Дезертир

      Ясное утро. Солнце только-только встаёт из-за горизонта, освещая своими лучами каждый темный уголок кабинета. В комнате стоит приятная прохлада, что как раз кстати еле разлепившему глаза Клаусу. Всё тело болело настолько, будто он снова вернулся в те года, когда тренировки по военной подготовке были до такой степени изнуряющими, что потом встать было сложно. Но особенно ныли зад и поясница. ‎      Встав с кровати и чуть прихрамывая от болевых ощущений, Ягер дошёл до небольшого зеркала, да так и застыл, рассматривая себя прищуренным взглядом. Засосы и укусы были по всей груди, на животе, плечах, а уставший взгляд, в добавок с синяками под глазами, не улучшал общий вид. Но особенно выделялся тот самый укус на груди, который Ивушкин оставил в порыве страсти. Легонько коснувшись округлой ранки в виде зубов, Клаус невольно улыбнулся, вспоминая прошлую ночь. Ох уж эти русские, что не их, так они присвоят, пометят, да так, что потом в жизни не забудешь. Вот и Коля пометил Клауса. Он расписался на нëм три раза: сначала на лице, теперь на теле, а вдобавок к этому и на сердце. Присвоил, забрал себе всего Ягера — его мысли, душу, и тело.       ‎Клаус тихо хмыкнул и, обернувшись, сразу глубоко вздохнул. Беспорядок и разбросанные вещи по всему кабинету не оставляли таких же хороших впечатлений, как прошлая ночь. Собрав всё в одну кучу, Ягер отложил одежду, пообещав себе, что отдаст постирать потом. Переодевшись в чистое, немец последний раз осмотрелся в зеркале. Убедиться в том, что ничего из ряда вон выходящего не выделяется, следовало тщательно. Ведь не особо хочется потом придумывать правдоподобные ответы на лишние вопросы о том, от куда это всё взялось. Кивнув своему отражению, словно бы подтверждая, что всё хорошо, Клаус выходит из кабинета, направляясь по утренним, рутинным делам.

‎***

‎      – Так что же это получается, – Степан Савельевич задумчиво провёл рукой по усам, – Немец этот твой… за нас что-ли? – подняв одну бровь, белорус с недоверчивым прищуром посмотрел на Николая. ‎      – Да не может быть! Он! Да за нас! – Демьян отмахнулся тряпкой в руках, вскоре сразу после этого продолжая ей тереть железный корпус танка, – Такая большая шишка не может внезапно перейти на сторону врага, он явно что-то задумал, – Волчков, нахмурившись, сплюнул в сторону, а после продолжил уже с нескрываемым раздражением тереть одно и то же место, словно он сможет получить благодаря этому все ответы. ‎      – Понимаю, это звучит странно, – вздохнул Николай, прикрыв глаза и отводя их в сторону, – Но вы должны мне поверить, – русский вернул серьёзный взгляд на товарищей. Доверие сейчас было важнее всего. Но получить его, при этом не раскрыв всех карт, явно сложнее, чем изначально кажется.       ‎– Ну допустим мы поверим, а что далей? – Василëнок скрестил руки на груди, нахмурился и шмыгнул носом, пытаясь разглядеть ответ на свой вопрос в голубых глазах напротив. ‎      – Как бы там ни было, Степан, дальше бой, – Коля подошёл к товарищу, вглядываясь в его лицо со всей серьезностью и уверенностью, какие только у него были, – Будем мы против Ягера сражаться или нет, но план в любом случае должны выполнить, – слова его были полны неоспоримой решимостью, выдающей его готовность к бою.       Вдруг в голове промелькнула мысль о смерти Клауса. Но Николай отмахнулся от неё тут же, как от назойливой мухи. Нет, не позволит Ягеру умереть. Не после того, что между ними было. ‎      Белорус уже хотел было что-то ответить, как внезапно в ангаре послышались шаги и экипаж был вынужден замолчать, ожидая пришедших. Конечно, это был никто иной как сам Ягер собственной персоны. Зашел он в ангар не один, с ним были переводчица Аня, Тилике, который вечно ходит за Клаусом, как хвостик, и ещё двое немцев, похоже, охрана. ‎      – Тилике, прошу, оставьте нас одних, – Ягер взглянул на своего подчинённого и, увидев в его карих глазах непонимание, кивнул на выход. Ответная реакция не заставила долго себя ждать: отдав честь, гауптштурмфюрер тут же вышел из амбара, прихватив с собой и охрану.       ‎Дождавшись, когда они уйдут, Клаус и Аня зашли к русским, в другую часть ангара, остановившись недалеко у выхода. Ягер сразу взглянул на танк, быстро пробегаясь по нему глазами, и кончики его губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Какая же, всë таки, грандиозная работа была проделана за столь незначительный срок. А после бросил взгляд на стоящих молча пленников, чьи лица выражали скрытую неприязнь, отвращение и сдерживаемый гнев. Очевидно, экипаж Ивушкина не был рад такому гостю, как Ягер. Кратко вздохнув, немец взглянул на Николая, который, в свою очередь, без всякого стеснения рассматривал Клауса, хотя и лицо русского командира оставалось сдержанным.       ‎– Николай, ты им рассказал? – спокойный голос Ягера возвращает Николая в реальность. Аня уже привычно перевела, не понимая, что происходит, и вопросительно стала бегать карими глазами от Ивушкина к отряду, но на самого Клауса взгляд поднять не решалась.       ‎– Рассказал, – кивнул танкист и брови его невольно нахмурились, образовывая складку на лбу, – Но лучше и ты скажи, – Коля был предельно серьезен. Отойдя от Степана, он облокотился на стену и скрестил руки на груди.       ‎– Хорошо, – Клаус кратко кивнул, прикрыв глаза, и сбавил громкость голоса, говоря чуть ли не шепотом, – Я знаю обо всех ваших планах и поэтому хочу помочь вам, – эти слова прозвучали как гром среди ясного неба, пронизывая током всё тело до костей.       Экипаж встал в ступор. Глаза каждого стали похожи на пять копеек, вперившись сначала в самого Ягера, в потом начав бегать между собой в непонимании. Как же так? Каким образом? Но дальнейшая реакция была разной у каждого. Если Николай стоял спокойно, хотя и в заметном напряжении, то вот остальные места себе не находили. Демьян начинал злиться, то сжимая, то разжимая руки, хмурил густые брови и губы раздражение кусал, прожигая Клауса взглядом. Серафим стоял в растерянности, глупо хлопая большими глазами и чуть сгорбившись в спине. А Степан Савельевич, застыв на месте в раздраженном напряжении, свел брови к переносице и губы сжал, пряча их под тёмными усами. ‎      – Гэта як разумець, фриц? – голос Василëнка звучал низким басом, выражая некую опасность. Руки сжались в кулаки, будто готовясь вот-вот наброситься. ‎ ‎      – Я вас понимать, – лицо Ягера оставалось непроницаемым, казалось, он ничуть не испугался, переходя на русский, хотя сердце волнительно билось, неприятно ударяясь о стенки грудной клетки, – Прошу, поверить мне, я знать все их секрет, – немец посмотрел на сурового белоруса, вдруг сложив брови домиком в неком прошении. ‎ ‎      – Так, и что ты предлагаешь? Думаешь, мы так быстро тебе по верим? – Степан ну никак не думал, что когда-нибудь на него кто-то так посмотрит, а уж тем более если этот «кто-то» — фриц.       – Анна? – Клаус сдержал раздраженный вздох и взглянул на девушку в молчаливо спрашивая помощи в переводе его дальнейших слов. Увидев слабый кивок всё ещё шокированной девушки, Клаус и сам кивнул, скорее для себя, чем для кого-то, – По всему периметру будут установлены мины, единственный выход будет только через ворота лагеря, – немец осмотрел экипаж и, заметив карту полигона из песка, подошёл к ней. ‎       ‎– Здесь выйдут пантеры, – Клаус указал на три места на карте, мысленно отдав должное тому, кто создал эту карту, прекрасно зная, что это был никто иной, как Коля, – У вас есть план? – Ягер перевёл сосредоточенный взгляд на Ивушкина, который всё это время наблюдал за действиями немца с легким прищуром, эмоции в котором мог распознать только сам Клаус. ‎ ‎      – Есть… Точнее был до того, как ты сказал про мины, – кивнул Николай, смотря в светлые голубые глаза Ягера, что так и манили его, даже сейчас, в этот серьезный момент, – Мы хотели подбить одну из ваших пантер и уехать в лес, – танкист, увидев сбоку движение, взглянул на качающего головой мехвода, который всем своим видом говорил о том, что не доверяет Ягеру, и нахмурился немного. Без доверия будет сложно… Лишь бы ему, Ивушкину, верили.       ‎Ягер задумался, внимательно осматривая карту полигона. План был безумен, но хорош, по крайней мере в той ситуации, в которой оказались танкисты. Однако из-за мин будет проблема с уходом, поэтому нужно придумать что-то другое. Единственный выход был проехать прямо через лагерь и выйти в ворота, а там до Чехии рукой подать, лишь бы топлива хватило. Именно этот план Ягер и рассказал экипажу Ивушкина, показывая на карте их передвижение. ‎       ‎– И ты думаешь, что гэта спрацуе? – Степан Савельевич уставился на Клауса, подняв одну бровь и скрестив руки на груди, всë ещё выражая недоверие и напряжение. ‎      – Да, потому что все будут в панике и не смогут дать вам отпор, – Клаус выглядел серьезным, однако его холодные светло-голубые глаза были прищурены и выдавали некий азарт, – И поэтому, воспользовавшись этим, вы сможете уехать. – ‎      Мехвод, да и остальные, кроме Ивушкина, пожалуй, который, как будто, именно это и ожидал, уже который раз удивились за сегодняшний день этому немцу. Непонятно почему, зачем и для чего Ягер так себя ведёт. Он ведь, по сути, идёт против своей же идеологии, против веры, против фюрера. Что он преследует? Для чего так старается? ‎      Кинув быстрый взгляд на Николая, который, в свою очередь, вёл себя не менее странно чем этот фриц, Степан глубоко вздохнул. Русский танкист стоял и так откровенно пялился на Ягера, что просто невозможно было не заметить. И что же он нашел в этом немце? Есть ведь миловидная Аня, она, по крайней мере, русская и является девушкой. Да, она не особо смотрит в сторону Николая, больше обращая внимание на вечно флиртующего с ней Волчкова, но, будут же и другие девушки в жизни. Степан уверен, на своём веку Ивушкин повидает не мало красавиц. Но спорить с командиром Василëнок не будет. Раз Коля решил этого немца выбрать, значит так было нужно. Лишь бы до беды не дошло. Опасно, всë таки, с немчурой этой общаться. ‎      – И каков шанс, фриц, что твои не поедут сразу за нами? – Волчков спрыгнул с танка, гремучей тучей надвигаясь на Ягера, – Они же перекроют нам все пути и просто уничтожат нас, – Демьян с вызовом глянул на немца, будто бы спрашивая: «Что ты на это скажешь, фриц?». ‎       ‎– Да, они перекроют вам путь, но ваш командир не глупый и явно воспользуется обходным путём, – Клаус нахмурил брови, жилка на скуле дрогнула, выдавая его напряжение. Этот русский, кажется, много о себе возомнил. ‎      Похоже они забыли с кем говорят. И хотя Ягер уже предатель, он помогает, в основном, именно Ивушкину. Была бы возможность, Клаус вытащил бы только Николая.       Но, так или иначе, судьба Ягера была предрешена: его либо поймают на дезертирстве и расстреляют, либо вгонят пулю в лоб сами русские, а в частности этот вспыльчивый русский наводчик. Клаус знал, на что шёл, знал, что любовь к Ивушкину смертельна. Но даже с этим условием, он хочет любить, хочет быть любимым хотя бы немного и готов пожертвовать всем, чтобы с Николаем все было хорошо.       Ягер несколько секунд в молчании смотрел на Демьяна, который, кажется, перебирал яростно в голове всевозможные ядовитые оскорбления, подбирая, какое же лучше подходит немцу.       – Я покажу этот путь Николаю, – Клаус говорит быстрее, чем Волчок успевает что-то сказать. Взгляд светлых голубых глаз падает на Ивушкина, который, в свою очередь, дернулся, выходя из своих мыслей, когда услышал свое имя.       ‎– Вот те на… – вырвалось у Степана Савельича непроизвольно, – Где же это видано, чтобы кто-то вроде тебя Родину предавал? – белорус решил продолжить свою мысль, кружившую в голове еще с самого начала.       ‎Немец скрытно и нервно теребил край своей чёрной перчатки, держа руки за спиной. Что ответить на такой вопрос? Он поступил так из-за любви к Николаю, к этому русскому танкисту, что перевернул всё с ног на голову в жизни Клауса, безвозвратно захватил его мысли и душу. Ивушкин полностью его поменял, и, кажется Клаусу, не оставил у немца ни капли от того прошлого бравого штандартенфюрера Ягера, оставив лишь обычного Клауса, человека, который готов пожертвовать всем, ради спасения своего любимого. Наверное, такой ответ и дал бы немец, но экипаж Николая не поймет его. А после такого вовсе возненавидит еще больше, чем уже есть.       ‎– Я не предавать Родина, – произнёс по-русски Клаус, его слова прозвучали негромко, но от этого не менее твердо и уверенно. Он поджал губы и нахмурился, – Я лишь выбрать верный сторона политика, nicht Hitler, – Ягер кивнул, будто подтверждая свои же слова. ‎ ‎      Он выбрал другую сторону. Но не поздно ли? Куда бы Ягер не перешел, что бы ни выбирал, он никогда не сможет смыть со своих рук кровь тех, кого лишил жизни. Были то солдаты или мирные жители — не важно. Он не имел права решать кому жить, а кому умереть. И всё же, решал. Можно, конечно можно начать оправдываться тем, что он пытался спасти себя и привести страну к успеху. Но разве такими жертвами должна быть достигнута победа? Разве тысячи, миллионы сломанных судеб является тем, что нужно стране?       Идя в армию, Ягер хотел лишь одного — доказать отцу, себе и окружающим, что он может достичь успеха, может быть сильным, мужественным и ответственным. Но в итоге показал лишь то, что полон жестокости, злобы и садизма. Стал другим, как будто совсем забыл каким был в детстве. Не этого хотела бы его мать, любимая мамочка, что успокаивала каждый раз маленького Клауса после того, как его отругает отец за слабость или как мальчишки на улице посмеются над ним за чрезмерную доброту.       Но пути назад уже нет. Уже не вернуть ничего и никого. И не отмыть, не стереть всё то, что он натворил. И дезертирство это… Способ искупления? Нет. Это способ вернуть утерянного себя, показать себе, что он ещё может быть человеком, может совершать добрые дела. Даже если они заключаются в одной единственной помощи русским танкистам сбежать. Даже если эта помощь станет последней и поставит точку в его жалкой жизни. ‎       ‎– Клаус? Всё в порядке? – Николай дотронулся до плеча немца, от чего Клаус вздрогнул невольно, довольно резко выходя из мыслей. Ивушкин с волнением посмотрел в небесные глаза напротив, заглядывая в них так, будто пытался прочитать всё то, о чем думал Ягер. ‎ ‎      – Alles ist gut, – проговорил Клаус, быстро придя в себя и натягивая на лицо маску холодной рассудительности, – Я не хотеть вам зло, я хотеть помочь, – добавил вдруг немец и взглянул на экипаж Ивушкина весьма серьезным взглядом, прямо отражающий искренность и правдивость его слов. ‎ ‎      Развернувшись, Клаус пошел на выход из ангара, не оборачиваясь на танкистов. Он забыл и об Ане, которая так и осталась стоять там в шоке и не понимающе смотреть вслед уходящему немцу, и о других, кто также, вперив взгляд в спину Ягера, удивленно на него глазел. ‎       ‎Когда Клаус скрылся из виду, экипаж переглянулся, озадачено смотря друг на друга.       – Да-а... Шо творится… – протянул спустя несколько минут молчания Степан Савельич, почесав затылок, чем вызвал у Николая легкий смешок. О, Ивушкин был уверен, что это ещё не всё, чем Ягер мог бы удивить.       И вдруг, Ивушкин срывается с места, идя к выходу из амбара так, будто если его заметят снаружи, то пропустят, хотя на самом деле с большой вероятностью Николая просто скрутят и вернут обратно. ‎ ‎      – Мыкола, ты куды собрался? – спросил Степан, вопросительно подняв бровь. На Василёнка уставились три пары глаз, чьи обладатели, видимо, всё ещё приходили в себя после всего услышанного. ‎ ‎      – План обсуждать, – хохотнул танкист и в эту же секунду скрылся за калиткой. Весь экипаж Ивушкина вздохнул почти одновременно, а Степан, покачивая головой, смотрел вслед удаляющемуся Николаю. Не понимал он их командира, но спорить или переубеждать его не собирался — всё равно это было бы бесполезно. Если уж Коля решил что-то, то больше не откажется от своих слов, это Василëнок уже успел выучить довольно хорошо. ‎       ‎Ягер быстро удалялся от ангара, пытаясь унять своё быстро бьющееся сердце. Шаги его гулко раздавались по пустому коридору, заполняя своим размеренным, но весьма нервным от скорости звуком тишину. Клаус