Невидимый нам свет

Она не для меня. Не для меня в ночь Святочного бала она сияла ярче всех звезд на небе. Не для меня, яростно сопротивляясь, стояла в холле поместья, после того как егеря схватили ее. Не для меня кричала на полу моей гостиной. И я не мог обладать ею или удержать, или спасти. Она никогда не была моей. Не знаю, какая сила заставила меня сделать это. Пройти два последних роковых шага. Я не видел ничего, кроме нее, и той доли секунды, что была до того, как заклинание поразило бы ее. Нелепо, правда, но в тот момент я понятия не имел, что делаю, хотя четко осознавал — заклинание в нее не попадет. Потому что попадет в меня. Учитывая, сколько времени я потратил, чтобы убедить себя, что я не герой, мне почти не потребовалось усилий, чтобы взять на себя такую роль. Два шага и толчок в спину. Я увидел, как она упала вперед, за угол, в сторону от траектории луча. А экспериментальное заклинание Долохова — то самое, которое, как я знал, он использует, представься ему такая возможность, — поразило меня прямо в грудь. В тот момент мне вспомнилось все, что я слышал от них о проклятиях Долохова. В момент, когда заклинание начало просачиваться под кожу, обвиваться вокруг органов и проникать в кости. Когда я почувствовал, что оно овладевает всем. Оно убьет меня. Но не сразу. Больной ублюдок хотел, чтобы его жертвы умирали, зная, что ничего не могут с этим поделать. Он хотел, чтобы они прожили остаток своих коротких дней, каждую секунду зная, кого именно им не победить. Смерть придет незаметно. Через дни, месяцы, годы, Пока я не исчезну. Я даже не падаю. Просто стою там, в коридоре единственного места, где когда-либо чувствовал себя в безопасности, зная, что умру. И причина, по которой я умру, в том, что Гермиона Грейнджер будет жить. . . . Война заканчивается в тот же день. Волдеморт побежден, а Пожиратели смерти приговорены к заключению. Долохов отправляется в Азкабан. Как и мой отец. А я остаюсь в нашем поместье. Я никому не рассказываю о проклятии. Страдаю от последствий в одиночестве. Запираюсь в пустых, темных залах и пыльной библиотеке. Мама не может даже думать о том, чтобы вернуться. Не после ареста отца. Не после всего, что случилось здесь. Она переезжает в одно из наших поместий во Франции. Восстанавливает отношения со своей сестрой Андромедой и живет надеждой, что отца, в конце концов, помилуют и он присоединится к ней. Я бы на это не рассчитывал. Солнечный свет режет глаза. Я просыпаюсь по ночам, внутренности болят. Иногда мне кажется, будто тело гниет изнутри. Зеркало не показывает мне, что что-то не так. Но я чувствую конец. Он притаился в каждом темном уголке. Подкрадываясь все ближе. — Тебе стоит иногда выходить на улицу, — говорит Тео на протяжении двух месяцев, пока приходит ко мне. Я игнорирую его, и в итоге он сдается. Пэнси пытается вытащить меня. Но только один раз. В тот день я рассказываю ей о проклятии, и моя рука выскальзывает из ее ладони. Она пристально смотрит на меня, сначала с недоверием, а потом с ужасом. — И ничего нельзя сделать? Я качаю головой. Потом она плачет из-за меня. Не думаю, что кто-то, кроме моей матери, плакал из-за меня раньше. Даже я сам. Я никогда не плакал о будущем, которое неизбежно ждало меня. Я находился в оцепенении. Даже тогда, когда Пэнси обняла меня и моя рубашка намокла, у меня не нашлось слез для себя. Или жалости Или даже сожаления. Как будто я был рожден для этого. Рожден, чтобы умереть, — за нее. Звучало не так уж и плохо. В конце концов мне приходится рассказать Тео, Блейзу и Грегу. После того как они пригрозили, что перестанут навещать меня, если я не скажу, что случилось. — Однажды у тебя уже была тайна. И посмотри, к чему это привело! — объясняет Блейз. И я говорю им, чтобы они продолжали навещать меня. — Как он вообще попал в тебя? — спрашивает Тео. На этот вопрос я не отвечаю. Я не герой. Я не ставлю это себе в заслуги. Не притворяюсь лучшим человеком, чем я есть. Поэтому просто пожимаю плечами. — Не повезло? Этого достаточно. . . . Иногда я думаю о том, что Грейнджер делает с жизнью, которую я подарил ей. Относится ли к ней с должным уважением. Счастлива ли она сейчас… В журналах есть некоторая