Дезертир

      – Ивушкин, к начальнику, – протараторила девушка, зайдя в ангар, где русские чинили танк.       – А начальник у нас у Кремли, дзяўчына, – высунулся из танка мехвод, Степан Савельич собственной персоны. Его губы озарила усмешка, но данная фразочка была проигнорирована девушкой.       Ивушкин подошёл к переводчице, внимательно проходясь взглядом по худому, бледному лицу. Аня, так звали переводчицу, мельком взглянула на танкиста, но тут же опустила глаза и, развернувшись на пятках, шустро зашагала прочь. Коля последовал за ней, едва поспевая, ибо больная нога не давала возможности ускориться. Заметив это, девушка сбавила шаг, стараясь идти рядом с русским.       – Вас Аня зовут? – внезапно начал разговор Николай. Ему от чего-то стало очень интересно имя девушки, хотя, может, просто не хотелось оставаться наедине со своими мыслями.       Он не мог выбросить Ягера из головы. Немец вёл себя странно и неправильно по отношению к нему. Слишком добр, мил и спокоен. Так немцы себя не ведут с унтерменшами. Почему штандартенфюрер Ягер такой? Постоянно, когда приходит к ним в ангар, начинает щебетать что-то на своём. И улыбается, светя щербинкой между зубов, до чертиков неправильной в общем образе фрица, заставляя сердце Николая каждый раз удар пропускать. И ведь противоестественно это всё. Не должен русский такое чувствовать. Не должен он заглядываться каждый раз на стройную фигуру немца, на немного оттопыренные уши и ветвлеватые шрамы на щеке, что, кажется, только еще более украшают и без того красивое лицо. Но не может Ивушкин совладать с собой, всякий раз ловя себя на мысли, что тонет беспомщно в этих светло-голубых глазах, которые постоянно с хитрым прищуром наблюдают за ним. Не должно быть так, не должно.       – Аня, – коротко ответила девушка, мельком и с легким любопытством глянув на Николая, словно присматриваясь к нему.       – Аня, скажите, Ягер вас специально к нам приставил? – Николаю необходимо было отвлечься от назойливых мыслей и потому разговор с миловидной девушкой вполне мог бы помочь. Да и скрасил бы хоть как-то их молчаливый поход к фрицу.       – Да вы не сердитесь, Ань, – не услышав ответа, продолжил Ивушкин, глядя на переводчицу, которая, в свою очередь, взгляда не поднимала, словно бы чего-то испугавшись, – Я давно в лагерях, знаю, как все устроено, – но ответа он также не получил.       Разговор не клеился, да и незачем было уже. Они дошли до кабинета штандартенфюрера. Аня отошла немного в сторону, чтобы немец, следующий всё это время за ними, впустил их внутрь. Николай последовал ее примеру, молчаливо дожидаясь, когда дверь, прямо в логово фрица, распахнется перед ним.       После стука и каких-то не особо понятных немецких слов, Аня юркнула внутрь кабинета, а за ней, неспеша, ковыляя и опираясь о трость, вошёл Николай. Внутри комната была заполнена желтоватым свечением ламп, создавая призрачное чувство уюта. По сравнению с вечерней летней прохладой, гуляющей в коридорах немецкого штаба, в кабинете было тепло. Кабинет обустроен простенько: у стены застекленный шкаф из темного дуба, неподалеку от него круглый стол. У другой стены рабочее место, заполненное бумагами, но при этом аккуратное и чистое. А сбоку от рабочего стола — кровать, заправленная и скрытая частично за ширмой. Однако, взгляд Николая все равно целпялся больше за самого обладателя этого кабинета.       Ягер, обратившись к Николаю и, назвав его, самодовольно, коллегой, пригласил сесть за стол. Сам немец выглядел более свободно, нежели днём: китель распахнут, белоснежная рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, фуражка мирно покоилась на рабочем столе. Такой вид фрица был... необычным. И Ивушкину показался странным тот факт, что даже украшения фашистские и различные знаки отличия лежали где-то в стороне. Конечно, может в них ходить просто было неудобно, но обычно все немцы при узниках в таком виде не стоят. А Клаус стоял.       – Как продвигаются дела с восстановлением танка? – Клаус заулыбался широко, заставляя Ивушкина перевести взгляд, иначе он просто не сможет его оторвать. Аня быстро перевела слова немца, и после пригласительного жеста Ягера, отодвинувшего стул, села за круглый стол.       – Ещё пара тройка дней, – Коля всё же вернул свой взгляд на Клауса, когда фриц отошёл к шкафу, дабы достать что-то. Ивушкин рассматривал фигуру Ягера со спины: короткие, подстриженные волосы немца были уложены и не торчали нигде, а плечи, скрытые под кителем, странно казались аккуратными и угловатыми, – Краска нужна тëмно-зелёная, тип «4БО» – глаза русского встретились с внимательными немецкими. Клаус слушал перевод, при этом не отрывая открыто заинтересованного взгляда от Николая.       – Не проблема, – Ягер налил в стеклянный бокал немецкий ликёр и протянул его Ивушкину, – Найдем похожую, – с легким прищуром светлых глаз, Клаус следил за каждым движением русского танкиста.       Николай принял бокал, выпивая его содержимое, а затем скривился невольно от непривычного привкуса слегка сладковатого алкоголя на языке. Ликёр, обжигая горло, разливался внутри, оставляя после себя на языке довольно необычное ощущение сладости каких-то фруктов и горечи неизвестных трав. Ягер, наблюдая за Ивушкиным, заулыбался щербато, немного усмехнувшись при этом, считая чужую реакцию забавной.       – Сколько ты не выпивал? – последовал сразу вопрос от Клауса. Светлые голубые глаза следили и изучали, словно пытаясь проникнуть в самое нутро Николая и увидеть всё, что только можно.       – В 42 году в 305 шталаге один умелец ликёр делал из политуры, – Коля, не сдержавшись, улыбнулся. Он дождался, пока Ярцева переведет и, услышав в ответ очередной смешок немца, продолжил, – Густой такой, сладкий, закуски не надо. Ну я махнул две кружки, с тех пор не пью, – реакция не заставила себя долго ждать: сразу после того, как Аня перевела, Клаус усмехнулся, не отрывая взгляда от русского, чем снова заставил сердце Николая пропустить удар.       – Ликёр из политура... Как по-русски, – протянул Клаус со сладкой улыбкой. И что же творится в голове этого фрица? Коля не знал. Но не мог Ивушкин не заметить странный блеск в светлых глазах напротив, который исчезнул также быстро, как и появился.       – Вообще-то его СС-манам на продажу гнали, – в тот же момент от немца послышался такой приятный слуху смех, от которого Ивушкин заулыбался только больше, сам того не осозновая.       – Я из Вермахта, – отвечает Николаус, прищурив снова взгляд. От чего-то, Коля заметил в его голосе нотку пренебрежения собственным словам, хотя улыбка Клауса вроде и не намекала ни на что из ряда вон выходящее. Впрочем, Николаю, чей мозг был уже слегка затуманен алкоголем, ибо пил он на голодный желудок, могло просто показаться.       Усевшись, Клаус положил перед Колей карту, и тут же осëкся после того, как сказал фамилию русского.       – Ивушкин... Это нормально, что я буду тебя так называть? – Ягер исподлобья взглянул на танкиста, сверкая своими светлыми глазами.       – Меня зовут Николай. – сказал Ивушкин и тут же на лице немца проскользнула небольшая доля удивления и некой радости.       – Так мы тёзки! – счастливо воскликнул немец, – Меня зовут Клаус, это как Николаус, – такая детская радость блеснула в глазах немца, словно он был ребенком, наконец получивший желанию игрушку.       Как только немец начал рассказывать о действиях русского на полигоне, то сразу будто загорелся. Он что-то увлечённо щебетал, водил аккуратными длинными пальцами по карте, объясняя план. Аня едва подпевала с переводом, уставившись в стол и нахмурив тонкие брови. А Николаю и вовсе не нужен был никакой перевод. Вмиг, он перестал слышать что-либо, кроме резвой, но в то же время плавной, словно журчащая речка, немецкой речи, от чего ставшей очень приятной слуху. Ивушкин не мог оторваться от горящих светло-голубых глаз, что увлечённо бегали то по карте, то по белому листу бумаги, не отрываясь. От чего-то сейчас так хотелось провести пальцами по ветвистым шрамам на щеке Клауса, сплести их руки в замочек и нежно, совсем невесомо и осторожно, коснуться своими губами чужих, услышав при этом тихий-тихий вздох. Николай честно пытался отмахнуть эти мысли, но они полностью захватили его разум, едва сдерживая порывы прямо сейчас исполнить все свои желания.       