старался как можно скорее зайти в свой кабинет, чтобы его никто не увидел и не услышал. Сейчас он явно не в том состоянии, чтобы с кем-то разговаривать. Он не мог выкинуть из головы то, что говорил про него экипаж Ивушкина. Вдруг, они его не примут? Хотя это мало заботило Клауса. Главное ведь, что Коля за него, остальное уже не важно. А если они сдадут его? Но, это было бы очень глупо, с учётом того, что Ягер наоборот хочет помочь. Может, они думают, что немец что-то замышляет? Скорее всего, но, кроме как вытащить Николая отсюда, Клаус больше ничего и не может затевать. Ягер глубоко вздохнул. Когда он успел свернуть не туда? ‎Сейчас бы сидел где-нибудь далеко в тылу, да бумажки разбирал, а не с русскими возился, пытаясь их спасти. Но, может, стать дезертиром было не таким уж и плохим решением? Может, это тот самый путь, который позволит Клаусу наконец-то обрести счастье? Хотя и разум твердит обратное, сейчас, от чего-то, очень хотелось верить сердцу. ‎       ‎– Клаус! – из раздумий немца внезапно вырвал знакомый голос. Клаус резко обернулся и увидел Ивушкина, быстро идущего к нему. Глаза немца сами округлились, брови поползли на лоб и, непроизвольно, он застыл, смотря на Колю и глупо хлопая ресницами. Когда Николай приблизился к нему и с улыбкой положил руку на плечо, немца будто током прошибло. ‎       ‎– Что ты тут делать, Коля? – прошипел Клаус, становясь похожим скорее на обозленную ядовитую змею, чей покой вдруг потревожили. От смешанных чувств раздражения и шока, он даже имя Николая произнес четко, без того самого выделения мягкого знака между последними двумя буквами. ‎ ‎      – К тебе пришёл, – ответ Ивушкина был настолько простым, что Клаус даже не знал, смеяться ему или злиться. А когда Коля вдруг обхватил талию немца своими широкими шероховатыми ладонями, немец уперся ладонями в его плечи, пытаясь отодвинуть обнаглевшего русского от себя. ‎ ‎      – Нас… Нас мочь увидеть… – вновь тихо зашипел Ягер, пытаясь высвободиться из хватки русского, но всё было бесполезно, хотя, скорее всего из-за того, что Клаус особо сильно-то и не сопротивлялся, – Коля… Идти назад… – ‎       ‎Но тут, словно судьба решила зло пошутить, из глубины коридора послышались шаги и громкая ядовитая немецкая речь, при чем голос был слишком знаком, — без сомнений это был Вальтер. Ягер вздрогнул и стал быстро оглядываться. Нужно было срочно куда-то спрятаться, ведь если их заметят, то несдобровать будет всем. Взгляд Клауса вдруг зацепился за одиноко стоящую в стене дверь, за которой была маленькая кладовая. ‎       ‎– Schneller, – Ягер, схватив внезапно Николая за плечо, толкнул его в сторону этой двери. Быстро открыв её, они зашли внутрь, прижавшись друг к другу. Клаус резко закрыл рот Ивушкина рукой, прислушиваясь ко звукам снаружи. ‎ ‎      Голоса и шаги постепенно приближались, становились громче, отчетливее, и с каждой секундой Клаус всё сильнее хмурился. В кладовой было очень тесно, Ягер буквально всем телом был вынужден прижаться к Николаю, встав между его ног и положив руки на его плечи. Немец совсем не почувствовал момента, когда Ивушкин положил руки на его талию и притянул ещё ближе к себе, ведь был слишком сосредоточен на звуках снаружи. ‎       ‎– Клаус, – шепотом позвал Николай, но Ягер не отреагировал, будто не слышал его совсем, и всё смотрел, почти не моргая, на дверь, – Клаус, – вновь тихо позвал его танкист и штандартенфюрер резко посмотрел на русского, с хмурым выражением лица, будто Ивушкин отвлек его от очень важного дела. ‎       ‎Их тела были настолько плотно прижаты, что оба могли почувствовать участившееся сердцебиение друг друга. Николай смотрел на Клауса, почти не моргая, с легкой, едва заметной улыбкой. Он бегал взглядом по лицу немца, цепляясь то за шрамы на его щеке, то за сжатые в полосочку губы, то за светло-голубые глаза, что, словно бы, светились в окружавшей их тьме, разбавляемой лишь тонкой полоской света, что проникала в кладовую из-за дверной щели. Их лица сами собой стали приближаться. Клаус чувствовал теплое дыхание Николая на своем лице, чувствовал, как собственные щеки покрываются густым жарким румянцем. Руки Ягера медленно поползли вниз, останавливаясь на груди Николая, но уже в следующую секунду, когда их губы встретились в долгожданном поцелуе, немец обхватывает шею Ивушкина, стараясь быть как можно ближе к этому теплу.       