Дезертир

      День, когда Николай должен был выехать на полигон, чтобы тренировать курсантов, наступил слишком быстро. По крайней мере, так казалось Клаусу, который в последние дни перед этим места себе не находил, хотя и скрывал своё волнение за маской безразличия и привычной холодности. Штандартенфюрер старался не ходить так часто в амбар к русским, чтобы не вызывать лишние подозрения. Но он совсем не знал, что уже слишком поздно, что его судьба теперь в руках того, кто всей своей черствой, мрачной душой хочет лишь одного — мести.       Войдя в амбар к русским танкистам с двумя охранниками, молчаливо стоящими сзади, Гауптштурмфюрером Тилике, горделиво расправившим плечи, и переводчицей Анной Ярцевой, сжавшейся и опустившей голову вниз, Ягер, сцепив руки за спиной, выпрямился, натянул на себя привычное холодное расчетливое выражение лица и осматривал каждого пленного, на пару секунд дольше останавливая взгляд на Николае.       – Построиться, – приказывает Коля и весь экипаж, прекратив последний осмотр танка, выстраивается в одну линию, ровняясь с командиром.       – Сегодня ваш выход на полигон, Ивушкин, – Клаус говорит четко, без эмоций, хотя внутри у него все клокочет и рвется от переживаний.       Под негромкий перевод Ани, лицо каждого в экипаже Николая без сокрытия наливалось гордостью и бесстрашием, словно их не на смерть ведут, а дают прямую дорогу к победе. Их глаза горели не азартом, а вызовом, кричащим лишь об одном — «мы вам еще покажем, фрицы».       – Приступить к выполнению задания, – слова звучали как приговор, безоговорочный и вершащий судьбу. Даже говорить их было противно и потому, будь у Клауса возможность, он бы обязательно скривил губы от мерзости.       Ивушкин скомандовал экипажу лезть в танк, а сам, в какой-то момент остановившись, обернулся, глядя на уходящую группу немцев с переводчицей. Ягер, словно почувствовав импульс, вдруг замедлил шаг и плавно повернул голову. Их взгляды столкнулись с такой стремительностью, будто в следующую секунду они бросились бы друг к другу. Но тела словно приросли к полу. А в глазах отчаянно отражалось обещание, данное накануне вечером: мы обязательно встретимся после всего.

***

      Танк Николая выехал на пригорок, где ранее они захоронили своих товарищей, спрятав вместе с ними снаряды. Пока Серафим и Демьян быстро загружали боеприпас, Николай смотрел вдаль, осматривая полигон, который он выучил уже наизусть. Однако, мысли Ивушкина были заняты абсолютно не предстоящим боем.       Клаус.       Где он сейчас? О чём думает? Что говорит? Так ли беспокойны его прекрасные светло-голубые глаза, как некоторое время назад в амбаре? Если Ягер думал, что никто не видел, то он ошибался. Николай видел все. Он следил за каждым нервным, едва заметным движением, каждым резким взглядом то на танк, то на самого Ивушкина. От танкиста не укрылось ничего. И поэтому расставаться было ещё больнее. Успокаивала лишь одна мысль — они встретятся. Клаус обещал, что сбежит вместе с ним. И Коля верил.       По одной из дорог полигона разлился глубокий темный дым от костра, жгучий запах гари и пепла не предвещал ничего хорошего. Три пантеры, как хищные кошки, медленно и опасно шли вперед. Вдали виднелась будка на возвышении, где сидели наблюдающие за процессом немецкие офицеры. Где должен был сидеть Клаус.       Ивушкин моргнул пару раз, избавляя голову от мешающих сейчас образов Ягера, его щербастой улыбки, блеска ярких глаз, ласковых касаний рук и нежного низкого голоса, шепчущего влюбленные глупости. Нет, не время предаваться мечтаниям. Скоро начнется бой. Настоящий бой.       Выстрел прозвучал как гром среди ясного неба. Но не со стороны предполагаемой, а со стороны совершенно и невообразимо неожиданной — от русских танкистов. Снаряд врезался в металл, прорывая его насквозь. Миг — и звучит взрыв. «Пантера» загорается в ту же секунду, двигатель глушится и танк останавливается в смертельном гнетущем молчании.       Тишину, поселившуюся на полигоне всего на пару секунд, прерывает рёв мотора прорывающегося сквозь дым танка. Т-34 несется, кажется, сверх своих возможностей, сминая под могучими гусеницами траву и кусты. В смотровой будке настоящая паника. Офицеры мечутся из угла в угол, телефоны беспрерывно гудят, радисты выкручивают радиосвязь, передавая приказы, всё смешивается в одну паническую какофонию звуков, мешающую здраво мыслить.       Однако, в танке Ивушкина царило непередаваемое ликование. Уничтожение танка противника с одного выстрела вызвало волну восторга и уверенности, что все пройдет лучше, чем они предполагали.       