Подобное поведение не могло укрыться от внимательного взгляда Клауса, который, на секунду нахмурившись, перевёл взгляд на Ивушкина.       – Ты внимательно меня слушаешь? – звучит с уст Ягера довольно твердо. Этот изменившийся голос срабатыает на Николае как отрезвитель.       – Скрытно маневрируя выхожу на дистанцию поражения, – приговаривает несвойственно низким и хриплым голосом Николай, не сводя глаз с немца, в данный момент сидящего, как кажется русскому, непозволительно близко. Ивушкин замечает, как кончики ушей Ягера розовеют, а глаза начинают бегать по столу. Явно из-за Николая реакция такая у фрица. Вроде не должен русский такое чувствовать, а странное волнение все равно расплывается в душе.       – Хорошо, – Клаус внезапно встаёт, сбагривая всё, что есть на столе, и быстро отходит от круглого стола к своему рабочему. Дрожащими руками он пытается сунуть ключ в замочную скважину ящика. Внезапное и непонятно почему накатившее смущение от столь пристального взгляда Николая заставило сердце Ягера забиться непозволительно быстро. Вскоре, разобравшись с ящиком, Николаус возвращается за стол, немного поумерив свои эмоции.       – Анна, не могли бы вы оставить нас? – внезапно говорит Ягер, безразлично взглянув на девушку. Однако, слегка подрагивающие пальцы выдавали его волнение.       Девушка тихо встала и быстро вышла из кабинета, оставляя двоих мужчин наедине друг с другом. Повисло неловкое молчание. Каждый думал о своём, не зная, что сказать или сделать. Такое внезапное поведение Клауса поставило в тупик не только Ивушкина, но и самого немца тоже, который сам от себя такого явно не ожидал.       – Я не хотеть твой смерть, Николай, – на ломаном русском внезапно говорит Ягер, тем самым вгоняя русского танкиста в ещё больший шок. Да что это с этим фрицем нынче творится?       – Что ты сейчас сказал? – неверяще спрашивает Ивушкин, глядя на немца своими округлëнными яркими голубыми глазами.       – Твоя смерть... Я не хотеть это... – повторил Клаус, исподлобья смотря на русского, выражая при этом какую-то вину и беспокойство. Кончики ушей немца уже буквально горели то-ли от смущения из-за своего акцента, то-ли от жары, которая, кажется, вмиг окатила собой всë в ближайшие несколько метров.       – Ты умеешь говорить по русски? – не особо воспринимая смысл сказанных немецем слов, удивленно спрашивает танкист, бегая глазами по лицу мужчины напротив. Немец, весь сжавшийся от такого взгляда Николая, уже не подавал бывшей уверенности во всем своём виде, лишь смущение и волнение, что пылали румянцем на бледных щеках.       – Я учить русский... einmal... – произносит неловко Клаус, стараясь возобновить в памяти всё, что он учил раньше. Забыв перевод слова "когда-то", немец неловко отводит взгляд, – Но я немного забыть... как правильно говорить... – акцент был очень сильным и резал уши. И даже так, Николай не мог скрыть своё искреннее изумление и даже наслаждение от родной речи, о которой сердце скучает.       – Так ты.. понимал всё, что мы говорили? – Ивушкин глянул на Клауса, нахмурив брови. Раз фриц, скорее всего, знал о чём они говорят, почему же сразу от них не избавился? И снова Николай в тупике, не понимая поведение немца.       – Да, понимал.. – удручëнно отвечает Ягер, опустив печальный взгляд. И Коля дал себе мысленную пощёчину за всё, что невзначай пришлось услышать Клаусу, за все оскорбления в его сторону. От чего-то, внезапное чувство защиты проснулось в глубине души Николая. Он захотел убрать с лица Клауса этот грустный взгляд таких прекрасных глаз...       Желание прижать Ягера к себе вновь вспыхнуло с новой силой. Видеть, как сильный и непоколебимый штандартенфюрер вот так сидит перед Ивушкиным с поникшей головой, что-то бормочет себе под нос неразборчивое, мешая русские и немецкие слова, было просто невыносимо.       – Прости... – тихо, почти не слышно, одними губами шепчет Николай. Кажется, в этот момент из головы пропали все слова и остался один только Клаус с поджатыми губами, опущенной головой и до невозможности красивыми светло-голубыми глазами, цвета чистого неба над головой.       – Du не должен извиняться, – пробормотал Ягер, возвращая взгляд на русского и начал бегать им, будто искал за что бы зацепиться, – Так быть нужно, – следом говорит немец, переходя чуть ли не на шепот, при этом брови хмуря и лицо искажая в напряжении.       Уже не имея сил держать при себе свои странные желания, Николай нежно коснулся руки Клауса, начиная ласково вести по ней подушечками пальцев, а после сплел их пальцы в своеобразный замочек. Взгляд метнул сосредоточенный на немца, следя за его эмоциями. Николаю кажется, что его сейчас оттолкнут и тут же выгонят, но, почувствовав ответное сжатие, как-то облегченно тихо выдохнул. Потянув аккуратно чужую руку на себя, русский заставил встать её обладателя с места и подойти вплотную. Николай коснулся спины немца, оглаживая её и, в один момент надавив на копчик, посадил к себе на колени.       Ягер слабо, как-то боязно, потянулся ближе к лицу Ивушкина, не отдавая отчета своим действиям, невесомо касаясь его губами и обдавая горячим дыханием. Тут же, его притянули к себе, положив руку на затылок, и увлекли в нежный, но не тем не менее чувственный поцелуй. Они оба действовали лишь по зову чувств и сердца, совсем, кажется, отключив здравый смысл. Коля сбрасывает с плеч Клауса китель, откинув его куда-то в сторону. Начинает расстегивать совсем неподатливые пуговицы рубашки, борясь с желанием просто разорвать их. Клаусу это не понравится. И когда Николай стал думать о чем-то подобном? Он же может просто и без всякой аккуратности воспользоваться податливостью немца. Но не позволяло что-то сделать ему это. Нельзя так. Не по-людски это.       Наконец, белоснежная рубашка была распахнута и сразу куда-то откинута, открывая Ивушкину вид на подтянутое, исполосованное небольшими белëсыми шрамами, тело. Невольно, рука сама потянулась к мягкой коже, оглаживая каждый сантиметр, глаза рассматривали каждую неровность. Ивушкин, словно в тумане, припал губами к ключице Клауса, начиная жарко целовать её и покусывать, выбивая этим из Ягера первые вздохи.       Идя в разрез с жаркими поцелуями, руки Ивушкина двигались медленно и ласково, перемещаясь на спину Клауса и начиная её оглаживать массирующими движениями. Русский чувствовал, как чужие дрожащие руки стали снимать с него пиджак, и, избавившись от элемента одежды, начали расстегивать полосатую рубашку. Покусывая и расцеловывая бедную кожу плеч, постепенно спускаясь всё ниже к груди, Николай слышал сверху томные, тихие вздохи и слабый, еле слышный шепот: «Коля...».       Ивушкин пропустил момент, когда оказался без рубашки, уж больно увлеченный грудью и плечами немца. Только когда вздохи прекратились, он поднял вопросительный взгляд на немца. Клаус рассматривал изрезанное шрамами тело русского, оглаживая каждый из них, и трогая настолько аккуратно, будто бы от одного неосторожного касания Николай рассыпется на мелкие куски, словно фарфоровая кукла.       – Коля... Мне жаль... Я не хотеть это... – Клаус поджал губы, нахмурив брови. Взгляд бегал по телу Ивушкина, цепляясь за каждый старый белесый или свежий розоватый шрамик.       – Всё впорядке, Клаус... – конечно, в каком-то смысле было больно слышать нечто подобное. Но Николай сейчас не мог думать ни о чем, кроме немца на своих коленях. В один момент, Ивушкин припал губами к чужим, проникая языком внутрь, при этом улавливая рваный выдох в поцелуй. Исследуя чужой рот, русский чувствовал сладковатый привкус ликёра и немного горечи от табака.       