Натура

             Машу всегда привлекали творцы. Да, это несомненно было логично, исходя только из того, на кого она училась (а именно — на искусствоведа), но любовь к искусству, как случалось это у многих, не останавливалась только на каком-нибудь Возрождении и музеях. С самого первого курса института, Маша обзавелась кучей знакомых-художников.       Почему-то ей никогда не нравилось рисовать самой — она знала специфику этой деятельности, понимала, что при всем желании смогла бы научиться делать это хорошо. Но огня вожделения в ней не было отроду. Зато имелась огромная страсть к простому наблюдению — нравилось наблюдать, как искусство сотворяется. Было в этом что-то особенное, интимное, что в корень отличалось от исхода.       Как-то так и вышло, что почти всё свободное время, она начала проводить в художественных мастерских в роли натурщицы. Ей нравилась своя внешность, своё тело и в ней не присутствовало ни одной капли стыда, когда она оголялась. Ведь во имя искусства? Не столько по-началу ей нравилось позировать, как наблюдать за поэтапными действиями художников. Это в самом начале вовсе казалось чем-то страшным: находиться по-несколько часов без движения, из интересного — только разглядывать людей, с прищуренными глазами и вытянутой рукой, в которой всегда угрожающе стоял карандаш или длиннющая кисть. Но со временем она привыкла, даже знала в теории для чего в неё тыкают карандашами. Вся жертва стала совсем незначительной перед осознанием, что она — часть искусства.       Она любила его каждой клеточкой своего тела, ей нравилось его обсуждать, изучать теорию и историю. Но никогда она не находила прелести в своем окружении на учебе. Вроде бы учились одному и тому же, но у них всё было… так плоско? Это стало понятно уже ко второму курсу и примерно тогда, Маша успела разочароваться в людях своей профессии. А к третьему курсу она смогла сформулировать в себе то, что так тянуло её к творцам — в них искусство жило и горело. Часто история их совсем не интересовала — уроки, пары по ней были лишним поводом поспать. Но это и не было самым главным моментом, история — это всего лишь дополнение, никоим образом само искусство не смогут заменить никакие науки и изучения.       К середине пятого курса ма́шина страсть к позированиям разным людям пропала. Это случилось совсем внезапно, резко, в один день. Она очень чётко помнит его и сейчас, спустя долгое время, словно этот момент был запечатлен на видео и плёнка с ним отложилась где-то в голове.       В тот день она пропозировала почти шесть часов, сидя в алой водолазке и бордовых брюках, на фоне алой драпировки, в то время как под ногами валялся (наверное, что очень сейчас удивительно!) — алый-алый коврик. Такое обилие одного и того же цвета в постановках, частью которых она являлась — было частым явлением и объяснялось как «задание на нюансные отношения». Обычно Маше подобное нравилось — она зацикливалась на оттенках, осторожно разглядывала все, что её окружало и сама представляла какими бы красками писала ту или иную композицию.       Но красный для нее был самым нетерпимым цветом. Он выводил из себя, как-то… слишком давил на глаза. Она старалась не обращать на него внимания и прилипла с разговорами к художникам. Первоначальный смех очень скоро перетёк в обсуждение, почему-то, художественных течений, в котором все присутствующие оказались против Маши совсем обезоружены. Обсуждение перетекло в лекцию и уняться девушка смогла только по истечении часа-другого.       Когда в мастерской воцарилась атмосфера полного погружения в работу, Маше всё-таки пришлось обратить внимание на красный цвет. Может быть, он и вправду обладает чем-то потусторонним с негативным уклоном, а может быть это психика Маши так устроена — но тогда вышло так, что он вытянул из кладовок мыслей всё-всё самое тревожное. Чем больше девушка всматривалась в красные оттенки, тем сильнее росла её тревога. Высокие потолки мастерской показались какими-то чересчур уж необъятными, окна под потолками были слишком тёмными, может даже черными. Завывающая январская вьюга на улице истерила до того сильно, что казалось — ещё чуть-чуть и выбьет стёкла.       