Лакримоза

Громкая музыка, восторженные крики, море рук, вздымающихся к сцене, яркие огни... Публика любит его, публика взывает к нему! Они кричат «Папа, Папа!», они поют заученные наизусть песни, они хлопают в ладоши, поднимают шум и в один миг становятся одним целым. Все их взгляды направлены на него — на Папу Эмеритуса III, который дарил этому ритуалу себя всего. Он установил контакт со своей публикой и ничего в мире больше не имело значения. Понтифик пользовался своими возможностями настолько, насколько это только было возможно, ведь его главная задача, ради которой он жил и давал концерты заключалась в том, чтобы сделать всех счастливыми, даже если ради этого придётся сорвать голос или получить пару синяков. Папа блистал в свете софитов, он был элементом подражания, элегантным и грациозным. Казалось, ничего не могло испортить этот момент, однако...

***

      Не далее как час назад их пристанище, обычно овеянное тишиной и покоем, превратилось в эпицентр хаоса. Украденное из стен усыпальницы тело лежало бездыханной глыбой, напоминая о безумной авантюре, в которую они ввязались.       До сих пор каждый из них, озираясь на безмолвного свидетеля их преступления, задавался вопросом, как они оказались втянуты в эту аферу и что толкнуло их на столь безрассудный шаг.       Испросив уединения для проведения ритуала, Копиа попросил Омегу и Фантома покинуть комнату. Лишенные возможности участия, они устроились в гостиной, где в тишине и покое могли восстановить силы, растраченные за бессонную ночь, и в ожидании готовиться к встрече с чудом.       Омега, свернувшись калачиком на диване, сжимал в руках чашку с давно остывшим чаем, не решаясь поднимать взгляд на Фантома. Тот, в свою очередь, сидел напротив, погруженный в размышления, и нервно барабанил пальцами по подлокотнику.       Воздух в комнате был пропитан напряжением, густым и тягучим. Оба хранили молчание, но мысли их были полны беспокойства.       Омега не находил себе места, терзаясь неизвестностью о судьбе Терцо, а Фантом, наблюдая за его сжатыми кулаками и дрожащими губами, переживал за моральное состояние брата.       Вся эта история казалась такой странной и запутанной. Казалось бы, часами ранее Фантом просто предложил спуститься в усыпальницу, и теперь они здесь, а в соседней от них комнате два сатанинских Папы, один из которых давно мёртв.       Старший молча уставился в огонь, пляшущий в камине, но видел перед собой совсем другую картину. Ночь, окутавшая Министерство своим темным покрывалом, коридоры, по которым они с Фантомом и Копиа крались, словно тени, унося с собой бездыханное тело Терцо прямо из под носа Духовенства...       Он вновь ощутил холод его кожи, когда прижимал к себе, словно боясь, что тот исчезнет, растворится в ночной мгле.       Дорога до дома Фантома, казавшаяся бесконечной, каждый поворот, каждый шорох, заставляющий его вздрагивать, ожидая погони... Всё это пронеслось перед его взором, словно кадры старой киноленты.       Воспоминания о последних нескольких часах жгли Омегу изнутри. Он держал Третьего до самого дома, не собираясь отпускать, словно его объятия могли удержать душу Папы от окончательного ухода. И даже когда они вчетвером наконец уединились, и Копиа попросил оставить его с Терцо наедине, чтобы попытаться вернуть его к жизни, Омега ещё долго сопротивлялся. Ему было невыносимо расставаться с ним, даже на краткий миг, необходимый для ритуала.       Омега хотел быть рядом, держать его за руку, чувствовать, как его тело теплеет, как в него возвращается жизнь.       Его одержимость начинала пугать Фантома. В его глазах он видел не только горе, но и какую-то отчаянную, почти маниакальную надежду. Хотя, наверное, он поступил бы точно так же, если бы с его близким человеком так чертовски безжалостно расправились.

