Твои страхи - ерунда

Два часа ночи. Арсению снится сон. Арсений проснулся с ощущением, что его голова набита камнями, а в теле произошла какая-то непонятная тяжесть. Он попытался вспомнить свой сон, но в голове была лишь пустота. Он потянулся, но тело еще не проснулось, мышцы были тяжелыми, словно наполненными свинцом. Он встал с раскладушки, но ноги подкосились, и он чуть не упал. Черт, - пробормотал он, потирая глаза. - Как же я устал. Он пошел в холл , надеясь, что кофе поможет ему ожить. Но и кофе не сработало. Он чувствовал себя разбитым, словно его прокатали по асфальту грузовиком. Его мысли были туманными, он не мог сосредоточиться ни на чем. Каждое движение далось ему с усилием. Он чувствовал себя старым, изношенным, словно его батарейки сели. Он решил, что ему нужно поспать. Но он знал, что это бесполезно. Он не сможет уснуть, пока не отдохнет как следует. Он пошел в ординаторскую и лег на кровать. Он закрыл глаза и попытался отключиться, но его мозг не хотел отключаться. Он продолжал крутить его в бесконечном цикле бесполезных мыслей. Он знал, что ему нужно что-то делать, что нужно изменить свой образ жизни. Но он не знал с чего начать. Он чувствовал себя бессильным, словно запертым в собственном теле. Он лежал на кровати еще долго, пытаясь уснуть. Но сон не ходил к нему. Он чувствовал себя уставшим, раздражительным, беспокойным. Он чувствовал себя плохо. Он стоял, прислонившись к стене, и слушал шум из комнаты. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, глаза закрыты. Он не мог поверить в то, что слышал. Реанимация, прошептал какой-то голос. Он отшатнулся от стены и попытался уйти, но его ноги подкосились. Он упал на пол, словно его ударили током. Нет, - прошептал голос. Он встал на колени и пополз к двери непонятной комнаты, словно мотылек, который летит на огонь. Он хотел увидеть Антона, хотел убедиться, что все в порядке. Он дополз до двери и положил руку на ручку. Он не смел открыть ее. Он боялся увидеть то, что было за ней. Антон, прошептал он, голос его был тихим, но полным любви. Пожалуйста, живи. Я прошу тебя, живи.

***

Арсений проснулся. Попов резко вскочил с раскладушки. Посмотрев на часы он понял, что это вовсе не сон. Время на часах - два часа ночи. А в палате 208 горит свет. Медик выскочил из ординаторской, Арсений бежал по коридору больницы, сердце колотилось в груди, словно хотело вырваться наружу. Он не мог думать, он не мог дышать, он просто бежал, бежал к палате Антона. Тоша лежал на кровати, его окружил медицинский персонал. Они делали ему искусственное дыхание, массировали грудь, но лицо Антона было бледным, а глаза закрыты. — Антон! — кричал он, голос его дрожал от тревоги, — Света что случилось?! — буквально срывая голос спросил он у медсестры, стоящей рядом. Он хотел помочь, он хотел сделать все возможное, чтобы вернуть сына к жизни. Он был врачом, он знал, что делать, он видел это не раз. — Арсений Сергеевич, — сказала медсестра, схватив его за руку. — успокойтесь пожалуйста. Все будет хорошо, слышите меня? Арсений? В голове все как в тумане. Кровь ударила в виски, неприятно отдавая куда-то в грудь. Давление поднялось, дыхание участилось, глаза его покраснели. — Нет, — прошептал Арсений, пытался вырваться из ее хвата. — Я ему помогу. — Вам нельзя, вы же сами знаете, — умоляла она слезно. — Вы же знаете правила! — Нет, — повторил Арсений, пытаясь пройти мимо нее. — Я ему помогу! — Попов твою мать! — медсестра не выдержала, крепко схватила его за руку и больно сжала. — Прошу вас. Он в хороших руках. Она посмотрела на него с сочувствием и печалью, но ее голос был тверд и решителен. — Я не могу смотреть, как мой сын умирает, — прошептал Арсений, сжимая кулаки. - Я должен ему помочь, Свет, ты не понимаешь как он мне дорог. — Я очень даже хорошо понимаю, Сень. Ты забыл про моего Ванюшу? — слезы навернулись на ее глазах, — ему тогда было всего четыре. И ты говоришь что я не понимаю? — Прости меня, но я не уйду, — прошептал Арсений, сжимая кулаки. — Я не уйду, пока.. Он не договорил. Он не мог договорить. Он не мог поверить в то, что Антон может умереть. Медсестра увидев в его глазах отчаяние, обхватила его руками и крепко прижала к себе. — Арсюш, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Ты очень сильный человек, Антошка весь в тебя, все хорошо будет, — голос ее дрогнул, — пошли чая попьем, а? Она уводила его из палаты, пока он пытался вырваться из ее хвата, но его тело было слабым, а воля сломлена. Он уходил от Антона, но в его сердце осталась невыносимая боль. Он чувствовал, что он потерял все. — Антон, — прошептал Арсений, уходя из палаты. — Люблю тебя, сынок. Он не мог ничего сделать. Он не мог ему помочь. Он мог только уйти.