В какой-то момент, Степан, сидящий на месте мехвода, останавливается и глаза щурит, смотря на возникшую сквозь кусты смотровую будку.       – Командир, разреши стрельнуть? – Демьян повышает голос, чтобы за гулом мотора Николай его услышал.       Ивушкин в сомнении. Там должен быть Клаус. И если они выстрелят, то подставят его жизнь под удар. Однако желание отомстить тем, кто разрушил их жизнь, пересиливала все остальные мысли.       – Быстрее, – бросает небрежно Николай, пытаясь скрыть в голосе дрожь, и отводит в сторону глаза, в которых читается страх.       Клаус успеет. Его выведут раньше, чем снаряд взорвется. Ивушкин хочет в это верить. Нет, он уверен в том, что так и произойдет. Ведь иного не может быть, так? Они обещались сбежать из этого ада вдвоем. Значит так тому и быть.       Второй за все время выстрел звучит оглушительно, но для экипажа Ивушкина слишком сладостно. Будка взрывается, на глазах она разлетается в стороны, окутывая все вокруг серо-розовым дымом.       Танк едет дальше через кусты и врывается на стоянку, сбивая по пути несколько немецких дорогих машин, предназначенных для офицеров. Они, следуя плану, едут прямо по широкой дороге, ведущей к слабым против железной машины воротам. Стрельба, которую открывают немецкие солдаты, совсем не пугает. Впереди их ждёт то, о чём они мечтали долгие годы плена.       Металлические ворота со звонким скрежетом распахиваются перед врезавшимся в них Т-34, деформируясь от удара. И вот она — долгожданная свобода. Воздух здесь кажется чище, чем там, в пределах концлагеря, в пределах ада на Земле. Экипаж кричит громогласное «Ура!». И Николай тоже. Однако чувство чего-то тревожного и недостающего преследует его, заглушая большую часть радости.       Что с Клаусом?

***

      Вальтер поджидал Клауса в коридоре возле кабинета самого штандартенфюрера. Ягер торопливо перебирал вещи на столе, пряча какие-то бумаги в ящик, закрывая его на ключ, а какие-то просто складывал на столе, чтобы всё казалось органичным. Он недавно ушел из амбара, сказав русским, чтобы они приступали к заданию. Мысли не покидала предстоящая битва и особенно тот последний взгляд Ивушкина, словно спрашивающий: «Ты сдержишь обещание?». Клаус не может не сдержать. Он сделает всё так, как задумал, при этом не попав под подозрения.       Сложив все вещи, Ягер берёт свою излюбленную курительную трубку и ключ от кабинета, а затем выходит, спешно закрывая дверь. Опоздать на смотр боя он не мог. Однако рука его невольно вздрагивает, когда за спиной вдруг раздаётся слишком знакомый голос, вызывающий лишь одно чувство — омерзение.       – Герр Ягер, какая встреча, – приторно мягкий тембр и хитрая ухмылка заставляют напрячься всем телом и сразу нацепить маску холодной сосредоточенности, – Торопитесь на смотр боя? – Вальтер, преградивший путь Клаусу, сцепляет руки за спиной, внимательно разглядывая лицо штандартенфюрера, словно ища в нём малейший признак слабости.       – Штурмбаннфюрер, – отстраненно замечает Ягер, окидывая Грима оценивающе-сдержанным взглядом, – Полагаю, вам тоже стоит поторопиться. Генерал-инспектор Гудериан не терпит опозданий, – голос Клауса весьма равнодушен, а лицо не отражает ни одной лишней эмоции.       – Ох, не волнуйтесь я успею, – Вальтер сокращает расстояние между ними и смотрит на Клауса слишком насмешливым взглядом, высоко задрав подбородок, – А вот вам, Штандартенфюрер, спешить уже некуда, – слова звучат мягко, однако они переполнены таким ядовитым презрением, что по спине вдруг скатывается холодный пот.       – Что вы… – Клаус хмурится, смотря на Грима в непонимании, однако ответа ему не дают.       – Охрана, арестовать его! – громкий низкий голос неприятно бьет по ушам и в следующую же секунду Клауса хватают за руки так крепко, что дернуться без боли было бы невозможно.       – Что всё это значит!? Как вы смеете!? – светло-голубые глаза в панике мечутся между двумя солдатами, задерживаются с секунду на невозмутимом и даже слегка насмехающимся лице Вальтера.       – Уведите в камеру и следите, чтобы не сбежал, – голос Грима становится холодным, почти леденящим кожу, а взгляд наполняется небывалым отвращением, словно перед ним стоит не Штандартенфюрер, а один из грязных пленных, – Выполнять. –       Клауса уводят. Точнее, тащат по коридору под удивленные взгляды других, удерживая за руки настолько крепко, что потом явно останутся синяки. Как бы Ягер не пытался вырваться, начиная даже угрожать, ничего не действовало и вот — его уже волочат по холодному, влажному коридору карцера, в котором висит тошнотворный запах крови и плесени. Каждый шаг звенел в ушах металлическим гулким эхом, будто в голове разрывался глухой снаряд. Клаус не видел, но чувствовал взгляды пленных — тех, кто ещё мог стоять на ногах, — озлобленные, полные ненависти и презрения. Стало не по себе. Не от окружения, нет. От осознания. Неужели он где-то просчитался? Неужели Вальтер раскрыл его план? Но этого не может быть, ведь Ягер всегда был осторожен…       Тяжелая металлическая дверь открылась со звонким скрипом и в следующую секунду Клауса забрасывают в камеру, как мешок мусора, не стоящего ни грамма уважения. Следом, заходят оба солдата. Безмолвно с нечитаемым выражением один из них хватает Ягера за руки, ограничивая движения, а другой снимает рывками с талии ремень с кобурой, затем с плеч срывает и блестящие погоны, лишая звания, имени, чести. Все награды, все старания и жертвы в этот миг превращаются в ничто — в пустой звук, в бесполезные куски металла.       Руки крепко связывают толстой веревкой. Твердые волокна больно впиваются в кожу, оставляя яркие красные следы в виде натертостей.       Его оставляют одного. Дверь с громким хлопком закрывается почти перед самым лицом, а ключ, проворачивающийся несколько раз в скважине, звучит как конец. Конец всего. Всего того, к чему Клаус шёл почти всю свою жизнь, во что верил, чего желал, о чем мечтал.       Ягер медленно, слегка пошатываясь, опустился на подвесную холодную скамью, от которой исходил запах сырости и времени. Он явно не первый, кто сидит на этих досках. Всех их ждала одна судьба. А какая ждёт его? Неужели его вот так просто убьют? Избавятся, как от ненужной вещи, забыв обо всех подвигах и победах, что он принёс стране? Вот, значит, как благодарит его Родина…       Сколько Клаус просидел здесь в раздумьях он не знает. Час, а может два. Поток мыслей вдруг прерывает скрип двери, за которым следуют неспешные шаги. Ягер медленно поднимает голову.       Вальтер.       – Как дела, герр Ягер? Не скучаете? – притворное уважительное обращение бьет по ушам, как плеть, а насмешливая улыбка с хитрым прищуром вынуждают нахмурить брови и скривить губы в неприязни.       – За что? – один вопрос, твердый, хриплый от долгого молчания голос Клауса звучит в камере тише, чем он предполагал.       – Как же? Вы сами не догадываетесь? Не стройте из себя дурака, герр Ягер, – Вальтер медленно, как хищник перед прыжком, подходит к сидящему на подвесной скамье Клаусу, не отрывая от него изучающего взгляда, – Вы прекрасно знаете за что вы тут. Или… вам больше хочется, чтобы я озвучил это вслух? –       Клаус молчит. Напряженно, но всё ещё холодно и сдержанно смотрит на Вальтера снизу-вверх, пытаясь сохранить хоть каплю гордости. Ждёт. Причин ареста? Приговора? Возможно всего вместе.       – Вы арестованы за помощь пленным в побеге по параграфу 89 Военно-уголовного кодекса и по параграфу 92 о подрыве боевой мощи, – голос Грима был полон брезгливости и звучал с той же холодной гадливостью, с какой обычно отстраняются от трупов пленных, – А также, за мужеложство на основе параграфа 175 Уголовного кодекса, – эти слова звучат с ещё большим отвращением, а взгляд, направленный четко в глаза Ягера, выражает лишь презрение и ненависть.       Ни один мускул на лице Клауса не дрогнул. И хотя сердце стучало в бешеном ритме, раздаваясь гулом в ушах, он держал на лице полное равнодушие, будто приговор выносили не ему.       – Ну что, гад, доволен? – прежнее напускное уважение как рукой сняло. Вальтер наконец выпустил то, что явно так давно держал в себе, – Ты думаешь, твои похождения к той русской свинье остались незамеченными? Думаешь, никто не знает о том, как ты раздвигал ноги перед этим ублюдком? У стен есть глаза и уши, Клаус. И ты, кажется, совсем забыл об этом, – Грим шипит, как змея, плюется ядом, захлебываясь в назревающей ярости собственной желчью.       – Тебе ещё аукнется это, Вальтер, запомни мои слова, – голос Ягера тихий, но не лишенный явной опасности. Его угроза незаметна, однако явно ощутима.       И именно это окончательно выводит Вальтера из себя. Он зовёт охрану, приказывает им содрать с Клауса китель и рубашку. Ягер уже не сопротивлялся. Казалось, он принял свою судьбу. Принял то, что умрет предателем и извращенцем в этой сырой камере от рук того, чья душа давно сгнила. Но при этом, с осознанием того, что он спас самого дорогого сердцу человека. А это было важнее всего на свете.       