь загладить свою вину.       — Иногда, когда ты..., — Омега запнулся, подбирая слова, — Ты пугаешь меня, когда ведёшь себя так. Но я не могу на тебя злиться... –       — Поверь мне, ты выглядел точно так же, когда отчаянно пытался доказать Копиа, что я нужен вам живым. Мы все безумцы, Омега, просто каждый безумен по-своему. —       Терцо отстранился от руки гуля и его глаза замерцали озорным блеском, когда он снова расправил плечи и вытянулся во весь рост.       — Я давно не слышал, как ты играешь. Не мог бы ты сыграть что-нибудь для меня? —       Омега был слегка озадачен внезапной сменой темы, из-за чего замешкался. Ему было тяжело признавать, что последние несколько лет с музыкой у него выходило туго. Муза давно покинула его, из-за чего ни текста ни мелодии никак не хотели укладываться вместе.       — Я не уверен... Ты действительно хочешь этого? Я очень давно не брал гитару в руки. —       — О, прекрати. Не говори так, — возразил Понтифик. — Я знаю, что в тебе ещё есть музыка. Ты на плаву только из-за неё и держишься, точно так же как и я. —       Омега вздохнул и провёл рукой по идеально уложенным назад волосам понтифика, аккуратно убирая выбивающиеся белые пряди обратно в причёску. Терцо выглядел так по-домашнему комфортно, когда не был одет с иголочки. На нём была, казалось бы, обычная чёрная рубашка, но именно она делала из Великого Папы Эмеритуса III обычного домашнего Терцо.       Хотя, несколькими днями назад квинтэссенция стал свидетелем очередного внезапно возникшего недовольства Третьего:       — Эта рубашка меня раздражает, — жаловался он, расхаживая по комнате. — Я чувствую себя в ней как в трауре. — Омега улыбнулся, наблюдая за ним.       – Но тебе же идёт черный! —       — Да, но дело не в том, что она чёрная, она просто... Камзол был... другим. – вздохнул Терцо. — Он был более элегантным, более... Я не знаю, он был более моим. —       — Я знаю, что ты скучаешь по нему, но, может быть, мы могли бы попробовать найти что-то похожее? –       Терцо покачал головой. — Нет, это было нечто особенное. Я не думаю, что смогу найти другой такой же. —       Сколько бы лет ни прошло и как бы сильно Терцо не менялся, его Папскую натуру из него не выведет ничего, даже в такой, казалось бы, повседневной обстановке, понтифик находил причины для возмущения. И казалось, подобные возмущения происходили регулярно, но Омега уже успел привыкнуть.       — Хорошо, я попробую. — Всё-таки согласился квинтэссенция, с тяжелым вздохом покидая балкон и направляясь обратно в комнату.       Его мысли, словно штормовые волны, бушевали в голове. Прислонившись к гитаре, опирающейся на стену, он взял инструмент в руки.       Музыка уходила из его жизни, оставляя лишь пустоту, и это осознание губило Омегу как никогда.       Терцо аккуратно сел рядом с гулем, наблюдая, как тот борется со своим музыкальным кризисом. Омега сидел, перебирая аккорды, надеясь создать хотя бы что-то, отдалённо похожее на музыку. Но в тот самый момент, когда он уже собирался отложить гитару в сторону, полностью отчаявшись, к нему пришла идея. Это было похоже на вспышку молнии, внезапное озарение, которое пронзило его разум.       Омега был в экстазе. Этого не происходило ужасно давно. Творческий поток захватил его, и он отдался ему полностью, позволяя музыке и словам течь через него.       Терцо просто сидел рядом, но его молчаливая поддержка вдохновляла Омегу, как будто само его присутствие было тем самым недостающим пазлом в его жизни.       Терцо смотрел на квинтэссенцию и его глаза светились восхищением и сожалением. Его собственный голос ещё не окреп достаточно для пения, и это терзало его. Печаль сжимала его сердце, напоминая о той группе, в которой они выступали когда-то. В душе Терцо вспыхнуло страстное желание. Он поднял голову и твёрдо произнёс:       — Я скучаю по «Ghost», и у меня есть прекрасное предложение для тебя, Омега. Давай создадим группу, только ты и я. И мы будем писать музыку без каких либо рамок. Я не могу смотреть на то, как мой лучший гитарист пропадает. —       Омега удивлённо переводит взгляд на понтифика, как будто пытаясь убедиться в том, что ему не послышалось.       — Я знаю, что мой голос ещё не полностью восстановился, но я уверен, что мы сможем создать что-то особенное, как в старые добрые времена. —       Омега все еще не мог поверить в свою удачу. Он всегда восхищался голосом Терцо, и мысль о том, что они снова будут играть вместе, наполняла его восторгом.       — Я даже не знаю что ответить... –       Омега замешкался отводя взгляд в сторону. Создать группы это большая ответственность, и если Папа действительно имеет ввиду то, что говорит, должно быть, он действительно серьёзен в своих словах.       — Я полагаю, мне нужно воспринимать твой ответ как «Да, Папа! Я согласен, я создам с тобой группу, чёрт возьми!» —       — Тебя не исправить... — Улыбался гуль, глядя на самодовольное выражение лица понтифика.       — Я рад, что вернулся. —