информация, но в основном это слухи. Во всяком случае она рассталась с Уизли спустя всего лишь несколько месяцев после финальной битвы. И, судя по всему, изучает целительство и последствия от проклятий. Какая ирония. Иногда мне хочется увидеть ее. Убедиться, что она действительно в порядке и справляется. Получить доказательства, что мой поступок хороший, правильный и стоил того. Но покидать безопасное поместье — все равно что цепляться за жизнь, которой я больше не имею права наслаждаться. Поэтому я не покидаю его. Пока не потребуется. Не знаю, чья это гениальная идея. Понятия не имею, как она прошла через Визенгамот. Но через год после финальной битвы они объявили о «Законе о браке» среди волшебников. Это на благо всей магии. Так они пытаются объяснить нам. Но в действительности это просто еще одна форма регулирования. Еще один способ контролировать жизни людей и поддерживать магию чистой. Даже если закон включает маглорожденных и полукровок. Это все еще вопрос о том, кто вступает в брак с магией. По крайней мере, они предоставили нам выбор. Те, у кого уже есть партнер, имеют право выбрать того, кто им по вкусу. Одинокие могут найти пару самостоятельно или обратиться в Министерство для прохождения теста на совместимость, где вам подберут подходящего. Не-ле-пи-ца. Позвольте сказать. Но, видимо, закон. — Тебе обязательно участвовать? Даже… — спрашивает Грег однажды вечером, когда они снова пришли в поместье. — Никто не знает, что он… о его состоянии, — отмечает Тео. И он прав. Я мог бы пойти в Святого Мунго и оформить все официально. Я мог бы сообщить Министерству, что нет смысла женить меня на ком-то, потому что я уже наполовину мертв. Я мог бы… Но не буду. Вместо этого лежу ночами без сна. Пялюсь в потолок своей темной комнаты и составляю план. Еще один план, как сделать мою жалкую жизнь хоть немного значимой. План неидеальный. Я хреновый планировщик. Но это также непростой план. И в конечном счете он не облегчит остаток моих коротких дней. На самом деле мне, вероятно, будет еще тяжелее. Но я хотя бы что-то сделаю. По крайней мере, умру не прячась. Поэтому я беру свою трость. Точнее трость дедушки Абраксаса. Натягиваю кожаные перчатки на свои почти синие руки, кутаюсь в самую длинную и толстую мантию, какую только могу найти, и направляюсь в Министерство. Я уже несколько месяцев не был на солнце. Едва ли дышал свежим воздухом, а не пылью поместья. Ходил только вверх-вниз по лестнице и по коридору до спальни. Суставы словно заржавели, и уже после нескольких десятков метров я начинаю задыхаться. Но я выхожу и делаю это. Пэнси аппарирует к воротам ровно в восемь часов, как я и просил. — Хочу ли я вообще знать? — спрашивает она, выгибая аккуратно очерченную бровь. — Скорее всего, нет, — коротко отвечаю я. — Аппарируй меня в Министерство. — Ты думаешь, что в состоянии аппарировать? Ты не можешь воспользоваться камином? — Наш камин не связан с Министерством. Они отключили его, когда Волдеморт жил с нами, а после не стали соединять. Я не видел в этом необходимости, до сегодняшнего дня. Она закатывает глаза, но делает то, что я прошу. — Ты не скажешь, что задумал, да? — Нет. — Что-то глупое? — Чрезвычайно. — Ты все равно собираешься сделать это? — Да, — киваю я. Трость глухо стучит о мраморный пол Министерства, пока я иду вперед. Я сделаю это. Даже если это последнее, что я сделаю в своей жизни. За стойкой стоит женщина с ярко-красными губами и ногтями. Она называет мою фамилию и открывает досье. — Вижу, вам еще не подобрали пару? — Именно поэтому я здесь, — киваю. — Чтобы подать прошение. — Прошение? — она смотрит на меня снизу вверх, зажав ручку между губами. Я медленно выкладываю на стол пачку денег. Значительную сумму. — Я хочу, чтобы моей парой стала Гермиона Грейнджер. — Вы пытаетесь подкупить меня, мистер Малфой? — женщина берет деньги и пересчитывает купюры. В ожидании я барабаню пальцами по столу. Она снова пересчитывает купюры. Я знаю, что это почти столько же, сколько она зарабатывает за год. От такой суммы трудно отказаться. Но я также знаю, что могу сесть в тюрьму. — Я не могу сделать это без ее подписи, — наконец говорит она и вынимает из ящика еще несколько бумаг. — Я сделаю это прошение магически связанным, но оно будет недействительным без ее подписи. — Все, что ей нужно сделать, это прийти и подписать? Никто больше не сможет подать прошение за нее? Она не будет связана с кем-то другим? — Не раньше, чем вы оба подпишите или расторгнете этот контракт. — Женщина что-то пишет на пергаменте. — Хорошо, она подпишет позже, — коротко киваю я. — Бумаги зачарованы и уловят любой вид принуждающей магии, — предупреждает она, когда я беру перо и пишу свое имя внизу страницы. — Я не собираюсь заставлять ее. Она сама придет. Но сначала она придет ко мне. Я уже знал это. Я уже мог представить себе, как она появится в поместье, полная ярости, чтобы сказать мне, что ее нельзя купить. . . . Потребовалось всего два дня, чтобы она узнала. Всего через два дня эльфы сообщают мне, что она у ворот. Я открываю дверь еще до того, как она пересекает двор. И жду. Почти с нетерпением, на самом деле. Понимая, что прошла целая вечность с тех пор, как я чего-то ждал — с тех пор, как я чувствовал себя живым. — Драко Малфой! — кричит она, входя в холл. Я не тороплюсь. Беру трость и спускаюсь по лестнице. Как будто не понимаю, о чем она. Она стоит посреди комнаты. Солнечные лучи, проникающие из больших дверей, освещают ее со спины. Образуя позади нее ореол света. Она выглядит именно так, как должна, — молодой, энергичной и решительной. Как героиня войны, которой она и является. Я почти улыбаюсь от одного взгляда на нее. Потому что один лишь ее вид подтверждает то, что я хотел знать все это время, — я поступил правильно. — Что ты сделал?! — требовательно спрашивает она. Ее глаза сверкают. Она даже не пытается притвориться вежливой или приветливой. — Что я сделал? — дойдя до конца лестницы я останавливаюсь и изучающе смотрю на нее. — Тебе нужно выражаться более конкретно. — Ты знаешь, о чем я говорю. — Боюсь, тебе придется напомнить мне. Я много чего делаю, — вру, но ей необязательно об этом знать. — С чего ты взял, что это нормально — пойти в Министерство и подписать документы о НАШЕМ БРАКЕ?! С чего бы мне хотеть выходить за ТЕБЯ?! Мы не разговаривали годами! — А, ты об этом, — язвительно замечаю я. — Я не та, на кого ты можешь просто претендовать! Меня нельзя КУПИТЬ, Малфой! — Значит, у тебя на примете есть кто-то другой? Остаюсь спокойным. У меня есть план. Я уверен в своих действиях, и, возможно, она еще не догадывается, но в конце концов тоже захочет подписать эти бумаги. Она сердито заламывает руки. — Нет, но это не значит, что ты можешь просто… Кроме того, — она откидывает волосы, — я даже не обязана тебе объяснять! Я ничего тебе не должна. Это тоже не совсем правда. Но это не то, что ей нужно знать. — У меня есть предложение, — я машу рукой, и двустворчатые двери за ней захлопываются. — Может быть, обсудим его в кабинете? Отворачиваюсь и направляюсь по коридору. — Если ты думаешь, что я еще сильнее увязну в этой смертельной ловушке… — Перестань, Грейнджер. Война закончилась. Не пора ли оставить предрассудки? — Кто бы говорил! Но я слышу, как она идет следом. — Дипси! Тут же появляется мой эльф. — Не могла бы ты, пожалуйста, взять пальто мисс Грейнджер? И принести нам чаю. — Да, хозяин! Сию минуту! — Дипси кланяется и поворачивается к Грейнджер. Когда мы доходим до кабинета, я оглядываюсь и понимаю, что позвать Дипси было ошибкой. Грейнджер смотрит на меня с еще большим отвращением, чем раньше. — Я плачу им, — спокойно отвечаю я, кивая Дипси, которая входит с подносом. — И они могут каждый год ездить в отпуск, если захотят. Ее глаза подозрительно прищурены. — Значит, у тебя возникли проблемы с моим прошением? — Я не выйду за тебя. Я лучше… Я щелкаю языком и сажусь в большое кресло, побуждая ее тоже сесть. Она не садится. Упрямая ведьма. — И все же ты сказала, что у тебя никого нет? Я так понимаю, теперь это закон. Она насмехается надо мной. Это как глоток свежего воздуха, когда кто-то смотрит на меня таким взглядом. Будто я абсолютно противен. Сейчас большинство людей, которых я встречаю, смотрят на меня с тревогой или непониманием. — Полагаю, у меня есть предложение, которое может быть выгодно нам обоим. — Сильно в этом сомневаюсь, — фыркает она, скрещивая