Одежду срывают бесцеремонно, чуть ли не разрывая еë в клочья. Некогда выглаженная, аккуратная белоснежная рубашка теперь валялась ненужным тряпьем на мокром грязном полу. Китель упал где-то рядом.       Когда до бледной кожи коснулся витавший вокруг прохладный влажный воздух, по телу прошлись мурашки. Рывками, как свинью какую, Клауса дотащили до висящий под потолком холодных, темных цепей. В одно мгновение его запястья заковали в наручники из грубой, жесткой ткани, крепившиеся к цепям. Они впились в кожу, оставляя синяки. Мышцы больно натянулись, грудь спёрло, затрудняя дыхание. Он знал, что сейчас будет. Но тело предательски задрожало, то ли от холода, то ли от… страха.       – Ну что, герр Ягер… Знаете, в таком положении вы больше смахиваете на одного из тех пленных свиней, – голос Вальтера звучал натянуто плавно, издевательски медленно, – Хотя… так вам идёт больше. Сразу показывает вашу истинную натуру… –       В руках Грима оказалась плеть, сложенная в один раз. Черная кожа едва заметно переливалась под тусклым светом, заглядывающим сюда через единственное маленько окошко, перекрытое толстыми железными прутьями с двух сторон. Ягер не боялся. По крайней мере, он внушал себе это. Не смотрел никуда, кроме глаз Вальтера, полных ненависти, отвращения и презрения.       – Твою натуру это тоже показывает, Вальтер… – шипит Клаус, сам не зная зачем, однако, голос его хоть и тихий, он всё равно наполнен той присущей ему ледяной строгости, – Бездушная, черствая мразь… –       – Ох, вы так красноречивы, герр Ягер, – Грим расплывается в слишком насмешливой, противно сладкой улыбке, – Спасибо за комплименты… –       Медленным движением руки Вальтер касается сложенной плетью подбородка Клауса, приподнимая его голову и рассматривая, словно Ягер был какой-то экспонат в музее.       – С чего бы мне лучше начать? – протягивает Вальтер, словно рассуждает о делах на день.       Он обходит Ягера и встаёт сзади, как будто выверяя, куда лучше ударить сначала. Однако, в какой-то момент его взгляд цепляется за отметины на плечах и лопатках Клауса в виде явных засосов и укусах. Лицо Вальтера в тот же миг искажается в гримасе настоящего омерзения. Ноздри раздулись до предела, губы скривились до такой степени, что даже седые усы не смогли скрыть оголившуюся часть верхних зубов, превращая это в оскал, а глаза налились небывалой ненавистью — не прямо к Клаусу, а скорее к тому, что такой как он вообще существует на свете.       – Гад... – голос Грима приглушенный, хриплый, будто его горло полностью ссохлось.       Миг, свист плети рассекает воздух и в следующую же секунду кожаный ремешок с огромной силой приходится на спину. Кожа разрывается под ударом до мяса, кровь брызжет в разные стороны. Полный боли резкий крик отталкивается от стен, оглушая. Клаус не хотел кричать, но удар был слишком неожиданным.       За первым взмахом, последовали другие. Комната наполнилась отрывистыми звуками плети, громкими, почти животными вскриками и кровью, что заливала пол и брызгала на стены.       Вальтер выкрикивал ругательства. Грязные, отвратительные, будто Клаус просто кусок мяса. Не человек — животное, не имеющее право на существование. Последние крупицы чести и гордости улетучивались с каждым оскорблением. Они впивались в сознание, как ядовитые иглы, одно за другим, пробирали до костей, отравляли каждую клеточку, каждый сантиметр сознания.       Холодный пот струился по лбу Клауса, падал на ресницы и попадал в рот, оставляя на языке солоноватый привкус. Боль была невыносимой. Он чувствовал, как разрывалась кожа, как горячая плеть доходила до мяса. Каждый новый удар приходился по прошлому, тело билось в яростной агонии, выгибаясь до хруста позвоночника. Руки, подвешенные за цепи, выворачивались и искривлялись, запястья, скованные толстыми наручниками из жесткой ткани, натирались до крови.       Голос уже давно сорвался на хрип, легкие горели огнём, горло жгло и раздирало от сухости с невыносимой яростью. Ягер не мог думать. Казалось, его голову постепенно охватывало безумство. Он сходил с ума. От боли, от чувства унижения, безысходности, слабости. Клаус уже не слышал слов, которые Вальтер выкрикивал, разбрызгиваясь слюной. Он не слышал ничего, кроме гула в ушах.       Перед глазами всë начало плыть, черные круги распространялись тут и там. Сознание медленно начинало покидать, обещая долгожданное ощущение пустоты и бесчувствия. Но, провалиться в небытие Ягеру не дали. В один миг, на него выплескивается ледяная вода, пробирающая от самых волос, до кончиков пальцев ног. Как наказание, чтобы Клаус продолжал чувствовать, продолжал ощущать унижение и понимать, что теперь он ничто, просто пустая, искалеченная оболочка. Вода, хотя и очень низкой температуры, всë равно обжигает рваные кровоточащие раны на спине, от чего тихий мучительный стон с низким хрипом выходит из самой глубины груди Ягера.       