Клаус с благоговением ощущал, как сухие, потрескавшиеся губы русского сминают его собственные, более мягкие. Поцелуй был нежным, но не лишенным страстного жара, что скапливался не только в их лицах, но и по всему телу, распространяясь быстрее чумы. Когда Ивушкин медленно скользил губами по щеке Ягера, покрытой ветвистыми шрамами, спускаясь к шее, Клаус чувствовал, как эти ласки отзываются до боли приятными ударами тока в местах касаний и внизу живота. Тихий, едва слышимый вздох срывается с губ немца, чем вызывает легкую довольную улыбку у Николая. Руки танкиста исследуют стройное тело напротив с непреодолимым интересом, словно прошлой ночи и не было вовсе, в то время как сам Ягер, вцепившись тонкими длинными пальцами в плечи Ивушкина, пытается сдержать вырывающиеся с уст весьма непристойные звуки.       Но, внезапно, тихий стон с придыханием всё же выходит, и Клаус резко зажимает свой рот рукой. Шаги за дверью вдруг останавливаются, как на зло, прямо около нее.       – Что это? – знакомый до боли голос звучит с подозрением, привычным, но всё же противным ядом в каждом слове.       – О чём вы, герр Штурмбанфюрер? – тут же слышится второй мужской голос, видимо, одного из подчиненных, чье имя и внешность Ягер даже не старался запоминать.       – Звуки. Из кладовой. Неужели вы не слышали, герр Штольц? – Вальтер кажется раздражен, хотя он всегда такой, злой, гадкий, омерзительный.       – Никак нет, герр Штурмбанфюрер. Позвольте продолжить путь, нас ждут, – ответ не заставляет себя долго ждать, а подозрительное хмыканье, за которым следуют звуки удаляющихся шагов позволяет облегченно выдохнуть. Как хорошо, что Вальтер решил не проверять ничего…       Дождавшись полной тишины, Клаус первым выходит из кладовой, вытаскивая за собой и Николая. Лицо немца, всего пару минут назад горящее страстным смущением, сейчас было полно холодной серьезности и даже легким раздражением. Предаваться пошлым утехам непонятно где, так еще и с немалым шансом попасться! Ягер, как ему кажется, побил все рекорды нелепости. Этот чертов танкист делает из штандартенфюрера какого-то глупого влюбленного подростка, готового на всё ради возможности быть вместе… Какой позор! Хотя, кто бы ещё тут о позоре говорил…       – Тебе надо идти обратно, – Ягер говорит эти слова почти шепотом, смотря на Ивушкина с укоризной, – Нельзя, чтобы нас заметить. Идти. –       Николай несколько секунд молча смотрел на немца таким взглядом, словно рисовал в голове смысловые параллели между тем смущенным, влюбленным Клаусом и этим жестким, холодным штандартенфюрером Ягером. Такое разное поведение у одного человека ставило в тупик, но именно это Коле и нравилось в нем. Да, это безумство. Но Ивушкин не был бы собой, если бы не был влюблен в это безумство.       – Хорошо, – только и говорит Николай, а после разворачивается и уходит. Но, перед уходом он задел рукой чужие пальцы, словно бы говоря: «Я уйду, но это не значит, что я отстану от тебя». Этого движения было достаточно, чтобы Клаус понял — он обречён. Утонул в самой пучине любви, запретной, но от того ещё более желанной, в этих голубых глазах, что при свете солнца казались прозрачными, во всём, что имел в себе Николай Ивушкин.       Ягер поджал губы, отвел взгляд, но пошевелиться не смел, словно стоял на минном поле. Ноги будто приросли к полу, он смотрел куда-то в противоположную сторону, сквозь предметы, вдаль, как будто где-то там далеко были ответы на все проблемы, было счастье и любовь. Но, вдруг в коридоре слышатся шаги, и Клаус моментально приходит в себя, едва заметно дрогнув в плечах. Он мельком бросает взгляд в сторону звуков, после чего сразу разворачивается и уходит, закрываясь в своем кабинете. Пустом, холодном. Чужом.

