Сказки о драконах

Очередной экзамен кончился. Юнги успевал следить лишь за бегущими числами на страницах календарей, за пытливыми стрелками часов, и за тем, как сезонно меняется настроение Сокджина. Две недели тому назад два его черных глаза блестящими бусинами выделялись на светлом лице. Сейчас пыл энтузиазма скорее спрятался за горизонт. Лицо погрустнело, укладка на волосах пропала. Они просиживали время все в той же столовой. Сокджин с чувством распивал пакет холодного смузи, тараня взглядом стены заполненного людьми кафетерия. Им осталось сыграть композицию, а потом собственное сочинение — там уже и находилась финишная прямая, долгожданное завершение этих загруженных дней. Не терпелось наконец-то набрать полные легкие этого воздуха с запахом свободы, прилипнуть на несколько дней к промятой кровати и откисать, пока шкала жизненной энергии вновь не заполнится хотя бы наполовину. Мин в это время отхлебывает добрую половину водянистого кофе из автомата и устало смотрит на кофейную крошку, осевшую на дне стакана. Вообще-то его идеальным планом для сегодняшнего дня было бы пулей вернуться в свою комнату, прилипнуть к пышной подушке и отключиться. Ну или, возможно, заставить Намджуна отвезти его поесть омук — ему очень хотелось посмотреть на лицо выходного хена, которого силком вытащили из квартиры. — Эй, Джин, на выходных пойдем куда-нибудь вместе? — Юнги тычет одногруппника локтем под бок и тот лениво мычит в ответ. — Давай. Тебе бы точно не помешало где-нибудь зависнуть, выглядишь, — Сокджин прикусывает нижнюю губу, саркастично-презрительно щурится и указательным пальцем правой руки показательно обводит свое лицо, — уставшим. — Кто бы говорил, — Юнги сминает свой картонный стаканчик и отворачивается, — бывай. Пианист вертит потемневший стаканчик в ладони и затем одним четким броском отправляет его прямо в урну. Кажется, в кармане начинает вибрировать телефон, но Юнги уже ступил на заполненный студентами лестничный пролет, где достать гаджет было бы равно верной смерти здесь и сейчас. Чем-то сильно возбужденные толпы людей создавали болючее эхо, отражающееся от белых стен. Оно билось о барабанные перепонки и отдавало звоном в висках. Его по плечу потрепала пара чужих рук, рефлекторно взгляд потянулся прямо за ними: ощупал подушечки пальцев, несколько плетеных браслетов на аристократично тонких запястьях. Тэхен. Это какой-то донельзя счастливый Тэхен, ехидный и громкий. Поток молодых людей, будто течение, уже сносит его дальше по коридору, так что тот только и может, что голосить нечто неразборчивое Мину вдогонку. Отдаленно различается лишь крошечная часть. Это «напиши», «зависнем» и «Чимин». В целом, какая-никакая картина из этого даже складывалась. Юнги добредает до второго этажа, совсем уж лениво перебирает ногами по недавно натертому до блеска полу. Здесь концентрация студентов на квадратный метр уже значительно ниже, все либо кучкуются на диванах по углам, либо забрались в свои апарты-пещеры восстанавливать силы. Около его двери, одной из самых дальних по коридору, маячит яркое пятно, снующее туда-сюда меж узкого пространства стен. Пианист в момент передумывает двигаться. Будто внутрь запустили тысячу снежинок, и теперь они завладевают телом. Свербящее тревожное чувство. — Сдал? — Мин упирается плечом в холод темного железа и подпирает дверь всем своим весом, пока прокручивает в скважине звенящую связку ключей. Он на Пака даже не смотрит, боится увидеть отблески очередного озорного огонька — кострища — в его темных глазах. — А ты сомневался? — Вопросом на вопрос парирует преувеличенно обиженным тоном, а затем первее хозяина комнаты юркает в приоткрытую щель. — И Хосок сдал, если тебе интересно. Пианист закатывает глаза, кидается в Чимина одной из кучи криво сложенных футболок. Так и хочется завопить, что, вообще-то, плевать он хотел на чужие оценки. Вовремя осекается, что классик оказывается правым. Снова. От этого уже чуть ли ни пар из ушей норовит пойти: так надоело ломать свой вылизанный в чужих глазах образ. Даже, если для Чимина все всегда было кристально ясно. Тот по своему обыкновению хозяйничает и отыгрывает так, словно эта комната — его, а Юнги — гость. Небрежно отсыпает по кружкам растворимый кофе, заливает все это доверху кипятком, и клубящийся по все стороны пар под характерное шипение чайника испариной оседает на верхних полках. — Эй, мы едем в Тэгу? Мину кажется, что он не может думать ни о Тэгу, ни о чем другом. Его что-то волнует. Что-то определенное. — Спроси меня об этом завтра, — Юнги делает основательный глоток и роняет тяжелую голову на сложенные перед собой руки. Стол под ним жалобно скрипит, — я задрался от этого месяца. Все несется мимо, а он один ни черта не успевает. Кажется, Пак ему в ответ неоднозначно кивает. Он не продолжает незатейливый диалог, молча стучит кончиками пальцев