Ресницы, слипшиеся от влаги, слегка приоткрываются, когда чужая рука в кожаных перчатках с пренебрежением поднимает мокрое лицо за подбородок. Перед глазами всё мутно, лик Вальтера расплывается в бесформенную массу, теряя четкие очертания. Клаус почти не видит.       – Сволочь… Грязная скотская свинья, вот ты кто… – сквозь гул в ушах пробивает жесткий, хриплый голос, вызывающий рвотные позывы, – Ты недостоин жить на этой земле… Недостоин дышать этим воздухом… Гнида! – в конце звук становится слишком громким, он отдается в мозг внезапной сильной пульсацией, заставившей на мгновение потеряться в пространстве.       А следом — опять удары. Только уже по груди. Больнее, сильнее, безжалостней. Плеть била по тонкой, нежной коже и, казалось Клаусу, разрывала не только её, но и внутренности. Губы распахнулись в немом крике. Голос как будто пропал, а глаза, широко распахнувшись, закатились почти до затылка. С новой силой брызнули из глаз несдерживаемые горячие слёзы. Всë тело дергалось в конвульсиях. Руки, затекшие стертые до мяса, уже не ощущались, но от этого ощущения становились только больнее, только резче.       Клаус не выдержал. Сознание всë таки покинуло его и он обмяк, повиснув на цепях, как бесформенная грязная тряпица, едва раскачивающаяся взад и вперёд. Вальтер коснулся его шеи, проверяя пульс. Слабый, но ощутимый. Жив.       – Живучая мразь… – пробубнел Грим с явным недовольством, – Снимите и следите, чтобы не сдох до завтра, – отряхнув руку, словно коснулся прокаженного, Вальтер снимает черные перчатки и достает из нагрудного кармана кителя платок, дабы вытереть кровь с лица, что заляпала не только кожу, но и всю одежду.       Окинув бессознательного Клауса полным омерзения взглядом, Вальтер отдает одному из солдат, стоящих всё это время у дверей, плеть, а после выходит из камеры, направляясь к выходу из карцера.       Очнулся Ягер через несколько часов. Лежа на подвесной деревянной скамье, он медленно открывает слипшиеся глаза. Первые несколько секунд Клаус не понимает, где находится и что происходит, но резкая, невыносимая боль во всём теле, когда он пытается двинуться, напоминает ему обо всëм том ужасе, что он испытал.       Это всë казалось жутким сном. Одним из тех кошмаров, что преследуют его вот уже который год. Однако, непрекращающаяся боль говорила об обратном. Это реальность. И он до сих пор жив. Жив в наказание за жалость, за чувства.       За любовь.       В голове всплыл Коля. Интересно, как он? Смог ли сбежать? Ягер надеется, что его не поймали. Хотя, это же Ивушкин. Если дать ему второй шанс, вряд ли он упустит его из рук.       Образ Николая медленно формировался в мыслях. Его блестящие голубые глаза, смотрящие на него, на Клауса, с такой огромной любовью, от какой дыхание перехватывало, а щеки горели румянцем. Его руки, сильные, шероховатые от постоянных работ, испачканные в машинном масле, но всë ещё такие мягкие в касаниях. Его голос. Хриплый, низкий, произносящий это глупое «Клуша» в моментах нежности. Любимый.       Слёзы сами собой побежали по щекам. Клаус лежал на боку. Его тело было небрежно накрыто грязным, мятым кителем, как издевательское напоминание о том, кем он был. И кем он являлся сейчас. Горячие маленькие капли бежали по коже, оставляя за собой тоненькие влажные дорожки — единственное доказательство того, что он всё ещё в своём уме.       Клаус не кричал, сил не было совсем, а голос, казалось, покинул его, оставляя только возможность хрипеть сквозь сжатые зубы и дышать нервно от боли. Взгляд упал на железную тарелку, в которой даже не понятно, что было, с кружкой ледяной воды стоящие на полу, как харча для свиньи. Ягер не чувствовал голода, да и встать бы не смог в любом случае — боль была такой, что даже малейшее движение пронизывало до костей.       Сколько прошло времени Клаус не знал. То ли несколько часов, то ли целый день или ночь. За всё это время он ни разу не встал, не сдвинулся с места, застыв в одном положении. Его бросало то в жар, то в холод. Спина и грудь болели с новой силой при малейшем изменении в дыхании. Только из-за этого он мог понять, что ещё жив.       Периодически Клаус проваливался в сон. Но это были отрывки, наполненные лишь кошмарами и воспоминаниями того лица, искаженного злобой и отвращением, звуками плети, рассекающей в мясо кожу и противным кричащие оскорбления голосом.       