***

      Пока шла работа над танком, Клаус довольно часто навещал экипаж Ивушкина, под предлогом проверки работы пленных. И хотя танкисты всё также относились к штандартенфюреру с открытой неприязнью и ненавистью, Ягеру это не мешало продолжать ходить к ним, в частности, к самому Николаю, ведь в такие моменты немец был именно с ним, сформировав привычку щебетать с Колей в углу, да улыбаться ему, как девка влюбленная. Степан, наблюдающий за этим со стороны, лишь удрученно качал головой, но молчал, не смея как-то осадить их. Также поступал и Серафим, предпочитая вообще не смотреть в их сторону. А вот Демьян, в отличие от своих товарищей, не упускал возможность бросить колкость в их сторону каждый раз, когда Коля с Клаусом отходили подальше от экипажа.       – Ну вот, опять стоят там… голубки недоделанные… Может им еще скатертью стол накрыть и свечи поставить для романтичности? Или сразу кровать обеспечить? – ворчал в такие моменты Демьян, бросая недовольные взгляды на шепчущихся командира и этого немецкого прихвостня. Конечно, все эти колкости были не всерьез, но вот раздражение Волчкова было далеко не притворным.       – Тише ты, работой занимайся своей и помалкивай, – Степан осекал товарища сразу, мельком глядя в сторону Николая с Клаусом, а после продолжал дела свои делать, – А коли уняться не можешь, як баба базарная, так я табе быстро помогу и дело найду. –       Но помимо экипажа русских танкистов, за штандартенфюрером наблюдал еще один человек. Штурмбанфюрер Вальтер Грим, комендант концлагеря, противный, вечно смотрящий на всех надменным взглядом. Поведение Клауса в последние дни показалось ему весьма странным, от чего он решил понаблюдать за Ягером какое-то время. Незаметно, словно тень, Вальтер следовал за ним по пятам, следил, слушал. Глаза и уши его были везде, в любом предмете, в любом человеке, в стенах и полу. ‎       ‎Он видел частые разговоры Ягера с русскими, но, к сожалению, или счастью, понять их не мог — уж больно тихие они были. И если это Вальтер мог бы списать на обычную проверку, о которой Клаус всегда говорил, то вот объяснить, почему именно сам штандартенфюрер, один, без охраны и адъютанта, вечно крутится вокруг этих танкистов, не мог. Сразу вставал вопрос: «Они что-то замышляют?». При чем не только русские... Но и Клаус. Что раздражало похуже любого провинившегося в чем-то унтерменша. Как это понимать!? Бравый штандартенфюрер, герой Рейха, лучший из лучших, и водится с русской свиньей! Так ещë и, видимо, поддерживает какие-то их затеи... ‎ ‎      – Свинья... – с ярким нескрываемым отвращением произносит Вальтер, узнавая очередные новости о том, что Ягер проводил время в кругу русских танкистов, – Как командование не видит, что у них под носом крутится предательская гнида...? – ‎       ‎Но сделать штурмбанфюрер ничего не мог. У него не было прямых доказательств дезертирства, так еще и Клаус Ягер этот не только выше по званию, но и имеет связи в высшем командовании, так еще и героем считается, что определенно сильно скажется на доносе Вальтера. Гриму просто не поверят. Плюясь разочаровано и фыркая от безысходности, он продолжал наблюдать. Тихо, молча, со стороны, чужими глазами и ушами. Стены всё слышат. И он всë слышит.       