***

      Ожидание растягивалось, наполняя комнату напряжением. Омега нервно теребил край рубашки, его взгляд блуждал по полу, не в силах сфокусироваться на чём-то одном. В соседней комнате Копиа завершал свой ритуал, и тишина в доме казалась оглушительной.       Фантом решил нарушить молчание. Он понимал, что Омега прямо сейчас нуждается в поддержке, но не знал, как подобрать нужные слова.       – Как ты? – спросил он осторожно, внимательно глядя на брата.       Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом. Омега медлил с ответом, словно слова застряли в его горле. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, опустив взгляд. Наконец, тихим, почти неслышным голосом он пробормотал:       – Я в порядке. —       Но ложь была очевидна. Фантом видел, как дрожат его руки, как напряжены его плечи. Он видел боль, скрытую за маской безразличия и не мог оставить его в таком состоянии.       – Омега, – мягко произнес квинтэссенция, – я знаю, что тебе может быть тяжело, но ты не должен забывать, что я всегда рядом, для того, чтобы помочь. Иначе, нас бы сейчас здесь не было. Я всегда стараюсь идти тебе навстречу, пытаюсь отплатить тем же добром, которое давал мне ты, и я не хочу, чтобы какая-то печаль убивала человека, которым я действительно дорожу. —       Слова Фантома забивали в крышку гроба Омеги новые гвозди, и тогда гуль сдался. Его голос дрогнул, когда он попытался признаться, хотя глаза по прежнему не поднимал, чувствуя некую тревогу.       – Я не могу этого вынести, чёрт возьми. А вдруг у него не получится? Вдруг... вдруг Терцо не вернётся? —       Фантом понимал, что Омеге нужно выговориться, выплеснуть все свои страхи и сомнения, осуждать за это он его не собирался.       – Я так боюсь, – продолжал Омега, – боюсь, что больше никогда не смогу увидеть его на этом свете. Я так долго мирился с мыслью о том, что его больше нет, а сейчас, когда увидел его, чувствую себя самой последней тряпкой. Я понимаю, он учил меня быть сильным, но с каждым часом это становится всё сложнее. —       В его голосе слышалось отчаяние, и Фантом почувствовал, как в груди сжимается его собственное сердце.

***

      В то время как Омега и Фантом вели тихую беседу за закрытой дверью, Копиа оказался перед неожиданным препятствием.       Дом Фантома, лишенный какого-либо церковного антуража, не располагал ни свечами, ни благовониями, ни другими ритуальными принадлежностями, необходимыми для обряда воскрешения.       Память услужливо подсовывала образы древних книг с детальным описанием процесса, но все они требовали атрибутов, которых попросту не было под рукой.       На мгновение отчаяние охватило Копиа, но он быстро взял себя в руки. В этот критический момент оставалось полагаться лишь на чистую веру и силу воли.       Сконцентрировавшись на неподвижном теле Терцо, лежащем перед ним, он начал обряд, используя только силу своего голоса, собственную кровь и жесты. Он шептал древние слова, вкладывая в них всю свою скорбь и надежду, рисовал в воздухе символы, руководствуясь внутренним зрением, и обращался к высшим силам, моля о чуде.       Ирония судьбы заключалась в том, что Копиа, несмотря на годы, проведенные в церкви, никогда не блистал в проведении подобных обрядов. Он предпочитал изучать теорию, погружаясь в древние тексты, но практика всегда давалась ему с трудом. Однако сейчас, глядя на безжизненное тело понтифика, он понимал, что выбора нет.       Он готов был пожертвовать всем, даже собственной кровью, чтобы вернуть брата к жизни. Видение опустошенного Омеги, полностью разочарованного в жизни, преследовало его. Вина за смерть Терцо грозила стать неподъемным грузом, роковой ошибкой, которая навсегда омрачит его существование.

... Однако, посреди представления что-то изменилось. Звуки музыки и голоса стали отдаляться, превращаясь в неразборчивый гул, похожий на белый шум. Концерт пришлось прервать. Яркие огни сцены начали меркнуть, а лица людей в зале расплываться, теряя свои очертания. Мир вокруг Терцо, который еще мгновение назад был наполнен жизнью и энергией, начал растворяться в пустоте. От громоздкого шума, раздирающего уши, лица пришедших в смятение людей стали неясными образами. Казалось, всё вокруг исчезало в безразличной тьме.