А потом, послышались шаги. Слишком знакомые. Тяжелые, размеренные, они отскакивали от стен, распространяясь не только в коридоре, но и залетая в каждую камеру, впивались в сознание, как ядовитые змеи.       Шаги, казалось, скребли в разуме, как если бы гвоздём проводили по стеклу. Хотелось зажать уши, чтобы не слышать этого. Тело напряглось само, глубокие рваные раны на спине и груди вновь открылись, пачкая кровью одежду и капая на бетонный пол. Дрожь пробрала каждую клеточку. Он ещё не вошел, но уже снова свист плети прозвучал в голове, как проклятие.       Дверь открылась со скрипом, противным, пугающим. А затем, громкий шаг, эхом разнесшийся по камере. Клаус дёрнулся. Послышался смешок.       – Живой? Удивительно, – голос Вальтера разрезал воздух, звуча низко, насмешливо и с легким, почти незаметным замешательством, словно он ожидал, что увидит труп.       Ягер приоткрыл глаза, медленно поднимая их на вошедшего. От надменной ухмылки стало противно. Хотелось тошнить, но в желудке было пусто.       Вальтер опустил взгляд на нетронутую железную тарелку с кружкой. Он скривился, потрогав их носком ботинка, будто там была не еда, а мусор.       – Как трогательно, – голос Грима звучал чересчур сладко, как прогорклый мëд, – Ты даже не притронулся к еде… Знаешь, это даже обидно. Я лично распорядился, чтобы тебе дали что-то более съестное, чем мусор, а ты… –       Вальтер театрально скорчил разочарованное лицо, словно это и в самом деле его обидело. А затем, медленно наклонившись, он поднял тарелку, в которой находилась уже давно остывшая каша, и сделал несколько шагов к Клаусу.       – Ну ничего… Хочешь, я тебя покормлю? А то не стоит ведь оставлять герра Ягера голодным, правда? – Грим расплылся в противной ухмылке, рассматривая лицо Клауса, что всё также неизменно лежал на скамье и смотрел на него пустыми, уставшими и полными боли глазами.       Вальтер поднес руку с тарелкой к лицу Ягера и в следующую секунду повернул её. Каша стала медленно сползать по железным стенкам, с противным, влажным чмоканьем. Густая, липкая масса тянулась вниз жирными нитями, постепенно начиная свисать с краёв. Прохладные комки упали на кожу с тошнотворным шлепком, плавно сползая по щеке ко рту, касаясь сухих губ и пробираясь в маленькую щелку между ними, а затем подбородка и носа, при этом оставляя за собой мерзкую, маслянистую дорожку. Запах казался гнилым, тухлым, будто прямо в этой тарелке лежал ни один труп.       Клауса тянуло тошнить, ком, образовавшийся в горле, давил на стенки, вызывая рвоту, которая так и не пришла, сделав всё ещё более мучительным. Он терпел, боролся с собой, не позволяя чувствам захлестнуть его с головой. Однако, унижение и беспомощность давили с такой силой, что хотелось биться о стену. Гнилое чувство от склизкой каши пробирало всё тело, вынуждая ощущать грязным и мерзким. Желание содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от всего этого, было небывало сильным.       – Ну что, вкусно? – Вальтер всë также ухмылялся, смотря на Клауса сверху вниз с холодным интересом, с каким обычно смотрят на живые экспонаты, – А теперь надо запить… –       Вальтер отбрасывает пустую тарелку в сторону, которая, звонко ударившись о стену, падает на бетон, деформируясь по краям. Он берет кружку и, поднеся ее к лицу Клауса, также опрокидывает, от чего ледяная вода в ту же секунду выплескивается, смывая с щек и губ кашу. Капли катятся за шиворот, от чего появляются неприятные мурашки, попадают в нос, затрудняя дыхание и вынуждая тихо закашляться.       – Что, наелся? – Вальтер отбрасывает кружку туда же, куда и ранее тарелку, при это не отрывая взгляда от лица Клауса и его покрасневших щек из-за ледяной воды.       Ягер молчит, приоткрыв теперь влажные губы, и прикрывает глаза, словно пытаясь отгородиться от мира, от Вальтера, от всего. Но это вдруг разжигает в Гриме волну ярости.       – Наелся я спрашиваю!? – его крик разрывает воздух, бьет по ушам, как молоток по железу.       – Пошëл к черту… – хрипит Клаус едва слышным голосом, вновь медленно открывая глаза.       – Ах ты сволочь! – восклицает Вальтер и тут же резко хватает Ягера за плечо, рывком сбрасывая его на бетонный пол, – Я тебе пожрать дал, а ты, гнида такая, дерзить вздумал!? –       Упав на пол, Клаус тихо стонет. Боль пронзает тело, распространяясь по изодранной спине и груди короткими импульсами, вынуждая содрогаться. Свежие рубцы на коже кровоточат с новой силой, от чего слëзы образовываются на глазах. Каждый вздох дается с хрипом. Ребра кажутся сломанными, ведь при каждом вдохе легкие будто пронзает острый нож.       