В один день, а точнее вечер, когда солнце уже опустилось за горизонт, пряча теплые лучи и отдавая место прохладной ночи, по коридору концлагеря раздались тихие, осторожные шаги. Однако, они, всё же, смогли прервать чуткий сон Вальтера. Решив проверить, что происходит, и какой умник додумался ходить по коридорам в такое позднее время, штурмбанфюрер встает, натягивает быстро на себя брюки с рубашкой и выходит, освещая себе путь керосиновой лампой, ибо фонарик свой искать долго, да и признаков слежки подавать нельзя. ‎       ‎Увидев прошмыгнувшую за угол фигуру, Вальтер нахмурился. Уж больно знакомой она была. Пройдя вперед, он направился прямо за ней. Путь, по которому шла эта фигура, вёл прямиком в амбар к русским танкистам, и Вальтер уже не сомневался в личности того, кто на ночь глядя здесь шарахается. Оказавшись в амбаре, комендант притаился за железным стеллажом, уставленным разными коробками и инструментами, затушив в руке лампу, он вслушивается в звуки и разговоры. ‎       ‎– Коля, я принести то, что ты просить, – звучит тихий голос на ломаном русском. Без сомнения, Вальтер узнал в нём Ягера. ‎ ‎      – Спасибо, Клуш... – следом звучит приглушенная хрипловатая речь. Кажется, это тот самый русский командир, фамилия которого для Вальтера звучала отвратительно, но сейчас он её вспоминать не пытался.       – Коль, мне страшно… А вдруг нас обнаружить…? – шепчет Клаус, скрещивая руки на груди. Губы его сжались в тонкую полосочку, а взгляд нервно бегал по полу.       Николай подходит ближе к Ягеру, берет его запястья в свои руки и сжимает их не сильно, поглаживая большими пальцами кожу.       – Не обнаружат… Всё будет хорошо, – слова звучат тихо, но они полны уверенности, такой несгибаемой, что не поверить невозможно, – Я с тобой, всё обязательно будет хорошо… –       Николай обнял Клауса за талию, прижимая его к себе, и наклонился, обжигая горячим дыханием лицо. Ягер улыбается мягко, смущенно смеется, стараясь это делать как можно тише, руки свои кладет на грудь Коли, пробегаясь пальцами ласково.       – Коля… – тихое хихиканье сопровождается непонятным бормотанием на русском, а затем и нежными поцелуями, которыми Ивушкин начинает покрывать лицо немца, – Коля, прекрати… – однако, смешки не прекращаются.       Русский прижимает Ягера к броне танка, наклоняется вновь ближе и захватывает его губы в поцелуе – нежном, мягком, почти благоговейном, но не лишенном страсти. А Клаус, обхватив руками его шею, жмется ближе, стонет в поцелуй, когда Ивушкин сжимает его ягодицы.       Вальтер, видящий всё это своими глазами, застывает, не в силах хоть капельку двинуться. К горлу подкатывает тошнотворный ком и только в этот момент он резко отворачивается, прикрывая рот рукой. Зрачки в глазах, распахнутых, казалось, больше, чем диаметр блюдце, расширились, поглотив целиком радужку, а затем сузились, став почти точками. Ярость вскипела в Вальтере с неимоверной силой, но он сдержался, чтобы не вскочить и не прикончить этих наглых псов на месте.       Вскочил с места и сбежал Грим только тогда, когда уже отчетливо слышал тихие постанывания и шепот на русском и немецком языках. Благо, его не заметили. Вальтер шел по коридору, дыша так тяжело, словно пробежал безостановочно несколько километров. Он не понимал, как такое возможно… Почему он был так слеп, не замечая, что этот человек, — хотя Вальтер уже не может назвать его человеком, — который называет себя штандартенфюрером, на самом деле гнилой ублюдок, мужелюб и предатель. Тошнота вновь подкрадывается к горлу. Ужасно, противно, невыносимо. Не заметив, как уже оказался в своем кабинете, Вальтер останавливается посередине комнаты. Взгляд его медленно поднимается и натыкается на портрет фюрера, висящий величественно прямо над столом. Ну уж нет, Грим не оставит всё так просто.       Он сделает всё, что угодно, чтобы Ягер получил по заслугам.       Он заставит Ягера страдать и молить о пощаде. Он уничтожит его. Медленно. С наслаждением. Собственными руками.