      Тьма, окутавшая его глаза, внезапно уступила место легкому свечению, заставив всё его существо дрожать от мурашек, побежавших по спине, пробудившись будто от кошмара.       Жадно вдыхая прохладный воздух, окутывающий его тело волной, он медленно приходил в себя. Постепенно осознавая происходящее, он чувствовал себя словно облитым ледяной водой, однако в то же время охваченным необъяснимым пламенем, почувствовав, как его организм медленно возвращается к норме, а кровь снова начинает свободно циркулировать по жилам.       Копиа, встревоженный и потрясенный, отшатнулся от Терцо, почувствовав, как его сердце неистово бьется в груди. Из него вырвался вопль, когда до него донеслось осознание того, что он смог вернуть к жизни человека.       Шок и страх заставили его потерять равновесие, и он откинулся назад, ощущая твердую опору земли под спиной. В его глазах отражались ужас и недоумение перед тем, что только что произошло.       Третий, машинально ощупывая своё горло ещё дрожащими и ослабевшими руками, ощущал на себе стигматы и пробовал избавиться от отвратительного привкуса формальдегида, когда откашливал спёкшуюся кровь.       В своём гневе он проклинал духовенство за несправедливость, с которой оно обращалось к нему.       Его митра давно съехала с головы, как корона, делавшая когда-то Эмеритуса в глазах других таким важным, слегка высокомерным и идеальным во всём.       Кто бы мог подумать что этот идеальный образ, будет всеми силами хвататься за собственную жизнь, дрожать от ужасной слабости в теле, и задыхаться, превозмогая боль.       Третий убеждал себя в том, что совсем скоро она утихнет, как и весь этот кошмар, который просто не может оказаться явью.       Очередная пытка со стороны духовенства?       Они решили вернуть его к жизни лишь для того, чтобы подвергнуть новым мучениям? Духовенство уже лишило его всего, ради чего он жил и боролся, и что они собираются придумать на этот раз?       В это время Терцо медленно приходил в себя, хотя и не до конца овладевал своим телом.       Для человека, только что вернувшегося из загробного мира, это уже было значительным успехом.       Копиа, ощущая тяжесть своих действий и осознавая последствия своих ошибок, медленно опускается на колени перед своим братом. Его сердце полно сожаления, а глаза наполняются слезами раскаяния. Страх перед тем, что может произойти дальше, охватывает его, и он чувствует, как трясутся его колени под натиском чувств.       Терцо медленно повернул голову в сторону источника крика, его разум ещё не мог в полной мере овладеть ситуацией. Взгляд его был мутным, словно он пытался проникнуть сквозь завесу тумана, которая окутывала его сознание.       Сердце бешено колотилось в груди, напоминая о том, что он все еще жив и находится в мире живых.       И тут он увидел его - Копиа.       В его разномастных холодных глазах мерцали искры ненависти и желание мщения за свою смерть и за всё то, что он безвозвратно утратил. Третий почувствовал, как старые раны на его душе начинают кровоточить снова, вызывая бурю эмоций в его груди.       Желание придушить Копиа собственными руками было настолько сильным, что он едва сдерживал себя, чтобы не пустить эту злобу на свободу.       Разум понтифика боролся с этими темными желаниями, напоминая ему о том, что месть не принесет облегчения, а только усилит цикл насилия и страданий. Он понимал, что истинное исцеление лежит не в мести, а в прощении и принятии прошлого. И хотя это было нелегко, Терцо старался подавить свои чувства и найти в себе силы противостоять волне злобы и мести.       Он не хотел быть похожим на Сестру Император или на Духовенство, что желали только крови и порабощения, он был совершенно другим человеком. Он был тем, кто служил людям примером, тем, кем восхищались, и он не планировал пачкать свой идеальный образ в чужой крови.       Лицо младшего брата было мокрым от слез, а голос, произносящий бессвязные извинения, дрожал, выдавая бурю эмоций. Он судорожно сжимал руки Терцо, словно боясь, что тот снова исчезнет или попытается убить его.       Бывший кардинал пытался не встречаться взглядом с понтификом, но чётко ощущал, как его глаза прожигают в затылке Копиа дыру. Третий сводил брови к переносице и хмурился, изучая человека, что разрушил всю его жизнь.       Как бы Копиа не пытался, он остался всё тем же сентиментальным ребёнком, в котором не было ни капли величия, которое не позволило бы ему прямо сейчас падать перед кем-то на колени.       