по нагретой керамике, вслушивается в размеренное страхом дыхание напротив. Чимин кончиком носа ощущает волны ранее так хорошо скрываемого волнения. Он знает, почему — не дурак. — Слушай, отдохни хорошенько. Отыграешь своего Рюити через пару дней, там уже нам всем будет полегче, — танцор мягко толкает его в осунувшееся плечо. Но затем замечает приподнятый уголок губы и лупит уже вполсилы, — ты! Только попробуй еще раз так меня напугать! Я-то думал, ему хреново… Пак Чимин показательно упирается руками в бока, уязвленно пинает Юнги в голень и спешит ретироваться подальше от этого ужасного-ужасного друга. Он слышит, что пианист поднимается со стула вслед за ним — дверь закрыть. — Юнги… — классик замирает в дверях, не поворачиваясь. Ему на физическом уровне кажется, что сейчас смотреть на друга нельзя. Иначе магия не сработает, иначе страх ошибиться возьмет над ним верх. — Помнишь, как Намджун-хён подкладывал тебе записки под подушку? Ты мне однажды рассказывал. Щелчок двери не приводит в чувства. Парень, оставшийся совершенно один посреди крохотной прихожей, припадает к ледяной двери лбом. Он сосредотачивается на тишине, которую смеют разбить лишь ветряные порывы. Они так ловко пролезают сквозь приоткрытую форточку и свистят свои незамысловатые мелодии на ухо. Он вспоминает, как коллекционировал смятые тетрадные листы. Они все были исполосованы ломаными линиями — так уж Юнги спит, ворочаясь и постоянно переминая из стороны в сторону подушку. Там, на бумаге, неровным почерком выцарапывались короткие записки-послания. Было в этом что-то однозначно свое, тайна для двоих. Мину и правда нравилось находить у себя их одну за одной. Каждое из этих посланий все еще лежит в Тэгу, сложенное в одну запыленную коробку… Что-то свербит стрелой в груди, когда он распахивает глаза и рвется прямо к постели. Юнги чуть ли не плашмя на нее падает, словно где-то над головой у него мерзко пищит свои последние секунды таймер. Он перекапывает попадающее под руки одеяло и расталкивает в стороны подушки. Картина, наверняка, сомнительная. Но тут под пальцами снова раздается хруст плотной бумаги, этот зверь обжигает пальцы раздающейся до кончиков пальцев тревогой и волнением. Пианисту кажется, что у него вот-вот земля выскользнет из-под ослабших ног. Как назло, руки его не слушаются. Столько концертов, экзаменов, просто-напросто ночей, проведенных за инструментом. А сейчас пальцы дрожат и не могут осторожно развернуть звериные крылья. — Ну же, пожалуйста, — Юнги отчаянно кусает нижнюю губу, и бумажный изгиб наконец ему поддается. Музыканту требуется еще целая секунда, чтобы разобрать наспех нацарапанные строчки: «У водопада смолк драконий вой. Повержен зверь. Но в глубине холодной Любовь открылась не в погибели твари, А в том, как взмах меча прервал тот бой, Я жду тебя на этом поле битвы. Пожалуйста, коснись моей руки своей рукой.» Первый раз, второй… В голове пытается вновь заработать тонкий музыкальный механизм, скрипят в натуге шестеренки. Тут в груди вспыхивает догадка — она разгорается бенгальским огоньком, плещет во все стороны обжигающими искрами. От этого ощущения Юнги в одночасье теряет связь с реальностью — все внутри обрывается и ухает вниз. Это волнительное ощущение плещет у него через край, одновременно вгоняет в ступор и… Он сам не успевает осознать, почему так торопится, что опрокидывает вешалку с куртками на пол и не удосуживается даже зашнуровать потрепанные кеды. Завтра он обязательно постыдится из-за того, что небрежно подрезал на своем пути пару-тройку сонных студентов, но сейчас он чуть ли не кубарем летел по лестничному пролету вниз. Руки вовремя ухватились за перила и ему все-таки удалось избежать сокрушительного падения, но пыла внутри это совсем не поубавило. Мину кажется, что он вечный опоздавший. Ему всегда так казалось. Каждый день внимание приковывали дрожащие стрелки часов, звенящий рано утром будильник, исходящий таймер. Гонка со временем стала частью рутины, также неизменным оставалось то, что Юнги всегда ее проигрывал. Косил мимо метронома, не учитывал лишние минуты, потраченные в пробках, перелистывал пустые страницы календарей. Сейчас же проигрывать было нельзя. Уж точно не ему. Пианист огибает двух парней, почти влетая в одного из них. Он шарит в спешке по карманам, но не находит свой пропуск. Сейчас абсолютно плевать, потом кто-нибудь впустит его обратно. Он опирается рукой о возвышенность и перемахивает через турникет налегке. Смотрительница этого не замечает, но чужие голоса за его спиной разрезают слух: — Юнги! Ты куда? — Это вдогонку ему горланит опешивший Джин. Чимин рядом не выказывает никаких «против». Мину даже кажется, что тот улыбается. Пианист разворачивается на секунду и складывает руки лодочкой у своих губ: — В картах пишут, что это водопад центрального парка! — След его тут же испаряется.