***

Арсений сидел на стуле в ординаторской, прислонившись спиной к стене. Он казался застывшим, словно статуя, вырезанная из камня. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, глаза закрыты. Он не двигался, не дышал, словно потерял всякое чувство реальности. В его ушах стоял звон, как от колокола, повторяющийся бесконечно. Он не слышал ни голосов врачей, ни шума медицинского оборудования, ни своего собственного дыхания. Он был заперт в своем мире, в мире страха и отчаяния. Пожалуйста, - шептал он про себя, голос его был тихим и похожим на шепот ветра. - Пожалуйста, спасите его. Он еще так молодой, у него впереди вся жизнь Он не мог поверить в то, что Антон может умереть. Он не мог поверить в то, что его сын, его гордость, его радость, может исчезнуть из его жизни. Он отчаянно желал, чтобы время остановилось, чтобы он мог вернуть все назад, чтобы Антон снова был здоров, чтобы они снова были вместе. Он открыл глаза и посмотрел на дверь палаты 208, которую было видно прямиком из окошка ординаторской За ней бушевала буря, буря отчаяния и надежды, буря страха и любви. Он не знал, что его ждало за этой дверью, но он знал, что должен быть сильным. Он должен быть сильным ради Антона. Он встал с стула и подошел к окну. Он смотрел на улицу, на прохожих, на машины, на все, что окружало его. Он чувствовал себя одиноким, потерянным, словно корабль в бушующем море. Арсений сидел в ординаторской всего три минуты, но ощущались они вечностью. Ожидание буквально рвало его на части. Вроде ты и врач, жизни спасаешь, людям помогаешь, оперируешь. Но когда твой собственный сын лежит на полу, ему делает легочную реанимацию, а после бьют дефибриллятором ты не можешь сделать ничего. И не потому что боишься что-то сделать не так, а потому что запрещено. Да ты плевать на эти правила хотел! Персонал не дает тебе свободы действиям. Спустя еще две минуты заходит Сергей Матвиенко. Он работает вместе с Поповым уже около четырех лет в четырех стенах. Сережа работает кардиохирургом, хотя ему всего тридцать пять. В его глазах, обычно искрящихся весельем, теперь лежала глубокая печаль. Он подошел к Арсению Сергеевичу, который стоял около окна палаты, словно прикованный к нему невидимой цепью. — Арсений Сергеевич. — начал Сережа, голос его звучал тихо и грустно. - Я сожалею. — Он замолчал, не в силах произнести слова, которые хотел сказать. Арсений повернулся к нему, в его глазах блестели слезы, лицо было бледным и истощенным. — Скажи, — прошептал Арсений, голос его дрожал. — Скажи мне, что ты имеешь в виду. Сережа вдохнул глубоко, словно пытался набраться храбрости. — Антон умер, — сказал он медленно, каждое слово давалось ему с трудом. — Эти слова похолодели в воздухе, словно снежинки в январский мороз. Арсений вздрогнул, словно от удара тока. — Господи, - прошептал он, голос его был глухим и похожим на шепот призрака. - господи. — Прости, Сергеевич, - сказал Сережа, положив руку ему на плечо. - я сделал все что смог. Арсений пошатнулся, словно его подкосили ноги. Он прислонился к стене и закрыл глаза, словно пытался укрыться от реальности. — Нет, — прошептал он, голос его был полностью разбит горечью. — Антошка мой, — одинокая слеза покатилась по его щеке. Сережа стоял рядом с ним, не знал, что сказать, что сделать, чтобы уменьшить его боль. Он просто держал его за плечо и молча смотрел на небо, затянутое грозовыми тучами, словно отражающее горечь в душах двух друзей. — Он был таким молодым, понимаешь? Даже школу не окончил, — сказал Арсений, голос его был полностью разбит отчаянием. — Он еще так много не увидел, не почувствовал, не сделал. — Я знаю, — прошептал Сережа, сжимая его плечо. — Я знаю.

***

Арсений стоял перед кроватью, где лежал его сын, бледный, холодный и безжизненный. Сердце его было разорвано на куски, каждая клетка тела кричала от боли. Он погладил холодную руку сына, не веря в то, что это происходит. Еще полчаса назад он был жив. — Антон, — прошептал он, голос дрожал от слез. — мальчик мой, ну как же так? — Он не мог понять, как это возможно. Он, врач, видевший смерть не раз, не мог принять смерть своего сына. Это было невыносимо. — Ты был моим все-все, — прошептал он, словно пытался убедить себя в том, что Антон все еще с ним. — Я постоянно ругал тебя за твой страх, за твои слезы, за твои детские шалости, но это такая ерунда, Тош. Я тебя очень сильно люблю, и буду любить до тех пор, пока сам не уйду под землю. — Он наклонился и поцеловал холодный лоб сына. — Тош, я очень тебя люблю, малыш мой, прости меня, — прошептал он. — Прости меня за все, Тоша.