Сказки о драконах

Яркий свет в аудитории раздражающе бьет в глаза, и Хосок роняет голову на сложенные перед собой локти. Преподаватель бубнит что-то о предстоящем экзамене, и его хриплый голос разносится по всей лекционной аудитории — это одна из тех немногих дисциплин, на которых старшие курсы пересекаются друг с другом. Рядом в его тетрадке Чимин выводит какую-то непотребщину черной ручкой. Он вытащил Хосока из комнаты сегодня утром, заставил тащиться в университет и просиживать штаны на надоедливой консультации. На удивление, пришли сегодня не только они: там, на два ряда ниже, сидит Тэхен и пихается локтем с парнишей, которого Чон, если честно, забыл. Сонный дурман разрезает звонкий голос из коридора. Когда шаги доходят до лектория, он, конечно же, утихает. Прижимаясь к стенке, внутрь проскальзывает Джин-хён и приземляется на свободную скамью позади танцоров. Чон Хосок кротко машет ему рукой и отворачивается. Не видит тех самых темных волос, что, несомненно, будят в клетке из ребер злого дракона. Не видит знакомого лица, но затылком чувствует его приближение и замирает. Сидит, как вкопанный, не смеет даже шелохнуться. Чимин ничего совершенно не понимает, пока не оборачивается на скрип скамьи и не начинает приветливо трясти ладошкой. — Эй, Юнги, я вообще-то стучался к тебе утром, — классик делает из рук своеобразный «рупор» и шепчет в сторону заднего ряда. Пианист тут же осаждает его небрежным взмахом ладони и тянется вперед, чтобы преподаватель не отвлекся на их болтовню: — Спал я, не встать было, — короткий взгляд падает на профиль Хосока, и их глаза встречаются друг с другом. Кажется, Юнги совсем поправился. Чон слишком резко отворачивается и встает со своего места. Тихо юркает в коридор и на ощупь стен идет к мужскому туалету. Сейчас бы только спрятаться от стыда, всепоглощающего его прямо сейчас. Там пусто: его единственный слушатель — ледяной блеклый кафель, которым обделан пол, стены, потолок. Хосок не прячется в кабинке, так просто прикладывается затылком к плитке на стене и прикрывает глаза руками. Он сбежал вчера, как полный идиот. Не ответил ничего. Ни подтверждения, ни отрицания, ни даже каких-то глупых отмазок: просто выдернул ладонь, будто ту ошпарило языком племени, встать помог и к двери подтолкнул, а после просто рванул. В два шага преодолел лестничный пролет, вихрем залетел в свою небольшую комнатушку, в которой и распластался на развороченной постели. Вот и как после этого в глаза смотреть? Как объяснить, что не хотел совершенно вот так? — Эй, гений, — по двери стучат костяшки, и из-за проема выглядывает Чиминова макушка, — ты так резко свалил, а сумку оставил. Я хотел застегнуть, но он… Перед лицом Чона оказывается бумажный дракон. Тот, что был свернут этой злосчастной ночью. — И я не хотел лезть, все в таком роде, — он позволяет Хосоку забрать зверя себе, — просто я, кажется, сложил весь этот пазл воедино. Я сначала думал, что это все просто совпадение, ты, Юнги, а еще эти бумажки… — Ты показал ему? — Танцор устало трет глазами веки и с надеждой смотрит Паку в глаза. — Кое-что вчера случилось. Чимин тяжело вздыхает и чешет пальцами напряженную переносицу. Следом так естественно и необходимо роняет ладошку на плечо Хосока и похлопывает. — Нет, я не идиот, — классик и сам откидывается спиной на кафельную стенку, — я не собираюсь решать что-то за других. А теперь давай просто свалим отсюда, идет? Он кидает Чону его почтальонку и тихо идет к выходу. Его лишь останавливает короткое мычание современника: — И тебе нормально, что я? — В голосе просачиваются боязливые нотки, но Хосок пытается искренне показать всю собственную невозмутимость. — Мне все равно. Это последнее, о чем я когда-либо думал. Я ведь понял, ещё когда ты на него смотрел в столовой в первый раз. Драконы тут вообще ни при чём. Ты бы нашёл другой способ, даже если бы бумаги в мире не осталось. Идем уже.