руки на груди. — Ты изучаешь целительство, да? Она кивает. — И исследуешь последствия проклятий? Она снова кивает. — Полагаю, для тебя важны учеба и исследования? Еще кивок, и я улыбаюсь. — И все же этот новый закон — нелепый, стоит сказать — гласит, что супруги должны зачать наследника в течение двух лет после свадьбы, в противном случае брак будет аннулирован и им придется найти новую пару. Ты готова стать матерью через два года? Нам едва исполнилось двадцать, и мы только вернулись к нормальной жизни. Лишь взглянув на выражение ее лица, я понимаю, что она чувствует по этому поводу. — Я предлагаю выиграть время, — говорю медленно, давая осмыслить слова. — Ты подпишешь бумаги, выйдешь за меня, и у тебя будут два года свободы. — Как я могу быть свободна, если я замужем за тобой? — У тебя будет собственное пространство в поместье. Кабинет и библиотека в твоем распоряжении. У меня достаточно денег, чтобы обеспечить нас обоих. Тебе не придется беспокоиться о доходе. — И что с этого получишь ты? Я не собираюсь быть твоей шлюхой, Малфой. Я неискренне смеюсь. Неужели она так низко обо мне думает? Что я настолько отчаялся, что готов платить ей за секс. — Моя мать оставит меня в покое. Знаешь, каково это — быть последним живым наследником двух древних семей? Она молчит. — Я не собираюсь выходить замуж и заводить детей в ближайшие два года. Потом меня уже не будет в живых. Но это не то, чем я готов поделиться. — Тебе даже не придется разговаривать со мной, если ты не захочешь. Ты получишь два года свободы, сможешь учиться, делать карьеру и выбрать себе супруга, который тебе нравится. — Я смогу?.. — Ты можешь делать все, что пожелаешь. Я не собираюсь следить за тем, с кем ты проводишь время. — Но… — Я лишь хочу, чтобы меня оставили в покое, Грейнджер. Захватывающе наблюдать, как слабеет ее сопротивление. Я вижу, как расслабляются мышцы ее лица, а руки опускаются по бокам, пока она взвешивает мои слова. Она интересный человек. Так просто направить ее в нужном мне направлении, однако это сложнее, чем я себе представлял. — Я хочу, чтобы ты дал обет, — медленно произносит она. — Мне нужно твое слово, что ты не будешь использовать брачный контракт для принуждения меня к чему-либо. Я киваю. Подозревал, что она попросит что-то подобное. — Я не буду делить с тобой постель или жить в одной комнате. Я снова киваю. — Я буду твоей женой, но только на бумаге. — Ты ведь понимаешь, что все должны думать, будто это по-настоящему? Теперь ее очередь кивать. — Мы должны посетить определенные мероприятия, чтобы поначалу наш брак не казался фиктивным. — Мои друзья не купятся на это. — Ты могла бы сказать им, что мы стали парой из-за магии совместимости, — я хмурюсь. — Это может сработать. — Кажется, она задумывается. Повисает пауза, пока она — без сомнения — старается понять, какие лазейки я пытаюсь оставить для себя. — Дай мне время до завтра. Ладно? Честно говоря, я хотел бы получить ответ прямо сейчас. Но что я могу сделать? Полагаю, о большем я просить не могу. Поэтому я снова киваю. Она уходит через двор, а я чувствую такую тяжесть, что едва успеваю дойти до своей спальни и рухнуть на кровать. . . . Она подписывает бумаги на следующий день. И Пэнси скрепляет наш обет. Рука Гермионы, пока она стоит передо мной, мягкая и нежная в моей руке. Она никогда не предназначалась мне, пока внезапно не стала моей. Может быть, не так, как некоторые это себе представляют, но хоть как-то. Я поклялся никогда не причинять ей боль. Никогда не приближаться к ней с недобрыми намерениями. Никогда не прикасаться к ней против ее воли. Никогда не использовать брачный контракт в своих интересах. И она клянется в том же. Я не просил об этом. Но она говорит, что это работает в обе стороны. — Хочешь свадьбу? — спрашиваю я потом. — Думаю, это станет событием века, — смеется она, а потом становится серьезной: — Нет. Нам не нужно такое внимание. Моим друзьям будет трудно принять это. Как будто я могу отпраздновать свадьбу в таком состоянии. Как будто я могу стать тем мужем, которого она заслуживает, учитывая, что едва могу выйти из комнаты. Как будто во мне осталось достаточно сил, чтобы притворяться тем, кем я когда-то был. Даже