Несмотря на слабость и пережитую боль, понтифик не мог сдержать раздражения. Он всегда смотрел на Копиа свысока, считая его слабохарактерным и слишком мягким.       — Хватит. – отрезал он, высвобождая свои руки из хватки брата. — Встань. Так ты позоришь не только себя, но и свой сан. –       Копиа повиновался, стараясь не издавать ни звука, как будто его за это могли наказать. Бледность и дрожь выдавали его страх и раскаяние. Он напоминал нашкодившего ребенка, ожидающего наказания.       Голос Третьего звучал ужасно хрипло, прерываясь нездоровым кашлем. Каждый вдох отдавался острой болью, словно тысячи игл вонзались в его тело.       Четвёртый смотрел на Терцо широко раскрытыми глазами, не веря в то, что видит. Его брат, которого он казнил собственными руками, стоял перед ним, пусть и бледный, измученный, но, чёрт возьми, живой.       — Я не могу поверить в то, что ты действительно жив... — прошептал он, словно боясь спугнуть это видение.       Терцо, опираясь о стены и любые рядом стоящие предметы, чтобы не упасть, с трудом сдержал стон боли. Сарказм, казалось, был единственным, что помогало ему не потерять сознание прямо сейчас.       — Не волнуйся, - прохрипел он, хватаясь за горло. — Скоро освобожу для тебя место. Просто дай мне ещё немного времени истечь кровью. —       Слова Терцо ударили Копиа под дых. Он вздрогнул, отшатнувшись, словно от огня. Вина, которую он так старательно прятал, вспыхнула внутри, опаляя его изнутри.       Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал. В его глазах застыло отчаяние. Он хотел что-то сказать, возразить, оправдаться, но слова застряли в горле.       В этот момент Копиа выглядел совсем не как Папа, а как испуганный мальчишка, загнанный в угол.       Четвёртый вглядывался в черты понтифика с неведомым чувством ужаса, не находя в них ничего знакомого от Терцо. Его кожа была бледна до прозрачности, а вокруг шеи обвивался глубокий шрам, оставленный в прошлом самим Копиа, за что он теперь мучил себя ненавистью.        Волосы, обычно идеально уложенные, теперь были в легком беспорядке, но особенно бросалась в глаза совершенно белая прядь, выделяющаяся на фоне черных как смоль волос.       Четвёртый, не осознавая своих действий, собственными руками уничтожил человека, которому долгое время завидовал.       Понтифик всегда казался совершенным: успешным в отношениях, работе, словно мир вертелся вокруг него одного.       Когда-то Копиа, ещё будучи Кардиналом, мечтал разрушить его жизнь, увидеть, как "Великий" будет умолять его и просить прощения. Однако Четвёртый не имел представления о настоящем Терцо и не предвидел его стойкости. Даже стоя перед острием заточенного клинка, он проявил хладнокровие и принял свою судьбу с достоинством, что сбило с толку всех присутствующих.       Сейчас же Копиа испытывал невыразимое сожаление о том, как своими действиями разрушил красоту и невинную жизнь другого человека.       Превозмогая боль, Терцо попытался опереться на дрожащие руки, желая подняться, но силы вновь покинули его, и он начал заваливаться вперед. В глазах потемнело, сознание мерцало.       В этот момент его подхватили руки Копиа. Он переживал за брата, и искренне надеялся на то, что он быстро пойдёт на поправку. Терцо человек сильный и за свою жизнь держится всем своим существом, он не мог так просто сдаться, когда перед ним вновь открылся мир живых.       Карди вздыхает и бережно усаживает понтифика в кресло, начиная быстро метаться по комнате в поисках графина с водой.       Откидываясь на спинку кресла, Терцо тяжело вздохнул. Тело ныло, словно после жестокой пытки, а в горле саднило при каждом вдохе.       Несмотря на помощь, оказанную Копиа, отношение Терцо к нему не изменилось. Он по-прежнему видел в нем лишь кардинала, но совсем не Папу, достойного своего титула.       Прикрыв глаза, он попытался унять боль, пульсирующую в каждой клеточке его измученного тела. Спустя несколько мгновений, собравшись с силами, он тихо, чтобы не надорвать и без того больное горло, выпалил:       — С какой целью ты сделал это? – Голос его звучал холодно, отстраненно. – Зачем ты вернул меня? Думаю ты и сам прекрасно понимаешь, как сильно только что надломил доверие Духовенства. Стоило ли оно того? —       В этот момент Копиа вернулся, держа в руках стакан воды. На его лице застыло сложное выражение, в котором читались и страх, и решимость, и что-то еще, что Терцо не мог распознать.       