Когда воздуха совсем стало нехватать, Клаус отстраняется первым и начинает расцеловывать каждый сантиметр на лице Ивушкина, кладя руки на его щеки и шепча что-то на немецком. Среди всех слов, Николай смог различить только несколько фраз: "Ich liebe dich, Kolja" и "Verzeih mir". В это сложное время войны очень редко когда можно услышать признание в любви. А на немецком так вовсе, кажется, невозможно. Но Коля в одну минуту смог услышать это уже более пяти раз точно. И то-ли удача это, то-ли несчастье — не понять. Но сейчас было совсем неважно. Улыбка сама собой расцвела на лице Ивушкина, а возбуждение, казалось, стало только сильнее.       – Коля... Коленька, прости меня.. Прости... – судорожно шептал Клаус, переходя то на русский, то снова на немецкий, расцеловывая уже плечи и шею Ивушкина, – Я не хотеть этого, не хотеть... –       – Я знаю, знаю, Клуш, – Коля не заметил, как назвал Ягера ласковым прозвищем, но, не увидев отрицательной реакции, вновь коснулся таких желанных розовых губ.       Постепенно, от обилия ласк и возбуждения, стул, на котором они сидели, стал неудобым. Поэтому, поднявшись и не отрываясь друг от друга, мужчины шли к кровати. Опрокинула Ягера на кровать, Николай залезает сверху, заключается немца между своим телом и мягким матрасом. Вновь расцеловывая полуголое тело Клауса, русский стал медленно спускаться ниже к ремню на штанах, слушая томные вздохи, доносившиеся от Ягера. Как только он дошёл до своей цели, оба элемента одежды полетели прочь, падая куда-то на пол, и Клаус остался только в боксерах.       – Ты так красив... – шепчет Ивушкин, проводя широкой, мазолистой рукой по стройному телу Ягера, которое было покрыто шрамами едва ли меньше, чем у самого Николая.       – Ты тоже...schön, – сквозь тяжёлое дыхание шепчет Клаус в ответ, и резко глубоко вдыхает, почувствовав ладонь Николая, поглаживающую его член через трусы.       – Да где-ж я шун то? – усмехнулся Коля, подползая к лицу Клауса и нежно целуя его в губы, – Унтерменш искалеченный... – он вздохнул грустно, вглядываясь в чужое, вмиг ставшее хмурым, лицо.       – Du bist kein Untermensch – Клаус дрожащими от возбуждения руками хватает Ивушкина за щеки и начинает целовать его в них же, – Ich liebe dich, Кольенька – шепчет Ягер, немного задыхаясь, и, видя улыбку в ответ на свои слова, заулыбался сам, светя щербинкой между зубов.       Николай стал гладить тело немца, сняв с себя штаны и откинув их куда-то в сторону к остальным вещам, разбросанным по всему полу. Ивушкин жарко расцеловывал плечи и грудь, оставляя самые разные укусы и засосы, помечая немца как только мог. И было то от того, что девки у обоих долго не было, а-ли из-за чего. Однако, казалось это все сейчас слишком правильным, чем должно быть на самом деле.       Терпеть было уже невозможно, вздохи, доносившиеся от Клауса, действовали, как наркотик, заставляя зайти еще дальше, дабы ощущить все удовольствие, что только может быть. Сорвав с себя и Ягера оставшуюся часть одежды, Коля приставил два пальца к чужим губам, толкаясь внутрь. Сразу поняв, что от него хотят, Клаус открывает рот, начиная сосать и облизывать их, томно вздыхая от гуляющей руки Николая по своему внутреннему бедру.       Вытащив пальцы из чужого рта, Ивушкин приставил их к сжатому колечку мышц, вводя сначала один, а через несколько секунд и второй. Ягер тихо зашипел от боли, зажмурился, откинувшись на подушки, и закрыл рот рукой. Коля стал целовать Клауса везде, где только мог достать. Мазал губами по шрамам на щеке, нежно касался груди, живота, бедер. Обхатывал член немца, начиная медленно ласкать его, проводя рукой вверх и вниз. Собственный член Николая уже начинал болезненно пульсировать, исходясь от желания наконец приступить, дабы прийти поскорее к кульминации. Но русский как мог сдерживал себя, аккуратно вводя пальцы, пока не почувствовал, что Клаус сам начинает насаживаться, постанывая уже от удовольствия.       Ягер недовольно промычал, почувствовав неприятную пустоту внутри себя, когда Ивушкин вытащил пальцы. Но, как только ощутил головку члена у своего входа, то непроизвольно сжался, опуская глаза вниз и краснея еще больше, чем был прежде.       – Расслабься, – шепчет Николая, оглаживая грудь любовника, переходя медленно по шее на щёку и невесомо касаясь его губ своими.       Сделав небольшой, осторожный толчок, тем самым входя внутрь, Ивушкин выдохнул, борясь с желанием начать сразу неистово вбиваться в податливое тело Ягера. Снизу прозвучал тихий, болезненный вздох, когда Николай вошёл наполовину и русский сразу застыл, видя, как с уголка глаза немца скатывается крохотная слезинка.       – Ну-ну, тише, – шепотом произнёс танкист, вытирая каплю большим пальцем, – Клуш, Клуша, посмотри на меня, – на Николая воззрились два небесно голубых глаза, выражающих боль то-ли душевную, то-ли физическую, а может и то и то. И тут, почему-то, в груди защемило от такого взгляда, да сердце быстрее забилось. И это ваш непобедимый штандартенфюрер Ягер? Танковый ас, уничтожащий всё, на своём пути?       – Коля, не уходи от меня... – судорожно, но очень серьёзно и как-то прямо по-русски проговорил Клаус, задыхаясь при этом в ощущениях горячей наполненности внутри себя.       – Не уйду... Я тут... Я с тобой, – Николай поцеловал место под глазом, от куда прежде скатилась слезинка, чувствуя на губах соленый привкус. Русский чувствовал, как чужие руки неуверенно ползут по голой груди к его плечам, а затем обхватывают шею.       Ивушкин стал медленно двигаться, слыша приглушённое шипение себе в плечо и чувствуя, как чужие пальцы впиваются в плечи и основание шеи. Постепенно, тихие болезненные вздохи, стали перерастать в стоны, наполненные удовольствием. Отстранившись, Николай испытал соблазн взглянуть в лицо немца. Сведя брови домиком и закусив губу, Клаус тихо стонал, чувствуя как удовольствие электрическими разрядами растекается по всему телу, заставляя голову лишиться всяких мыслей.       Ивушкин стал двигаться резче, жестче и быстрее, при этом тяжело дыша и тихо постанывая. Он внезапно впился зубами в грудь Ягера прямо над сердцес, кусая так настолько сильно, от чего сверху слышится громкий хриплый вдох от неожиданности, за которым сразу следует стон ни то от боли, ни то от наслаждения. Ивушкин вскоре стал зализывать и зацеловать место укуса на бледной мягкой коже, словно прося прощения за содеянное, хотя на самом деле даже не думал об этом.       – Мой... Ты мой, фриц... – чуть ли не прорычал Николай, делая более грубые и глубокие толчки внутрь Ягера. В какой-то момент он, кажется, задел простату, ведь услышал более громкий стон, чем были до этого.       Клаус сжал в одной руке простынь, а другой закрыл рот, кусая собственную ладонь. Слезники стали собираться в уголках глаз и скатываться по вискам от переизбытка чувств и ощущений. Неприличные пошлые шлепки двух разгораченных тел, приглушённые рукой стоны и тихое кряхтение раздавались по всему кабинету. Кажется, оба были уже на пределе, но внезапно в дверь постучали.       – Господин штандартенфюрер Ягер, у Вас всё впорядке? – немец, стоявший за дверью, ещё раз постучал в неё и прислушался, – Я услышал странные звуки и подумал, что у Вас что-то случилось, – Тилике, собственной персоны, немного прокашлялся и снова постучал, дабы привлечь к себе внимание.       – Scheiße, – прошептал Клаус, задыхаясь в ощущениях и сжимая зубы. Он старался не произносить ни звука, хотя из-за всё ещё двигающегося внутри Ивушкина это было слишком сложно. Кажется, русский специально продолжал двигаться, поглощенный с головой всем этим процессом.       – Ну давай, успокой своего щенка, – шепотом говорит Ивушкин, чуть сбавив пыл, дабы Ягер мог хоть что-то произнести, однако двигаться все равно продолжал, не входя полностью, при этом нагло ухмыляясь. Из чувства справедливости, русский хотел отомстить Ягеру за всю причиненную боль, хоть и таким, несколько нестандартным способом. Но, даже так, Ивушкин всё же совмещал приятное с полезным, не так ли?       – Всё хорошо, Тилике..! – почувствовав резкий толчок, Клаус крупно вздрогнул, резко закрыв рот рукой и тихо промычав в неё, – Можете.. идти..! – через несколько секунд договорил Ягер, после чего снова прижал руку ко рту, дабы не издать лишних звуков.       – Есть, штандартенфюрер Ягер, – Тилике отстранился от двери, чуть нахмурившись, но всё же постарался не придать звукам и дрогнувшему голосу начальника особого значения, – Если что-то будет нужно — зовите, – добавил тот и ушёл.       Как только шаги стихли, Клаус резко вздохнул, набирая в легкие воздуха. Однако, он не успел даже чуть-чуть отойти от столь напряженного момента, его тут жк перевернули на живот, подняв за бедра над матрасом, и сразу начали совершать грубые и резкие толчки. Немец упал лицом в подушку, сжимая её по краям, старался тихо стонать в неё, что совсем не получалось делать, и сильно выгнулся в спине. Николай ну никак не мог проигнорировать через чур красивый и упругий зад, получше, пожалуй, любого девичьего, сжимая его в руках с такой силой, что точно потом останутся синяки от пальцев. Проведя руками по талии, он придвинулся к голове Ягера, кусая его за мочку покрасневшего уха и наслаждаясь звуком прекрасных стонов.       Но долго так продержаться уже ни один из них не мог. С громким, но глухим стоном, произнеся имя Ивушкина, первым кончил Клаус, изливаясь на бежевый плед-покрывало. Он уткнулся в этот момент лицом в подушку, чуть ли не рыча от получаемого экстаза, при этом сильно содрогаясь всем телом. От такого не выдержал и сам Николай, выходя из разгоряченного тела и кончая на спину немца.       Стерев со спины Клауса сперму и так уже грязным пледом, после этого скинув белье с кровати на пол, Коля упал рядом с немцем. Ягер тяжело дышал, повернув голову в сторону Николая. Щеки немца покраснели, розовые губы приоткрыты немного, а лоб был влажным от пота. И до того этот вид был Коле мил, что он не смог сдержаться и приложил руку к горячей щеке немца, поглаживая её большим пальцем.       Спустя некоторое время, когда Ивушкин уже хотел собираться и уходитб, Клаус внезапно схватил его за руку.       – Не уходить... – проговорил хриплым голосом немец, жалобно смотря на Колю. Такому взгляду светлых глаз противостоять было слишком сложно, но русский должен был. Он не мог остаться здесь.       – Я не могу, Клуш... Мне надо идти, – в пол голоса, с такой же небольшой хрипотцой, сказал Ивушкин, усаживаясь уже в штанах на кровать к немцу, – Ты же знаешь, если нас увидят, то и мне и тебе каюк, – за этими словами последовал тяжёлый вздох. Дай Николаю волю, он бы не ушёл.       – Знать... – пусть Клаус и не понял половину слов, но смысл уловил, от того грустно отвёл глаза, выпуская из своей руки чужую, и погрузился в раздумья.       Русский собрался в молчании, быстро натягивая на себя одежду, даже не смотря на больную ногу. Он не потерял эту способность даже спустя столько лет в концлагерях. Перед уходом, Ивушкин решил чмокнуть всё ещё хмуро лежащего немца в висок. Русский слабо улыбнулся, заметив на себе взгляд светло-голубых, любимых сердцу глаз, и, развернувшись, пошел к выходу.       – Коля... – внезапно позвал русского Клаус. Николай остановился, обернувшись наполовину к немцу и вопросительно на него поглядел, – Я помочь du бежать, – а после затих, с пришуром смотря на Николая, будто чего-то ждал.       Ивушкин грустно усмехнулся, но кивнул. Клаус, может, и слышал разговоры экипажа Николая, но вряд ли знает о снарядах. Так, как он собирается им помочь? Да и, раз немец зарекнулся об этом, неужели он всерьез думает, что сможет помочь, не в убыток себе? Странный какой-то этот Ягер, не похож он на типичного фрица. Да и фриц ли он вообще теперь? Раз ноги с такой охотой развинул перед Николаем, стонал так сладко и в любви признавался, извинясь черт пойми за что при этом. Кто они теперь друг другу? Пока ответить было сложно...       С этими мыслями Николай зашёл в комнату, где спали его товарищи. Вмиг, от чего-то, усталость ударила в голову, все мысли вылетели из головы. Приземлившись на подобие кровати рядом с Степаном, Ивушкин тут же вырубился, подхваченный за плечи белорусом и заботливо уложенный спать. Обо всём Коля расскажет завтра. Ну, почти обо всём.