***

Чон неловко мнется у темной двери и не решается даже дышать рядом с ней, не то, что постучать. К земле тянет пакет с кофе и сэндвичами в руке, а может, это просто от страха подкашиваются колени. В любом случае, он просто обязан. Извиниться, объясниться, возможно, признаться. Признаться? Даже звучит смешно, они знакомы от силы две недели… Лично. Нет, конечно же его пошлют и с этим признанием, и с этим кофе, и со всем на свете, потому что кто-то вроде него — трус, беглец — не достоин никакого прощения или банального понимания. Сам от себя же понимания так и не дождался: как удрал вчера ночью, так и не сомкнул глаз ни на минуту. В себе копался, череп изнутри выжигал страшным пламенем, но сам ничего и не понял. — Что ты тут делаешь? Хосока бьет крупной дрожью, честно признаться, он чуть ли не подлетает на месте в этом самом коридоре. Он так не хочет разворачиваться. Ему почти что физически больно переставлять налитые свинцом ужаса ноги, и заглядывать в чужие глаза. Танцор трясет перед собой пакетом с едой и натягивает обаятельную улыбку, как он умеет. — Поболтаем? Беспечность тут вообще ни к чему, Хосок прекрасно это понимает. Но иначе сглаживать углы совсем не умеет, да и не знает, как это вообще. Когда Юнги кротко кивает в сторону двери и прикладывает к замку ключ-карту, план кажется донельзя правильным. Когда Чон делает первый шаг в чужой комнате, уверенность по-тихому решает смыться куда-то в ближайшую форточку и оставить его одного вместе с этой проблемой. Пианист тут же ставит кипятиться наполненный чайник и достает с полки полную пачку чая. Точно, Хосок же не пьет кофе. Они в тишине садятся за маленький столик, и Чон вытаскивает все свои гостинцы. Он даже не спешит ничего говорить, вместо этого кусает нелепо губы и дрожащим взглядом обводит комнату. — Так, о чем ты хотел поговорить? — Мин аккуратно ставит чашку с заваркой рядом с Хосоком и заливает ее кипятком наполовину. Холодный пот начинает щипать кожу на спине. Черт, почему же это так сложно и страшно? Почему, если Юнги смог победить своих драконов, Хосок рядом с чешуйчатой тварью вдруг забоялся и пошевелиться? — Я… — Чон обхватывает пальцами горячую керамику. — Я знаю, что все это вводит тебя в заблуждение… — Что? Хосок на мгновение теряется, и зрачки в двух темных радужках стягиваются до точек. — Ну, я о том, что… Его руку неожиданно накрывают пальцы Юнги. Оказывается, танцор так давно не видел его теплой улыбки. — Мы не виделись несколько дней. У нас завтра экзамен, потом у меня композиция, у тебя хореография. Давай просто проведем вместе вечер? Он точно не забыл о вчерашнем. Он совершенно точно знает, что там, на лестнице, его ладонь сжимал Хосок. Но он заставляет Чона сбросить с плеч огромный груз вины, сложить свой страх в дальний ящик и запереть дверцу на ключ. И под этим теплым вихрем, в который Юнги его уносит, в котором Хосок теряет очертания чего-то целого, чего-то уточненного, под гнетом природной воли драконы скулят и прижимают к себе зеленые хвосты.