Последующий резкий, сильный пинок в живот заставляет Клауса согнуться и закашляться. Создается ощущение, будто внутренности разрываются, доставляя жгучую боль, как от раскаленного металла.       – Ну ничего… Сейчас я тебе покажу, что делают с такими, как ты… – эти слова звучат почти животным рычанием, а вместо ухмылки теперь полный ярости оскал.       Вальтер приказывает подвесить Клауса за цепи, закрепив его запястья в тех же наручниках из жесткой ткани. Руки пронзило, словно стрелой. Суставы, что вновь вывернулись в неестественном положении, напоминают о себе тупой болью, тянущей и мучительной. Хотелось выть, скулить, умолять прекратить, растеряв последние крупицы здравого разума. Но Ягер не позволил себе этого. И никогда не позволит добиться Вальтеру того, чего он так желает. Клаус не сломается перед ним.       – Грязная свинья… Ты что, забыл, кому принадлежишь?! Забыл, какая земля терпела такого выродка, как ты!? – Вальтер не унимался. Слюна брызгала в лицо Клауса, но он и глазом не моргнул, смотря на Грима с уставшим спокойствием, – Раз, так… То я тебе напомню! –       Ягер ожидал, что Грим возьмет плеть и снова изобьет его по незажившим ранам до потери сознания. Но, вместо этого Вальтер достает нож. Острое лезвие сверкнуло опасностью, каким-то непонятным обещанием. И в следующую же секунду кончик касается живота Клауса, где уже расплывался бордовый синяк от недавнего удара.       – Да… напомню… Напомню так, что ты никогда не забудешь, мразь, – голос Вальтера звучит так, будто он захлебывается в собственном чувстве власти, порождаемом лишь зверства и садизм, какие Гриму явно очень нравятся.       Одним движением он надавливает на нож, проводя им вниз, и лезвие входит в кожу мучительно медленно, оставляя за собой глубокий порез. Кровь мигом начинает хлестать, заполняя собой кожу. Пронзительный крик разрезает воздух. Ягер дергается, выгибается дугой в спине, чем доставляет себе ещё больше боли, ведь рука Вальтера от этого надавливает сильнее. Перед глазами пляшут бордово-черные круги, всё плывёт, в ушах звон, а в нос бьет противный металлический запах.       Клаусу кажется, он сейчас сойдет с ума. Движения прекращаются только через две минуты, которые казались Ягеру вечностью. Весь живот, штаны и пол были залиты кровью. Но на лице Вальтера застыло торжествующее выражение. Он разглядывал свою работу с вниманием, присущим оценщикам прекрасного.       – Теперь ты никогда не забудешь, Клаус… – Грим расплывается в мерзкой удовлетворенной улыбке, а его голос наполняется каким-то безумным удовольствием.       На животе вырезана свастика. И хотя Клаус из-за жгучей, раздирающей все внутренности боли не может почувствовать её очертания, он уверен, что это она. Это клеймо, что останется с ним навсегда. Это безмолвное напоминание о том, что он никогда не принадлежал себе, никогда не был по настоящему свободен.       Все его шрамы будут говорить не о мужестве, не о борьбе или силе, — а о власти. О том, что Клаус всегда был заложником чужой воли. И никогда — человеком.       В какой момент Ягер остался один, он не понял. Его сознание то уходило, то снова возвращалось. Клаус лежал на подвесной скамье, свернувшись калачиком и накрытый кителем, как труп. Тело одновременно разрывалось на части и не чувствовалось. Дышать было больно, вдохи получались маленькими, от чего создавалось ощущение того, что он задыхается. Живот горел огнём, кровь, казалось, никак не останавливалась, продолжая литься ручьями. Было больно, плохо, невыносимо противно от себя, от Вальтера, от всех.       А ведь он сейчас буквально на месте Ивушкина… Также лежит здесь, как бесформенная масса костей, гниет изнутри и медленно, но верно умирает. Так вот как Коля себя ощущал… Вот только, Ивушкин не сломался даже после ужасающих пыток. А он, Клаус, уже сдался. Неужели он настолько слаб? Хотя, Ягер особо уже и не видел смысла в чём-то разбираться. Просто не было сил на это.       Его достоинство, его имя и статус — всë это было растоптано в пыль, уничтожено с концами без возможности возврата. Штандартенфюрер Клаус Ягер мëртв. Словно его никогда и не существовало. Словно это имя было лишь призраком чьего-то воображения.       Слезы хлынули из глаз маленькими каплями, но вскоре и они бесследно высохли с холодных щëк.       За ними исчезли и мысли, не оставив после себя ничего, кроме мучительной боли.