Когда мучительные часы истекли, лучше совсем не стало. Народ расходился, мольберты растаскивались по углам, мастерская становилась голой. А Маша так и сидела на красивом подобии венского стульчика, держа спину ровно-ровно, и глядела завороженно в поглощающую темноту окна, экономя свои силы даже не дыхании. — Мария, — окликнул её приятный мягкий голос и она дрогнула всем телом. Слабо тряхнула головой и перевела взгляд на женщину, стоящую аккурат перед ней. — Вы хорошо себя чувствуете?       Перед ней была преподавательница живописи — Маша всё время слышала её голос, но всё никак не могла поподробней разглядеть. Они беседовали с ней до пар, но тогда образ запомнился совсем иным. Сейчас, вблизи, Лаура Альбертовна выглядела как-то… более привлекательно и обаятельно? — Да, — не сразу ответила Маша. — Задумалась. Просто. — У Вас удивительная выдержка, — улыбнулась ей преподавательница. — Разве? — Маша тоже улыбнулась и наконец встала, слабо потряхивая по очередно затёкшими конечностями. — Я думаю, ещё бы полчаса — и поминай как звали. — Вы ведь не впервые позируете? — Не впервые. — Подрабатываете или… — Плата — это только приятный бонус, — Маша повела плечами, глядя на женщину со всей своей искренностью. — Мне нравится быть натурой. — Тогда, Вам ведь не принципиально кому позировать?       Вопрос показался резким и на мгновение девушка опешила. Он прозвучал так, словно Лаура закладывала в него какой-то неоднозначный смысл, и Маша невольно нахмурилась, чуть поджимая губы: — В плане? — Вы не подумайте, — женщина снисходительно улыбнулась. — У Вас очень необычная внешность. Волшебная, живописная. Вы не созданы для учебных постановок. — Так… мне завтра не приходить? — всё ещё не совсем понимая смысл их разговора, уже не так уверенно отозвалась Маша. — Я не о том. Не откажете ли Вы в том, чтобы побыть час-другой натурой лично для меня?       Маша облегченно улыбнулась и даже особо не думая над предложением — согласилась. Пообещала написать во ВКонтакте, натянула длинную куртку и шерстяной шарф и убежала домой, распуская на морозный ветер все-все свои мысли.       В тот день всё было так. Просто и не примечательно.       Следующая их встреча с Лаурой почему-то вызывала в Маше трепет и жуткое волнение. Словно она впервые удумала пойти на такой шаг. Она скидывала это на то, что ещё ни разу не позировала лишь для одного человека. Это теперь вдруг показалось таким интимным и даже… пошлым? Хотя никакого намёка на подобные позы и на наготу не было. Да даже если бы и было — ей ведь не впервой? Она ведь относилась к этому совсем не так!       Местом встречи представлялась квартира самой преподавательницы и Маша задумалась о небезопасности этой идеи только когда стояла на нужной лестничной клетке напротив нужной двери, ровно после того, как раскатистым эхом по подъезду разошёлся краткий стук.       Открыли сразу и при виде улыбчивой женщины все переживания вдруг отпустили. И в груди разлилось что-то очень обжигающее, потому что в глазах напротив — блестел живой восторг. Обычно в глазах художников поблескивало что-то такое… что обычно вызвано восторгом от созерцания красивой картинки и не больше. А в глазах Лауры сейчас было что-то совсем иное, наверное даже, новое. — Добрый вечер, — Маша уверенно шагнула в квартиру. Её окутало тепло, заставляющее замерзшие щёки раскраснеться и приятный приторный запах то ли благовоний, то ли ароматических свечей. — Добрый вечер, Мария, — Лаура заметно засуетилась, как-то вся замешкалась в нешироком коридоре и по итогу остановилась на том, что вежливо помогла девушке снять верхнюю одежду и проводила до ванной комнаты. — Как добрались? Погода, кажется, совсем обозлилась, — её голос перебил шум воды. — Да, знаете… — Маша отвлеклась на выбор нужного полотенца, с которым ей любезно подсказали одним движением руки и милой улыбкой. — Днём возвращалась с учёбы, думала еле дойду. Был просто ужасный ветер. Поэтому до Вас было решено добираться на такси, — девушка ответно улыбнулась. — И правильно, — отозвалась собеседница. — Чай, кофе будете? — Если позволите, давайте перенесём это на конец нашей встречи. А пока приступим.       Новоиспеченная знакомая жила в стандартной сталинке с высоченными потолками. Маша по-началу совсем не обратила на это внимание, отметив для себя лишь то, что квартира была опрятной и уютной. И по-настоящему в глаза бросился этот момент только тогда, когда Лаура провела её в самую дальнюю и самую большую комнату, которую окрестили мастерской.       