я не настолько хороший актер. Поэтому я рад, что мы пришли к единому мнению на этот счет. . . . Она переезжает. В мои комнаты. В мою жизнь — сколько бы мне ни осталось. Но если бы я ждал, что все пройдет гладко (а я не ждал), то ошибся бы. — МАЛФОЙ! — ее голос раздается в коридоре, причиняя головную боль, будто голова не болела раньше. Я обещал ей покой, так где же мой? Делаю свое лучшее безразличное и спокойное лицо и выхожу из комнаты. — Что случилось? — Я не хочу, чтобы эльфы убирали мою комнату! Я сама могу постирать свою одежду и приготовить еду. Попроси их уйти. — Ты для них такая же хозяйка, как и я, — вздыхаю. — Почему бы тебе самой их не попросить? — Я так и сделала! Но один отказывается выполнять мои приказы. — Дипси? — Да! Отчитай ее! — Она главная. И, как я уже говорил, они свободные эльфы. Я не могу заставить их делать то, чего они не хотят. — Она меня не послушает. Я пожимаю плечами. Кажется, это только сильнее ее злит. — Послушай, Малфой! Я здесь только потому, что мы заключили сделку и ты обещал не беспокоить меня, но это… Спокойствие. Сохраняй спокойствие. Я пытаюсь собраться с мыслями, но чем дальше она говорит, чем больше слов вырывается из ее рта, тем мне труднее сдерживаться. — Это. Твой. Дом! Она. Твой. Эльф, так что… — А ТЫ. МОЯ. ЖЕНА! Проходит некоторое время, прежде чем я понимаю, что с моих губ срывается рев. — Ты хозяйка этого дома! И все здесь принадлежит тебе! Так что, если у тебя проблемы с эльфами, РЕШИ их! На этот раз она теряет дар речи. Уставившись на меня так, будто все, что я сказал, слышит впервые. — А теперь прошу меня простить. — Я распахиваю дверь спальни и оставляю Грейнджер стоять в коридоре без возможности что-либо ответить. На следующее утро она спускается на завтрак. Стоит в дверях, явно не понимая, зачем она здесь. Я жестом приглашаю ее сесть. — Я здесь не потому, что мне нужна компания, — упрямо заявляет она, а потом придвигает стул. — Я просто подумала, что раз эльфы все равно готовят, то, по крайней мере, им не придется накрывать на стол дважды. Я сосредотачиваюсь на хлебе, пытаясь скрыть улыбку. Я думал, что не знаю ее, но она вела себя именно так, как я себе представлял в подобной ситуации. — Мисс присоединилась к нам за завтраком, — Дипси ставит на стол поднос с фруктами. — Дипси рада, что мисс пришла в себя. Грейнджер, похоже, не знает, что ответить. — Да, хотя бы сейчас, — говорю я, не поднимая взгляд. Она хмурится. — Спасибо, Дипси. Эльф кланяется. Я смотрю на Грейнджер, которая все еще хмурится. — Возьми яблоко и себе, — добавляю я. — Хозяин знает, что Дипси ест в определенное время. Она не может начать есть, когда ей вздумается, не может. Здоровье превыше всего, хозяин, здоровье превыше всего. Я знал ответ заранее. Дипси никогда не ест со мной. Даже когда я прошу. — Думаю, она считает, что наши пищевые привычки вредны для здоровья, — я пожимаю плечами, когда эльф покидает комнату. Грейнджер по-прежнему смотрит с подозрением. Я начинаю привыкать к этому взгляду. Как будто она никак не может меня понять. Но она приходит и на обед, и на ужин. Так что, возможно, она начинает улавливать суть нашего соглашения. Когда она рядом, в коридорах становится не так темно. Я думаю, она раздвигает шторы, как только у нее появляется такая возможность. Иногда я захожу в комнату и солнечный свет полностью ослепляет меня. Когда это случилось в первый раз, я подумал, что просто мое состояние ухудшилось, а потом понял, что это из-за света, льющегося из окон. Я не знаю, чем она занимается. Я даже не знаю, сколько времени она проводит в поместье, а сколько — вне его. Иногда я вижу ее в саду с книгой в руках. Пока стою в своем затененном углу у окна и наблюдаю, с какой скоростью она перелистывает страницы. И за приемами пищи она по-прежнему присоединяется ко мне. Мы обмениваемся несколькими вежливыми фразами, но назвать это разговором было бы преувеличением. Я привел ее сюда не для того, чтобы она составила мне компанию. Я хотел быть один. Я не хочу, чтобы она обращала на меня внимание или спрашивала, как у меня дела… Или заставляла меня продолжать жить. Я просто хотел видеть, как она расцветает, пока я увядаю. Это было справедливо.