Сказки о драконах

— Что ты возишься со мной, как нянька, — Юнги ворчит, кутаясь в кольце собственных рук. Он уже стянул ботинки и залез на кожаные сидения с ногами, пытаясь подлезть под горячий воздух из автомобильной печи всем телом, — дел своих мало? Намджун паркует машину недалеко от общежития, по просьбе самого Мина. Глушить двигатель не спешит, как и снимать с дверей блокировку. Они вдвоем просто греются и молчат, отмечая про себя метрономные ритмы разбивающихся о лобовое капель. Ким лениво давит кнопку на двери и стекло с его стороны ползет вниз. Светлую челку тут же треплет ветер и в волосах застревает влага. Мужчина не спрашивает, достает из пальто мятую пачку с оставшейся внутри жалкой парой сигарет, и зубами выдергивает одну, беспощадно разлучает их. Это зрелище раз за разом гипнотизирует Юнги. Что сейчас, в сером, погрустневшем Сеуле, что тогда — в пропитанном беззаботным детством Тэгу. Там, темными вечерами, прячась среди серых домов и угрюмых тупиков, точно так же ворчала зажигалка, попусту облизывая пальцы своими искрами. Розовые мягкие губы прижимались к фильтру, и грудная клетка мерно расширялась под натиском табачной дряни. Ровно, как и сейчас. Ни черта не изменилось, разве что спустя столько лет Намджун возмужал и больше не кажется тем безбашенным до приключений подростком. Тогда, дрожа во вздутых и влажных переулках от холода, Мин толкался с ним плечами. Он всегда смотрел неотрывно около минуты, а потом неловко вытягивал вперед худую шею, по-змеиному вел носом вслед за сигаретным шлейфом. Намджун каждый раз снисходительно смеялся и накрывал его бледные пальцы своими, между тем ближе к лицу поднося дотлевающий бычок. — О чем ты думаешь, когда куришь? Юнги своим же вопросом выдергивает себя из транса и исподлобья смотрит на Намджуна в немом ожидании. Пока тот замирает, Мин упирается рукой в приборную панель и нависает над мужчиной, пока губ все-таки не касается чуть смятый фильтр. Он расслабляется и пропускает дым глубоко-глубоко, позволяет ему залезть в каждую клетку себя, разбиться внутри на миллионы дымовых шашек и выжечь из души оставшиеся терзания. По застарелой, давно запыленной привычке не ежится. Дым задерживается внутри со скрипом чужих когтей по глотке. — О Тэгу, о прошлом, — он замирает под стук дождя и звуки тления бумаги. — А я представляю себя драконом, — изрекает Юнги вполне серьезно, после того как дымовой клубок вырывается наружу через окно, — бесстрашной тварью, которой все по зубам. Бычок тонет в дождевой луже, и Намджун оборачивается к пианисту, снисходительно улыбается ему глазами сквозь стекла своих строгих очков. Он губами проговаривает «ребенок». На чужую макушку ложится сухая ладонь, успевшая пропахнуть дымом, и нежно треплет короткие волосы. Пока Юнги натягивает кроссовки, Ким собирает все его аптечные пакеты вместе и гордо впихивает в руки. Профессор неотрывно наблюдает за чужими тугими движениями, и ему, будто старшему брату, немыслимо хочется надавать Мину нравоучений еще больше. Но из-за пролегающих мешков под глазами, потухшего лица и вялых движений, наружу в итоге вырывается лишь теплая необременительная жалость. Когда студент наконец-то вываливается из теплого салона, то стоит с нараспашку открытой дверью несколько секунд. Потом нагибается обратно и нагло ухмыляется в лицо своего старого друга. Ему всегда есть, что сказать: — Бросай курить, хён. Даже те сигареты в Тэгу так не воняли. Намджун собирается вот-вот что-то ему крикнуть, отчитать за проявленную наглость, но Юнги захлопывает дверцу прямо перед его носом и бежит, будто бы это все еще может спасти ситуацию, под крышу кампуса.