***

Мин Юнги напрягается всем телом. Он несется стремглав, огибая многочисленные лужи. Бок предательски кольнуло, из-под ног летели брызги. Он почти у парка. Юнги не знал, к кому идет. Нет, не так. Сердце в груди свербело и призывало безоговорочно поверить. Как будто и другого варианта в помине не существовало. Но что, если он ошибается? Что сейчас было бы страшнее для него самого: прийти и никого не встретить — понять, что все было чей-то тупой шуткой, приколом, или прийти и увидеть… Дракон в кармане джинсов обиженно уколол ногу. Живой будто. Напоминающий о том, что Юнги хотя бы попытался сегодня. Разрубил обуявший его страх напополам. Неподалеку послышалось журчание воды, и плеск крупных капель о каменные плиты. Юнги замер на месте. Если он сделает еще один шаг вперед, то вся правда всплывет наружу. Все, что так долго мучило его, наконец-то вскроется. А стоит оно того? Он вполне себе может сейчас развернуться и припустить обратно. Сделать вид, что ничего не понял, не пришел, даже не рассматривал… Бумажный дракон хрустнул в кармане под натиском пальцев. Какой же он все-таки дурак. Сколько еще он может разворачиваться и игнорировать. Не замечать и пропускать мимо себя. Сколько еще он может тратить напрасно время. Один глубокий вдох, один нацеленный шаг вперед — прочь из-за кустовых занавесов. Водопад оставался прежним. Здесь будто бы замерло само время. Или это Юнги придавал часам слишком большое значение? Взгляд пианиста суматошно метнулся по сторонам: охватил знакомые линии каменных плит, плетение железной изгороди, широкие прямые плечи и вытянутую спину. Гравий под ногами зашумел, стоило лишь сделать еще пару шагов вперед. Пару шагов туда, где было до чертиков страшно идти, не жмурясь. Человек впереди него дернулся на месте. Юнги невооруженным глазом видел, как крупно вздрогнули покатые плечи, как искоса был кинут взгляд. Осторожный такой, до безумия. — Это, — Юнги тяжело сглатывает ком в горле. У него даже вздох застревает между сердцем и легкими, — почему драконы? Несмотря на спокойный вид, когда Хосок разворачивается к нему лицом, предательски дрожит мелкой рябью его нижняя губа. Танцор, кажется, совсем не может оторвать от Юнги взгляда. Он впитывает каждую частичку его бледного лица, жадно смотрит глаза в глаза. — Это тупая история, — это сказано без тени упрека или презрения. Наоборот, вместе с этим Хосок тихо смеется — или плачет, — я просто очень сильно боялся. Он как никогда чувствует себя уязвимым. — Ты полный дурак, Хосок. Юнги одномоментно подлетает ближе и с силой стискивает чужие пальцы в своей ледяной ладони. Резко, без намерения отпускать. Именно сейчас, словно по щелчку пальцев, морозящий душу страх из груди рассеивается в окружающей прохладе. Пианист налетает на застывшего монументом Чона, цепляется за его шею и тычется носом в теплый сгиб плеча. Он совсем немногим ниже, но тут пара цепких рук сгребает его под лопатками и приходится привстать на носки. Юнги забирается пальцами в короткие колючие волосы на чужом затылке, ерошит их в полный беспорядок. — Хосок. Тот замирает, но ни на секунду не выпускает пианиста из своих объятий. Мин физически чувствует, как что-то внутри них опасливо сплетается воедино. — Расскажи мне сказку о драконах.

И больше никогда меня не отпускай.