Понтифик принял стакан так, будто это была вовсе не вода, а яд, который он был обязан испить. Он видел в поступке Копиа лишь жалкую попытку самоутвердиться, очередную игру, за которой скрывались совсем иные мотивы. Сделав несколько глотков, он отставил стакан, не сводя с Копиа острого, как бритва, взгляда.       — Послушай, я осознаю свои ошибки и неправильные поступки в прошлом. Я искренне жалею о том, что причинил тебе боль и разочарование. Я действительно изменился и стремлюсь стать лучше. –       Едва Четвёртый приложил попытки открыться брата, как Папа сразу остановил его, прерывая поток его извинений.       — Чёрт возьми, прекрати. Перестань унижаться передо мной. Ты должен быть достойным своего титула. –       Копиа, услышав слова Терцо, почувствовал смешанные чувства. Он обещал себе быть настоящим Папой и частью Духовенства, достойным доверия и уважения, но что он теперь делает? Разве то, во что он ввязался, делает его достойным?       — Но я тебя услышал. Ты поступил храбро, решив пойти против системы и диктата. Наконец-то тобой движет не только жажда быть замеченным, но и твоя собственная голова на плечах. — Понтифик поднял взгляд на Копиа, подпирая голову рукой.       — Как иронично. —       — Черт, Терцо, знал бы ты, как я успел по тебе соскучился за все эти годы.— Улыбнулся Копиа.       — О, я по тебе тоже скучал, скучал так же сильно, как по зубной боли. —

***

      Терцо, прикованный слабостью к креслу, настойчиво пытался встать на ноги, не желая оставаться бездействующим. Его мысли были смутны от усталости, но это совсем не мешало ему.       Когда Копиа попытался придержать Третьего, Терцо изначально сопротивлялся, подозревая в нем дурные намерения.       Четвёртый весело говорил о том, что Терцо кто-то очень сильно жаждет видеть, о том, что кто-то безумно ждет его возвращения и не может найти себе место. Взгляд брата был наполнен заботой и поддержкой, несмотря на сомнения понтифика. Постепенно сердце Терцо ослабло, и он позволил Копии помочь себе.       Держась за брата из всех своих оставшихся сил, делая размеренные шаги до двери, Третий погрузился в свои мысли: Кто мог так сильно ждать его? В его уме кружились разные образы и воспоминания, но ни один из них не привел его к ясному ответу. Он чувствовал, что его сердце колотится быстрее, а мысли беспорядочно переплетаются.       Несмотря на свое хладнокровное поведение и скептицизм, Папа не мог не признать, что мысль о том, что кто-то так сильно ждет его, приносила ему невероятное чувство тепла. В этот момент он осознал, что в этом мире все-таки есть кто-то, кто ценит его, скучает по нему и ждет встречи. Это чувство было как луч света во мраке. Терцо почувствовал, что ему так не хватало этой поддержки и понимания, даже несмотря на то, как упорно он всем доказывал, что не фанат всех этих нежностей и соплей.       Третий осторожно приоткрыл дверь, и как бы Четвёртый не пытался предложить брату свою помощь, тот лишь настаивал на том, что и сам прекрасно сможет стоять на ногах без посторонней помощи, хотя, если быть честным, у него это получалось не так хорошо, как тот это описывал.       Когда понтифик обернулся, чтобы закрыть дверь, его взгляд случайно скользнул по двум фигурам, сидящим на диване в углу комнаты. Один из гулей был ему совершенно незнаком, ему казалось, будто он видит его впервые в жизни. Но узнав во втором гуле своего гитариста, Терцо тут же застыл, пойманный его выразительными голубыми глазами. Понтифик замер на месте, полностью сбитый с толку...       Его самоуверенность в миг надломилась, а в голове начали всплывать воспоминания о человеке, который когда-то был для него настоящей опорой и поддержкой.       Его дыхание полностью замерло, а сердце пропустило удар. Он испытывал такое сильное волнение, что даже не смог пошевелиться, будто опасался, что этот момент исчезнет, как только он повернет голову или моргнет.       — Омега, прошу, он чувствует себя не очень хорошо прямо сейчас! —       Копиа предостерег Омегу о том, что Терцо не в лучшей форме в данный момент, но эти слова пронеслись мимо ушей гуля, когда тот быстро пронёсся мимо Копиа и подбежал к понтифику, заключив его в крепкие объятия настолько резко, что тот чуть не потерял равновесие.       