***

      Клаус лежал тихо, почти не дыша. Грудь едва заметно вздымалась, ресницы уже не дрожали. Боль въелась под кожу, распространившись по всему телу, в самые внутренности, в глубину его сознании. Конечности не чувствуются уже давно, тело то и дело пробирает мелкая дрожь то ли от сырости и холода в камере, то ли уже как обычное состояние. Любое движение казалось запредельным, а если оно и случалось, то отдавалось ужасающей болью. Застоявшийся металлический запах крови, чего-то гнилого и грязного ощущается уже слишком естественно и не кажется таким омерзительным, как изначально.       ‎Силы верно покидают тело. Голод и жажда не ощущаются совсем, хотя не ел он около двух дней. Или больше? Вальтер приходил вчера. Но казалось, что ушел совсем недавно. Каждая его пытка была изощрённее другой. Вспоминать о них не имелось возможности, словно мозг, чтобы удержать себя в здравом уме, специально убирал это из памяти.       Тишина казалась спасением. Никто не бьет, никто не унижает, не плюется ядовитыми словами прямо в лицо. И всë же, лежать здесь одному, в полутьме холодной камеры, слушая лишь тихий непонятный гул, исходящий от куда-то из глубины коридора, — или это только в голове Ягера? — было невыносимо. Он как будто сходил с ума. Однако, самостоятельно Клаус не мог пошевелить ничем. Ног он уже не чувствовал, как и рук, что застыли, по ощущениям, намертво, в одном положении: тонкие пальцы вцепились в края оборванного мундира, который накрывал искалеченное в мясо тело.       ‎Светло-голубые глаза, некогда сверкающие оттенком некой хитрости и суровой хладнокровности, сейчас были пусты и безразличны, как у бездушной забытой куклы. Они как будто потеряли весь цвет, стали прозрачные, без жизненные, словно из них забрали весь блеск жизни. Веки постепенно тяжелели, наливаясь каким-то невыносимым свинцом. Клаус понимал, что нельзя сейчас закрывать глаза. Понимал, но сопротивляться уже совсем не мог.       Интересно, как там Коля? — мысль возникла внезапно, как вдруг пробившийся сквозь серые тучи теплый лучик света. Смог ли он уйти? Ягер надеется, что смог. Нет. Он уверен, что смог. Это же Коля. Он не может проиграть.       Единственное… Клаус сожалеет, что не смог выполнить обещание. Не смог прийти к нему, не смог быть рядом. Раскрылся так глупо и смешно, что хочется рыдать. Правда слëз уже нет. Ягеру жаль. Правда жаль. Он хочет надеется, что Коля его простит. Что сможет жить дальше без него.       ‎Коля… Коленька... Прекрасное, любимое сердцу имя. Голубые глаза, как глоток свежего воздуха, появились перед мутным взором. Красивые. Блестящие. Как тогда, в кабинете, когда при каждом столкновении взглядов сердце замирало от волнения. Шероховатые, сухие губы, что расплываются в такой родной и знакомой нежной улыбке. Мозолистые пальцы легонько касаются щеки, той самой, где шрамы раскинулись длинными ветвями. Приятно. Тепло.       ‎– Клаус… – звучит низкий хрипловатый голос прямо возле уха, ощущение, будто его дыхание обжигает кожу, от чего мурашки пробегаются по замерзающему телу.       ‎– Клуша… – следом звучит это глупое, но всё же любимое прозвище, так нежно и мягко, прямо как в ту их первую ночь, – Я здесь… Я с тобой… Я прощаю тебя, Клуш… – слова проносятся, как теплый ветерок, щекотят ухо, шею, затылок, окутывая новой волной приятной успокаивающей дрожи.       ‎– Коля… – на выдохе звучит с уст любимое имя. Тихо, почти не слышно, оно смешивается с последующим столь легким вздохом, выходящим прямо из глубины, не легких, — сердца.       ‎А затем тишина. Густая, тяжелая, обволакивающая как зимнее одеяло. На подвесной скамье, накрытое одним потрепанным, пропитанным кровью и грязью кителем, лежит тело. На губах, посиневших от холода и искусанных до крови, застыла легкая улыбка. Глаза закрыты, щеки бледны, как белое полотно, но на них заметно блестит единственная влажная полоска.       ‎Сколько времени он здесь лежит неизвестно. Холодное, мертвое тело обнаруживают только на следующий день. Выносят его небрежно, словно то был загнивший мешок мусора. По приказу Вальтера, тело относят на сжигание, чтобы скрыть все следы и навсегда похоронить память о некогда прославленном Штандартенфюрере Клаусе Ягере.

***

      ‎Николай, стоящий на холме большого поля, смотрит напряженно в даль, взглядом пытаясь отыскать хотя бы малейший признак чего-то живого. Они шли сюда долгие три дня, решив утопить танк еще в самом начале и дальше выдвигаться пешком. По пути несколько раз прятались от погони и меняли маршрут, от чего на это место пришли только к четвертому дню.       Ивушкин стоит на одном месте, сжав кулаки, и хмурится, почти не моргая. Губы сдались в одну тонкую напряженную полосочку. Он обещал. Он должен прийти.       ‎– Мыкола, пошли… – звучит негромкий низкий голос сзади — Степан уже раз пятый по счету за прошедшие десять минут пытается уговорить командира уходить, – Командир, пойдем. Он не придет…       ‎– Он обещал! – голос срывается на резкий, почти животный рык, но следом звучит лишь горькое молчание, звучащее громче любого крика, зловеще любых слов. ‎       ‎Тишина оглушает.       Он не придет.       ‎А Коля никогда не узнает о его судьбе. Никогда не увидит его ярких светлых глаз и нежной улыбки, адресованной лишь ему, Николаю. Никогда не почувствует бережных касаний ласковых рук к своей голове. Никогда не услышит тихое любовное бормотание и слов, смешанных с русским и немецким.       ‎Никогда не забудет его имя. Не посмеет. Сердце не даст. Не отпустит. Даже спустя десяток лет.       ‎Клаус Ягер.       Клаус.       Клуша. ‎       ‎Его жизнь. Его смерть. Его вечная любовь.