affection

      Эшли не виновата.       Она говорит себе, что не виновата, и украдкой убирает с полки фотографию улыбающегося отца. На этой фотографии ему около тридцати пяти, и он — всего лишь без пары лет сенатор с неуемными амбициями и большими планами. В эти планы входило что угодно, вплоть до полета в космос, но только не ответственное отцовство с осознанием всех потребностей ребенка.       Именно поэтому Эшли выросла одна. Ну, как одна. У нее были какие-то друзья, была прислуга и собственные учителя, но вот отца — отца не было.       Именно поэтому спустя годы ей понадобился папочка. Как бы ни звучало, но под этим она действительно подразумевает заботу или что-то-вроде-нее. Лжет или нет — вопрос второстепенный. Первый — сгодится ли Кеннеди? Сгодится ли Кеннеди для того, чтобы забрать его себе и намертво ржавой проволокой, пропущенной через ребра, привязать?       О, она хотела бы.       В той чертовой испанской деревушке не было ни одного человеческого лица. Монстры с червями в башке, монстры с вилами в руках, монстры таких видов и форм, что в страшном сне не приснится (а вот теперь — приснится, с незавидным постоянством приснится). И вдруг — Леон. Леон, на которого Эшли волей-неволей приходилось ежесекундно надеяться. Леон, который не то чтобы ни разу не дрогнул, но все-таки почти гиблое дело довел до конца — из дерьма вытащил, к отцу вернул и напоследок даже, хоть никто и не просил, сунул в карман какой-то дурацкий брелок на память.       (от такой бы памяти — да в полную амнезию).       Ну разве могло сложиться иначе? Разве могла она увидеть в Леоне самостоятельную личность? Только архетип. Архетип идеального отца, которого так жутко не хватало.       Ада Вонг — всего лишь видение, которое Эшли едва-едва успела зацепить где-то на периферии. Она — что-то вроде призрака, который обитает в строго отведенном ему месте, и никогда не выходит за пределы круга соли (если вспомнить наивные поверья о том, что соль — самый надежный барьер от нечисти). У Леона нет ни единого шанса, и это просто замечательно. Замечательно до звонкого смеха и лишнего бокала шампанского с утра с успокоительными вместо завтрака.       Эшли и под пытками не признается, но некоторое время назад она действительно залезла в телефон Леона: пролистала все контакты, изучила переписки и остановилась лишь тогда, когда осознала, что до сих пор, спустя тысячи строк, не нашла ни единого сообщения от Ады.       Ей немного стыдно за вторжение в частную жизнь (чертовы правильные папашины речи), но не настолько, чтобы сказать правду. Ни Леону, ни личному психотерапевту.       Психотерапевт смотрит внимательным и умным взглядом сквозь толстые линзы очков и задает стандартный вопрос:       — Как вы себя чувствуете, мисс Грэм?       — Отлично, доктор, просто отлично!       Она старается скрыть излишнюю радость, ровно как и запах алкоголя, но доктор получает свои две тысячи долларов в час не просто так. Он едва заметно хмурится, поправляет очки на переносице и переходит к следующему вопросу. Они будут говорить ровно до того момента, пока не пройдут через весь контрольный лист, но Эшли твердо знает — ее уже ни черта не волнует. Ни-чер-та. Зачем беспокоиться, когда у нее совсем скоро появится человек, который будет защищать ее на каждом шагу? Хоть от безумной деревенщины, хоть от посттравматического расстройства, диагностированного почти сразу после возвращения из Испании.       — Я бы советовал вам проводить побольше времени с семьей, — монотонно произносит доктор. — Чувство общности поможет быстрее побороть тревогу и некие... обсессивные идеи.       Эшли не слушает, навязчивой мелодией пропускает мимо ушей, прямо как радио на фоне, которое в любой момент можно выключить. Эшли думает, что ее семья — фикция, но вот Леон — Леон вполне способен стать реальностью. По крайней мере, той реальностью, которую она наконец-то установит сама, и в которой не найдется места извечному "Прости, я занят".       Оказывается, нет ничего проще, чем давить на чужую совесть и жалость. Эшли слабым голосом твердит по телефону, что чувствует себя ужасно, и что ей бесконечно снится Испания, и если Леон до сих пор слушает — это уже хороший знак.       Эшли говорит, что отец улетел частным рейсом в Европу на какой-то очередной саммит, и просит Леона побыть с ней. Он соглашается и обещает скоро приехать, и Эшли гасит маниакальную радость, слишком далекую от здоровой, громкой беспорядочной дробью ногтей по столу. Эти чертовы тики — их раньше не было, никогда не было, но Эшли больше не волнуется.       