Омега так долго не видел Терцо, что просто не мог скрыть свою радость от их встречи. Он не мог поверить в то, что Папа действительно жив и он может обнять его так же крепко, как раньше. Его радости не было предела. Казалось, все невзгоды в один мог покинули разум Омеги.       Если всё это был сон, гуль не желал просыпаться.       Он хотел остаться прямо здесь на всю свою оставшуюся жизнь и ни за что не отпускать понтифика. Квинтэссенция не собирался повторять свои прошлые ошибки и совсем не был готов к тому, чтобы пережить весь этот ужас снова.       Третий не был воплощением его настрадавшейся фантазии, он был материальным.       Он мог чувствовать биение его сердца и тяжёлое дыхание, прижимая к себе.       Его сердце разбивалось на тысячи осколков, когда он смотрел на него. Любовь, которую гуль испытывал, теперь превратилась в мучительную агонию.       Любовь, которую он так долго хранил в своем сердце, теперь стала источником невыносимой пытки. Омега отчаянно пытался сдержать свои эмоции, но слезы предательски начинали подступать. Он чувствовал, что задыхается, его легкие сжимались от горя и отчаяния. Он больше не мог выносить эту муку.       Ладонь понтифика похлопывала гуля по спине, как будто напоминая Омеге о том, чтобы он немного сбавил обороты и ослабил свою мёртвую хватку. Терцо был ужасно хрупким сейчас и даже, казалось бы, обычные действия могли вновь затащить его на тот свет.       Несомненно, он был тоже чрезмерно рад видеть Омегу спустя долгие, безжалостные годы, но, к счастью, был чуть более сдержанным в своих эмоциях и чувствах прямо сейчас. Он ещё обязательно даст понять своему гулю, как сильно скучал по нему, но это будет тогда, когда Терцо сможет полностью привести себя в порядок.       Фантом не мог поверить тому, что видел. Его брат был счастлив, по-настоящему счастлив. Но ещё больше младшего квинтэссенцию поразило присутствие Терцо. Он стоял, как если бы и не было тех долгих лет, что он отсутствовал.       Его тело, некогда безжизненное и неподвижное, теперь двигалось и дышало. Копиа действительно совершил невозможное.       Гуль перевел на него свой взгляд. Четвёртый стоял, наблюдая за воссоединившимися, спустя долгое время. Выражение его лица было смесью гордости и облегчения.       И Фантом восхищался им. Он видел в Копиа доброту, которая была редкостью среди другой части Духовенства.       Терцо осторожно отстранился от Омеги. В его вечно холодных глазах промелькнуло что-то ещё, кроме всепоглощающей усталости, брови невольно опустились к переносице, а лёгкая улыбка медленно расползалась на его губах, когда он готовился выпустить очередную из своих ехидных колкостей.       — Ты так и не научился держать руки при себе. —       Омега фыркнул. — Заткнись, ты даже представить себе не может, как сильно я скучал. —       — Да, да, я знаю, — с насмешкой отводил взгляд Папа. — Я тоже рад быть живым. Хотя, если бы ты не был таким безрассудным, возможно, мне не пришлось бы возвращаться так скоро. Я уверен, что это ты посодействовал тому, что я сейчас здесь. Копиа не мог придти к этому самостоятельно, он бы на это просто не осмелился в одиночку. —       — По правде говоря, это была не совсем моя идея. —       Омега отступил от Эмеритуса, чтобы открыть ему взор на своего младшего брата, что по прежнему сидел на диване, наблюдая за возникшей между его братом и его элементом обожания драмой.       Фантом почувствовал себя неловко, когда на него обрушился тяжёлый взгляд Третьего Эмеритуса и невольно сглотнул, стараясь выглядеть прямо сейчас спокойно и непринуждённо.       Он неловко помахал рукой, а затем сразу же ударил себя по лбу, поняв, какую огромную ошибку совершил, здороваясь с Папой как с другом. Какой позор!       Терцо высокомерно усмехнулся, глядя на Фантома, а затем жестом пригласил того подойти.       Тот сразу же почувствовал себя неуютно, встретившись лицом к лицу с человеком, про которого Омега так много ему рассказывала. Терцо был точно таким же, каким тот его описывала: утончённый и опасный. По крайней мере, казался таким.       Тем не менее, Фантом не подал виду своего беспокойства и спокойно подошёл к Папе. Его движения были плавными и бесшумными. Гуль быстро поспешил исправить свою ошибку и низко поклонился, надеясь на то, что его за это не казнят.       — Извини, я сегодня не раздаю автографы. Смотри не переусердствуй, а то можешь застрять в таком положении. — поддразнил Терцо с усмешкой, проводя рукой по собственным волосам, надеясь привести их в надлежащий вид.       