***

— Тебе принести чего-нибудь? — Это Чимин участливо пыхтит в телефонную трубку, пока сидит на полу и неумолимо растягивает подъемы, затолкав носки под шкаф. Юнги лишь закатывает глаза. Еще не хватало, чтобы теперь и Пак возился с его болячками. Поэтому пианист таранит телефон своим молчанием, распаковывает пачку шипучего витамина. Времени болеть нет, поэтому в стакан падает сразу несколько спрессованных таблеток. Они тут же начинают визжать и бурлить под натиском водяного напора. — Не надо. Не переусердствуй с растяжкой, завтра на ноги не наступишь, — Юнги поднимает теплый стакан на уровень глаз и хмурится, вглядываясь в оранжевую глубину, — отключаюсь. Он тяжело вздыхает и щекой трется о ворот теплой толстовки. Смотрит на часы, чтобы машинально засечь минуту. В голове вспыхивает огонь. Взгляд теперь непрерывно на исхудавшей стрелке. Кажется, все тело изнутри накрывает азартной щекоткой. Он плюет на осевший на самое дно порошок и выпивает химозную дрянь залпом. В его жизни есть и другие часы. Гораздо важнее. Важнее времена, когда аудитория приветливо скрипит входной дверью и озаряется искусственным светом из коридора. Когда пальцы опасливо поднимают крышку инструмента, будто боятся, что тот за короткое время их предал. Когда затертая в памяти до дыр нотная гамма приятно режет уши, а ладони холодят клавиши. Юнги садится на потертую банкетку, чуть сгорбившись — неправильно, косо, с опущенными безвольно локтями. Черно-белая клавиатура его не осуждает. Как будто считывает чужую усталость, она молча ждет приказа. Теплые мягкие руки сначала просто гладят инструмент в прелюдии, настраивают его на свой лад — Юнги свято верит, что так впитывает его энергию целиком и полностью, лишь после этого начинает играть живо. Композиция Рюити уже горчит на корне языка сотнями повторений. Тело, каждый сустав и каждое сухожилие — и те заучили нотные листы, каждый стан наизусть. Наручные часы гласят, что время переваливает за девять вечера. Странно, что в такое время аудитория осталась пустовать, хотя, с другой стороны, для каждого студента приоритеты потерпели временные изменения. Тот, кто берег здоровье, сейчас сидит за третьей чашкой кофе и тетрадью. Тот, кто обещал нагнать программу в конце семестра, уже битый час таранит взглядом видеохостинг. А Мин Юнги, который твердо настроен против зависимостей, вытягивает из инструмента музыкальные писки, всхлипы и стоны. Клавиши тают под его пальцами, плачут не от боли, а от горячо разливающейся в груди любви. Пианист даже жмурится. Нога мягко давит и отпускает педали, поясница время от времени подрагивает, оголенная задравшейся кофтой. Источник света — окно. Там уже смеркается и поочередно загораются триады фонарей. Юнги с закрытыми глазами найдет нужную октаву и цепкостью пальцев вытянет необходимую ноту. Для кого-то фортепиано — поле боя, композиция — битва. Для Мин Юнги каждый этюд звучит победно. Каждый импульс в уставших пальцах словно поднятое ввысь знамя. Он сливается воедино с клавишами в невозможно тягучем легато. Пальцы будто бы скользят сквозь ноты. Слишком плавно и нежно, так тяжело уследить за малейшим их отдалением от клавиатуры. Юнги сливается с инструментом в одно целое, и, зарождаясь в районе сердца, голову наполняют теплые образы: родной дом, хён, лучший друг… Пианист выходит на заключительную страницу. Все воображение затмевают бесчисленные образы. Чон Хосок, мягко улыбающийся ему у водопада. Бумажный дракон, что сопит сейчас у него под подушкой. Он сбивается с нотного стана и замирает как вкопанный. Слабое эхо разбегается в стороны от инструмента. Мин Юнги томной горой нависает над клавиатурой. Пианино сердито басит в ответ остановившимся пальцам. Почему-то сердце ускоряется в своих немелодичных ударах о ребра и легкие пару раз предательски сводит. Каждая бумажка, каждое исписанное частью стиха крыло. Драконы, преследующие его абсолютно повсюду: словно их хозяин точно знает, как живет адресат. Юнги хотел найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что выведет его на правду. Оригами не обременяли, все это было по-детски безобидно, но что-то не отпускало. Как будто мелкая деталь, которую оставил без внимания и сейчас за это поплатился. Было что-то еще. В толпе людей, в чужих руках, в почерке, в изгибах бумажных линий. Было что-то и в том, что сначала драконы повалили в жизнь Юнги с точностью метронома, а сейчас словно начали бояться, затаились в своих каменных пещерах и выжидают момента поудачнее. Юнги таранит пальцем бедную «до» и смотрит по сторонам. Поток мыслей прерывает стук в дверь. С тихим скрипом та отворяется и из коридора показывается поседевшая макушка охранника: — Эй, парень, я закрываю главную дверь, — мужчина открывает дверь пошире и вразвалочку проходит вглубь аудитории, — мне кажется, ты засиделся, на часы смотрел? Мин всем нутром чувствует, как вежливо его пытаются выгнать на ночь глядя. — Я живу в кампусе, — пианист лениво встает с промятой банкетки и натягивает на плечо сумку. — Если что, выйду через запасную дверь. Он помогает мужчине и проверяет все окна, поправляет шторы, закрывает инструмент. От осевшей пыли, а может быть из-за простуды, отворачивается и чихает в темноту коридора. — Вот и иди в кампус. А то досиживаетесь, а потом вас лечить не перелечить. Мин Юнги грузно вздыхает, но повинуется. Вытягивается по струнке и кланяется старшему, чтобы неспешно покинуть комнату. Ночью этот университет приобретает совершенно новые, ранее не узнаваемые черты. Обретает загадочность, спокойствие. Стены внушают умиротворение, каждая дверь, кажется, хранит в себе свою собственную темную тайну. И пианисту почти верится, что стоит ему приоткрыть одну из них хотя бы на сантиметр — он услышит рев дракона и получит облако из шквального огня. В темном коридоре ярко-голубой дисплей мобильного смешно подсвечивает его лицо. Слышатся долгие гудки, а после кроткая помеха, смахивающая на старческий хрип, и едва измененный телефонной трубкой голос довольно бодро отвечает. — Что, ты одумался и тебе наконец-то понадобился лучший друг? — Что делаешь? Юнги зажимает телефон между ухом и плечом, идет по коридору вперед, пока свободной рукой пытается нащупать в сумке карточку-пропуск. Выходит успешно, но не быстро. — Мы у Тэхена, взяли пива, хочешь к нам? — «Мы»? Юнги толкает увесистую дверь от себя и пыхтит прямо в трубку, когда в лицо его бьет прохладный ночной воздух. — Да, с Хосоком, — следом голос Чимина становится ниже и тише. Он шепчет в телефон и его тембр приобретает мерзко-заговорческие очертания, — ну теперь-то ты сразу побежишь сюда, правда? Пианист отнимает трубку от уха и хмурится, вглядываясь в экран. Может, перепутал номер? Когда его друг успел стать таким противным? — Иди к черту, — парень дергает куртку пониже, потому что ветер зло задувает под одежду. — Эй? Юнги, все в норме? Музыкант пинает мыском кроссовка близлежащий камень и тот шоркает по асфальту вперед. Впереди простирается каменная дорожка. Путь от главного корпуса до общежитий вообще плохо оснащен фонарями, поэтому на всей тропинке отражаются лишь два желтых световых пятна. — Ага, давай, связь. Он отключает звонок и бросает мобильник на дно сумки, наконец-то добредает до лестницы. Смотрительница в маленьком окошке спит, уронив голову на деревянный стол. Парень ее не будит, специально потише пробирается мимо.