Почему-то она уверена, что в тот момент, когда Леон появится в ее доме, все закончится.       Вообще все. Эти жуткие сны, навязчивые страхи, внезапно острое одиночество.       Она станет собой.       Всего-навсего собой.       Ни больше, ни меньше.       Она зря платит психотерапевту. Есть другой выход. Есть путь прямой и короткий, прямо как выстрел в упор или прыжок вниз головой с обрыва. Важны ли средства? Важна цель.       У Эшли новая привычка: пачка сигарет всегда лежит где-то в зоне досягаемости, потому что если ее не будет — не будет ощущения контроля и спокойствия. Зловредный маленький ритуал, подцепленный у Луиса. У Луиса, который, между прочим, уже больше года мертв.       Она могла бы быть в той же лодке, что ведет через Стикс на ту сторону, где ничего нет, но ей повезло больше — у нее был Леон, обманувший Харона.       Между телефонным звонком и дверным — всего три сигареты. Эшли прислушивается к тишине, которая стоила ей всех правд и неправд, чтобы отправить самую внимательную часть прислуги в незапланированный отгул. Охрана расскажет, конечно же, расскажет отцу, что приходил Леон Кеннеди, но Эшли уже откровенно наплевать. С легким раздражением она выжидает пару лишних минут и идет к двери.       Нужно было думать раньше. Нужно было заботиться раньше. Но тебя не было рядом, папа. Приручил, избаловал и бросил. Теперь — получай результат.       — Привет, Орленок.       Эшли бросается на шею Леону и прячет лицо на чужой груди. Изобразить нечто на грани истерики и страха так легко, особенно когда тебя трясет — трясет от нетерпения и хищнического желания пустить когти в самое нутро.       Любой другой уже бы не выдержал. Любой другой перестал бы приносить стакан воды за стаканом и безустанно спрашивать, что еще он может сделать, чем еще может помочь. Но Леон — Леон отличается от всех.       Так думает Эшли, не выходя из выбранной ею роли дамы в беде.       Ее беда не закончилась в Испании, так что все отчасти справедливо.       — Я иногда представляю, что меня могут похитить снова. Охрана здесь, но... они не ты. Они понятия не имеют, с чем мы столкнулись там. Они даже не до конца верят, что такое существует. Некоторые считают, что я тронулась.       Все, что Эшли нужно, — немного сочувствия. Самую малость. Ровно столько, чтобы хватило на       целое море неосознанной вины       одно-единственное объятие, как у отца, когда он все-таки возвращался со своей гребаной работы и читал Эшли на ночь.              Итоговый смысл в том, что нет никакого смысла.       Эшли курит прямо в постели, не заботясь о своих таблетках, которые должна пить на ночь, и слушает Леона. Что-то, разумеется, о делах, о необходимости ехать домой прямо сейчас, о тысячах мелочей, до которых Эшли нет никакого дела. Обязанности — это что-то из другой вселенной, из тайных закромов детской памяти о бесконечных отговорках и покидании.       Она ловит лишь один сигнал, и этот сигнал сиреной визжит в ее голове: Леон, блять, в ужасе от самого себя. Он в ужасе от того, что натворил; ему противно, что поддался, что безнадежно перешел границу; но, надо признаться, он держится относительно неплохо.       Эшли видит всю палитру сомнения в избегающем взгляде и в прерванной ее рукой попытке встать с постели и побыстрее одеться.       Он тоже хочет уйти. Каждый всегда хочет уйти.       — Мы должны поговорить об этом сейчас, или... — Эшли закрывает рот Леона узкой холодной ладонью.       Господи, какой же он тактичный. Черепная коробка — вся до отказа забита этикой, на которую только что, между прочим, наплевал. Эшли ждала чего-то другого. Она ждала если не любви до гроба, то хотя бы твердости побуждений.       Неужели такой же? Правда в точности такой же? Такой же, как отец, у которого обещания и принципы — всего-навсего игра хитрых слов и сплошное пространство для маневров.       Эшли устало трет глаза и тянет с прикроватной тумбочки предусмотрительно принесенную с собой бутылку шампанского. От шампанского обязательно заболит голова, но от взгляда Леона заболит что-то другое, что-то в той бездонной дыре, где должно быть сердце.       Эта пустота. Она когда-нибудь исчезнет? Что в нее закинуть, чтобы заполнить доверху? Кого закинуть?       Эшли пьет из горла, больше не думая о последствиях. Она попытается снова. Снова оседлает Леона, снова постарается найти в нем краеугольный камень собственного существования, но — если не получится — две тысячи долларов за сеанс по-прежнему останутся ее главным вариантом.       Ее последним вариантом.