***

На ноутбуке играет третья серия какого-то сериала. Честно, Хосок толком и не выбирал, просто ткнул пальцем в первый подвернувшийся баннер. Они удивительно удобно устроились: Юнги, при всем своем первом впечатлении отстраненного паренька, оказался щедрым и домашним. Сам заставил Хосока залезть на кровать. Сам устроился рядом, почти бок к боку и взвалил на колени ноутбук. На экране снова что-то происходило. Главные герои то и дело во что-то встревали, куда-то вляпывались, откуда-то выбирались. Казалось, для них это было что-то вроде дня сурка: попадать в трудности и преодолевать их. Будто бы «белой полосы» и вовсе не существовало. Сказать по правде, Чон фильм слушал вполуха. Смотрел и того меньше: глаза все отвлекались на подсвеченные монитором ресницы или шелест дыхания, чем-то напоминающий шум прибоя где-то в Чеджу. — Тебе не кажется, что это жесть какая-то, а не жизнь? Хосок совсем слегка двигает головой на звук, в сторону лениво моргающего Юнги. — Думаешь? Может быть, им иначе жить скучно. Пианист потягивается в кровати и потирает глаза, напряженные под белым светом монитора. — Я предпочитаю жизнь потише и поспокойнее, знаешь, как у стариков: рыбалка, ранним утром сидеть на террасе… Чон уводит пытливый взгляд в сторону и представляет себе Юнги со всем этим экстерьером вместе. Картина и правда забавная, по-странному ему идущая: Юнги в вязаном пледе, с кружкой дымящегося чая, и удочка, воткнутая в песок где-нибудь в Канвондо. — Нет, ну я чуть-чуть загнул, не совсем в глуши конечно хотелось бы. Серия заканчивается оглушительно громкой, визжащей и кряхтящей рекламой, и оба парня вздрагивают и тянут крышку ноутбука вниз: время уже довольно позднее. — Вот черт, — Юнги накрывает лицо ладонями и хрипло смеется вполголоса, — я чуть на месте не умер. Пианист зевает и растягивается на подушке, сгребая ту в охапку. Стрелки настенных часов нехотя передвигаются к двенадцати. Хосоку становится даже слегка неловко, и он садится на постели, осторожно откладывает нагревшийся ноутбук на прикроватную тумбочку — в моменте без него становится даже как-то прохладно и одиноко, как будто бы единственная завеса пропала, и теперь Хосок остался один на один со своим страхом, как оголенный провод под дождем. Был бы он драконом, поджал бы когтистые лапы со страху. — Может, останешься? — Это Юнги низким голосом шепчет, так приглушенно, потому что лицом впечатан в подушку. Он даже не размыкает глаз, уже почти спит. Чон резко поворачивается в его сторону и смотрит неотрывно секунды три. Да, возможно, со стороны это все выглядит безумно глупо. И он правда хочет — зудящее чувство в районе сердца наводит его лишь на одну мысль. Чтобы остался сейчас здесь, прижался к теплому телу и закрыл наконец-таки глаза. Чтобы размерил дыхание, унял свой возбужденный пульс. Чтобы стянул с себя тяжелые доспехи, которые дышать совсем не дают. Но он не может. Не сейчас. Ему еще надо разобраться с одним незаконченным делом. Очень важным. Хосок искоса глядит на мирно вздымающуюся спину Юнги. Безумно важным делом. Сейчас душа металась на распутье. Двинется — рассеется магия этой ночи. Хосок почти уверен, что Юнги, словно сон в дреме, способен исчезнуть быстро и бесповоротно. А если останется… — Спи, — рука танцора зависает над двигающимися под футболкой лопатками, буквально в паре сантиметров от теплой кожи, не рискует коснуться. Тешит себя хотя бы этим жалким расстоянием, большего себе позволить не вправе. — Мы скоро увидимся. Чон в тишине следит за тем, как постепенно дыхание музыканта выравнивается, как окончательно стихает гул шорохов и ворочаний. Тогда он бесшумно встает и мягко скользит в сторону двери. Снаружи закрывает входную дверь с глухим щелчком замка и лбом припадает к темному железу. Прощается, будто перед самым важным делом своей жизни. Не знает, увидятся ли они еще раз вот так, чтобы глаза в глаза? Хосок грузно вздыхает и уходит. Теперь не оборачиваясь.

Ему же надо убить дракона.