***

На втором этаже по обыкновению тихо. Он держится за прохладные перила пальцами и усаживается на железную решетчатую ступеньку. Сомнительно осматривается по сторонам, а после опускается на лестницу и спиной. Лежит на ступенях и буравит черными глазами плотное небо. Из-за бесконечных плотных облаков, улица кажется, светлее, чем есть на самом деле. Юнги поднимает вверх ладонь с растопыренными пальцами и вглядывается сквозь них в бескрайнюю высь. Как в клетке, из которой абсолютно некуда бежать, он оказывается в пещере, по обе стороны забаррикадированной. Со спины веет жаром огромная драконья пасть. Мин почти физически ощущает, как напрягаются плечи, и все тело сотрясается от грозного рыка. Он слышит скрежет когтей по камням, шуршание несущегося вслед за тяжелым телом хвоста. Впереди размыто виднеется черная тень человеческих очертаний. Юнги либо совсем поехавший крышей, либо различает литые доспехи и округлый большой шлем в чужой руке. Только ничего в нем он различить не может. Ни лица, ни голоса, ничего… Сам пианист шустро оборачивается и смотрит прямо в ярко-желтые глаза огромной твари. Его волосы треплет порыв горячего ветра — это дыхание дикого зверя. Белые острые зубы не просто так скалятся в его сторону, и Юнги решается бежать. Он пинает в чешуйчатую морду подвернувшийся под ногу булыжник и рвется вперед. Запинается, руками отталкивается от земли и продолжает бегство. Очертания впереди уточняются, но все еще так далеки от него. Невозможное расстояние, заветные метры будто бы ни на фунт не сокращаются. Музыкант выбрасывает вперед руку и тянется к силуэту пальцами. Кажется, скрип доспехов бьет ему в уши, и он видит, как навстречу ему тянется чужая ладонь. Фигура не движется, но расстояние между руками начинает сокращаться. В уголках глаз, кажется, собираются слезы. Свет из-за спины этого человека слепит до боли. Юнги стискивает зубы и бросается вперед последним рывком, чувствует, как у загривка клацают тяжелые челюсти, и в этот момент собственные пальцы стискиваются в чужих горячих. И все замирает, темнеет, затихает. Весь мир останавливается, все вокруг одномоментно сходит на нет. Мин Юнги распахивает глаза и вокруг все погружено во мрак. Он сжимает руку, чувствует в ней чужую, такую теплую и незнакомую. Пропущенные меж друг друга пальцы, но боязливые, слабые. От чужой кожи он ощущает разливающиеся по всей руке иглы, и слезы продолжают течь по вискам вниз. Не останавливаются, почему-то даже не пытаются. Пианист трет глаза другим кулаком и всхлипывает. В итоге сдается, просто прячется в рукаве своей куртки и изредка шмыгает. Кажется, человек над ним также сидит на холодных ступенях. Лица не разглядеть из-за плотно натянутого капюшона. Фигура молчит, только тяжело дышит, и каждый вздох будто бы надорван сковывающим их обоих страхом.

Рыцари ведь тоже боятся?

— А ты… Знаешь сказку о драконах? — Низкий голос прерывается на короткие вздохи. В ушах начинает свистеть и завывать ветер, он против разглашения этой тайны. Человек сверху крепче сжимает руку Юнги в своей, перебарывает себя и большим пальцем исследует бархатную ямку под выступающей вперед костяшкой. Он отнимает прижатый к лицу локоть и прохладной ладонью другой руки гладит влажную щеку. Так осторожно и медленно, как будто одно неверное касание его испепелит, заставит навсегда исчезнуть. — Ты же ее знаешь? — Мин стискивает длинные пальцы в цепкой хватке. — Хосок?