Омега, стоявший рядом, тихо рассмеялся. — Не обращай внимания, Терцо,— произнес он, мягко положив руку на плечо брата — Это мой брат, Фантом. Он, как видишь, не так красноречив, как я. —       Терцо в ответ лишь, ухмыльнувшись, склонил голову набок. — Знаешь, – начал он с наигранной задумчивостью, — твой брат производит впечатление куда более воспитанного человека, чем ты. По крайней мере, он умеет кланяться. —       — Не смей сравнивать меня с этим павлином. У него больше перьев, чем мозгов. –       Понтифик игнорирует колкости Омеги, и вовремя останавливает Фантома от ответного высказывания.       — Папа Эмеритус III. Очень рад знакомству. —       — Я тоже, мне Омега очень много рассказывал про вас. — отзывается квинтэссенция, как только до него доходит, что Папа на самом деле был не таким пугающим, каким казался изначально.       Фантом завёл в сатанинским понтификом настоящую беседу, пока старший Квинтэссенция просто стоял и наблюдал за этими двоими со стороны. В каком-то смысле он был даже рад тому, что у Фантома получилось найти общий язык с тем человеком, который до этого казался ему настоящей загадкой.       Младший, как всегда, оказался в своей стихии - плести интриги и вести светские беседы было его коньком. Вот и сейчас он с лёгкостью завёл разговор с Терцо, ловко уводя его от острых тем и опасных вопросов.       Омега же, стоял чуть поодаль, с любопытством наблюдая за этим странным дуэтом, каждый из которого начинал рассказывать о чём-то своём.       В глубине души он испытывал облегчение — Фантом, его "проблемный ребенок", удивительно легко нашел общий язык с понтификом, которого Омега так безоговорочно любил. От этой картины сердце с каждой секундой теплело всё больше.       Увлёкшись наблюдением, квинтэссенция даже не сразу заметил того, что Копиа, стоявший чуть дальше от остальных, начал подзывать его к себе. На лице квинтэссенции читалось явное замешательство, но он послушно подошел ближе.       — Омега, — тихо заговорил Копиа, оглядываясь по сторонам, — Ты можешь кое-что пообещать мне? —       — Да, конечно. В чём дело? –       — Увези Терцо отсюда. — Голос Копиа был полон напряжения. — Куда угодно, в столицу, к себе домой, лишь бы он больше не появлялся в Линкопии.       Омега удивленно поднял брови. — Но... почему? —       — Я боюсь за всех нас, — признался Копиа. — Он ни в коем случае не должен попасться Духовенству на глаза, иначе пострадает не только он, но и ты с Фантомом. Духовенство не щадит никого и они вряд ли оставят его в покое, если узнают, что Терцо жив. Они избавятся от него, а от меня следом. У меня ужасное предчувствие по этому всему... —       В глазах Омеги мелькнуло понимание, он тяжело вздохнул, оборачиваясь назад, глядя на ужасно измотанного и настрадавшегося Папу. Он не мог рисковать его жизнью снова.       — Хорошо, я сделаю это, - твердо сказал он. — Но, а как же гроб? Император явно не оставит без внимания то, что он пустой. Чёрт, мы об этом не подумали... —       — Не переживай на этот счёт. У меня есть план, иначе бы я и не согласился никогда на эту авантюру. — Копиа набрал в лёгкие воздуха и попытался представить в своей голове реализованную идею.       Теория звучит не сложно, но провернуть что-то подобное на практике будет куда труднее. — Мы подменим тело. Ты думаешь, мы каждый тур таскаем с собой трупы? В особо жаркую погоду это немного.... Проблематично. По этому, на этот случай у нас всегда был план Б. Первые несколько недель Духовенство вряд ли спохватиться, по этому у меня будет достаточно времени на то, чтобы заняться ещё одной копией и подменой тела. И если всё пройдёт гладко, никто ничего не заметит. —       — Звучит хорошо... Но какая тебе из этого выгода? — Омега с подозрением прищурился, внимательно глядя на Копиа. — Зачем тебе так стараться ради Терцо? Ты же его ненавидел... —       Четвёртый отвел взгляд, пряча глаза. В них мелькнули сложные эмоции: стыд, вина, сожаление.       — Я... — начал он, запинаясь, — Я многое понял за то время, пока он был... мёртв. И многое переосмыслил. Я совершил много ошибок, Омега. И одна из самых больших — то, как я относился к Терцо. Он... не заслуживал такого. —       Он сделал глубокий вдох и продолжил, уже более уверенно:       — Я хочу исправить свои ошибки. Я хочу, чтобы у Терцо был шанс на нормальную жизнь. И... возможно, это мой шанс на искупление. –       Омега долго молчал, обдумывая слова Копиа. В его взгляде читалось сомнение, но и проблеск понимания.       — Хорошо, — наконец ответил он.       Тут раздался голос Фантома, решившего прервать их увлекательную беседу, бросив взгляд на свои часы. Его лицо тут же помрачнело.       – Проклятье. — выругался он, — Уже светает. Нам с Копиа пора возвращаться в Министерство. —       Напоминание о надвигающемся рассвете словно окатило всех присутствующих холодной водой. В воздухе повисла напряженная тишина.       Четвёртый вздохнул и похлопал Омегу по плечу. — Нам пора выдвигаться, и вам тоже. —       Взгляд квинтэссенции невольно зацепился за фигуру Терцо, который теперь ходил перед зеркалом, словно завороженный собственным отражением. По его глазам было трудно прочитать то, что понтифик чувствует, его взгляд всегда был чем-то неприступным, но Омега мог ощутить лёгкое удивление, смешанное с тревогой, будто он видел перед собой не себя, а незнакомца.       От этой картины сердце Омеги сжималось до боли. Он медленно приблизился к Третьему, и легко обнял его. Папа, нисколько не смутившись, лишь усмехнулся, зная, что Омега не может удержаться от проявления своих эмоций.       — Ну, ну, Омега, что у тебя сегодня за настроение? Никто же не умер. — колкостно отозвался Терцо, повернувшись для того, чтобы встретить взгляд гуля.       — Почему я не могу просто обнять тебя, как раньше? Я ужасно скучал, ты знаешь это, и будешь страдать от этого ещё очень долго. —       — Прекрати, я не фанат всех этих соплей. — Фыркнул понтифик, хмуря брови к переносице.       Омега лишь промолчал, всеми силами пытаясь сдержать улыбку на ответ понтифика.       — Нам пора отправляться. — прошептал гуль, его голос был низким и интригующим. — Как только ты встанешь на ноги, я проведу тебя по столице с такой роскошью, что ты будешь поражен! —       Терцо цокнул языком, не сумев сдержать улыбки. — Говоришь так, будто я никогда не бывал в Стокгольме. –       — Ты удивишься, но за семь лет многое изменилось. Столица преобразилась, и теперь тебя ожидают незабываемые открытия. — Омега всеми силами пытался добиться интереса со стороны понтифика, ему не терпелось увезти его отсюда, подальше от ужасных воспоминаний в совершенно новую жизнь, без рамок Духовенства и без страха быть убитым.       — Ты готов? —       Третий лишь испустил тяжёлый вздох, прижимаясь к плечу гуля. — Теперь точно готов. Даже к смерти. —

***

      В темноте предрассветных сумерек Копиа и Фантом пробирались обратно в министерство. Их шаги были тихими, а глаза полны усталости.       Ночь была долгой и полной приключений. Они выполняли свою миссию, рискуя всем. Теперь, когда их задание было выполнено, они жаждали лишь одного — лечь в свои постели и забыться сном.       К сожалению, их долг не позволял им такой роскоши.       Служители уже начали просыпаться, готовясь к новому дню. А Копиа и Фантом должны были приступить к своим обязанностям.       Четвёртый рухнул в свое кресло, чувствуя, как его веки тяжелеют. А Фантом принялся заваривать крепкий кофе, надеясь взбодриться.       Гуль брел, словно призрак, оставляя еле слышный шелест подошв по истертому мраморному полу. В его руке сжималась дымящаяся чашка кофе, аромат которого служил сейчас настоящим утешением.       Усталость и измотанность давили на него тяжелым грузом. Бесчисленные часы, проведенные в напряженной обстановке, оставили свой след на его лице, где залегли глубокие тени под глазами. В его голове все еще крутились мысли о недавних событиях, о неожиданном воссоединении Терцо и Омеги.       Он не мог сдержать улыбки, вспоминая их счастье. Для этих двоих, давно разлученных судьбой, этот момент стал чудесным подарком. Фантом надеялся всем сердцем, что их новая жизнь в Стокгольме принесет им ту радость и покой, которых они так долго были лишены.       Проходя мимо портретов бывших Пап, их суровые взгляды напоминали ему о долге и ответственности, которые он нёс прямо сейчас перед своим братом и Терцо.       Гуль медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Его плечи обмякли, а напряжённые мышцы постепенно расслабились. Он оглядел комнату, отмечая, сколько работы ему ещё предстоит выполнить. Этот день будет не из лёгких.       Но что-то не давало ему покоя.       Лёгкий холодок пробежал по его телу, вызывая мурашки. Он тут же обернулся назад и обнаружил, что дверь усыпальницы распахнута настежь.