В этом помещении стояли большие деревянные стеллажи, вдоль двух противоположных друг другу стен, полностью уставленные холстами. Пустыми и нет, новыми и совсем изношенными. Стеллажи тянулись до самых этих трехметровых потолков и потому казалось, что комната каких-то совершенно необъятных размеров. Окна были напротив входа в комнату, но видно их почти не было: подоконник был заставлен красивыми вазами на викторианский манер с большим разнообразием сухоцветов. Рядом с окном стоял мольберт средних размеров и на нём — уже приготовленный чистый холст. Рядом с ним симпатичное кресло на фоне пастельных драпировок — по всей видимости, как раз приготовленное для Маши. Хотя такие постановки виднелись в каждом свободном углу, так что каких-то выводов девушка пока не делала. Помимо такой заполненности помещения, были ещё и цвета.       Разное количество цветов и оттенков бросалось в глаза буквально со всех сторон и Маша даже мельком подумала, что никогда не видела чего-то подобного. Она наконец-то отмерла от своего восторженного созерцания комнаты и с неподдельным восхищением взглянула на хозяйку. Очарование буквально распирало изнутри и в голове промелькнула мысль о том, что именно так и ощущается апогей катарсиса. — Тут такой хаос, — наконец-то разорвала тишину Лаура. — Всё прибрано, но всё равно выглядит как сумасшествие, — она неловко улыбнулась, точно оправдываясь перед Машей. — Нет, — тут же отозвалась девушка. — Очень живо. Сразу видно, что здесь живет искусство и вожделение к нему.       Машу усадили на кресло, которое как она и предполагала было предназначено для нее и очень скоро воцарилась привычная рабочая атмосфера. За окном снова подвывал ветер, но сейчас это совсем не тревожило — скорее наоборот добавляло уюта, четко показывая, что сейчас девушка полностью защищена от всего негативного.       Впервые молчание и тишина были такими приятными. Обычно в рабочей тишине роились десятки самых разных мыслей; они не напрягали, но и расслабиться было тяжело. А сейчас, в мастерской совсем не знакомой художницы, казалось, что молчат они об одном и том же.       Говорить пока и вправду не хотелось: Маша не успела отойти от всепоглощающего восхищения и лишь бегала глазами по помещению, стараясь захватить в свой обзор как можно больше всего.       Позже фокус внимания чуть сместился на обладательницу всего этого чуда и только в этот момент пришло целостное понимание, что это всё — её рук дело. Немой экстаз не позволял оторвать взгляд от художницы и тогда Маша почувствовала необъяснимую потребность в том, чтобы найти с этой женщиной общий язык. Где-то внутри кольнуло от мимолетной мысли, что они могут разойтись также, как со всеми другими художниками — без мысли и без памяти. И она невпопад спросила, скорее, только для того, чтобы просто что-то сказать: — А Вы пишите просто для себя или… я как прототип для чего-то большего?       Лаура опустила кисть на палитру и задумчиво уставилась на девушку. Маше стало на мгновение неловко и отчего-то она ждала выговора. — Для себя. Хочется запечатлеть Вашу красоту, — она взглянула ровно в ма́шины глаза и улыбнулась краем губ. — Но сейчас думаю… что Вы бы подошли на роль главной героини этого сюжета, — она обернулась и указала пальцем за свою спину. Маша подняла глаза на внушительных размеров холст, который успела рассмотреть пару минут назад. Основная масса была прописана, но кусками пространство пустовало. Виднелся роскошный сад через призму ночи и поверх красивой живописи был жирными мазками очерчен абрис фигуры. — Я пишу эту картину для выставки. Если Вы не будете возражать… нет… если позволите, — Лаура вернула свой взгляд на Машу и вновь улыбнулась. — Я напишу Вас на ней. — Позволю! — охотно отозвалась девушка. — Спасибо. Тогда, как раз использую для неё сегодняшний этюд, — длинная кисть снова оказалась в изящной ладони и Лаура вернула своё внимание холсту.       Маша ещё долго буравила её нерешительным взглядом и потом выпалила, на одном вздохе: — Я могу попозировать Вам ещё. — Работа на таких больших полотнах очень долгая. Не думаю, что стоит Вас так мучать. — Но ведь с натуры всегда лучше. Нет? — Лучше, конечно, — шумно выдохнула женщина и повторила свою обаятельную сдержанную улыбку. — Тогда, можете прийти на следующих выходных. Будет удобно?       Если говорить откровенно — планы на следующие выходные были, и были задолго до первой встречи с художницей. Но неясное нелепое чувство, растекающееся в груди затмило всю рациональность мыслей и Маша, недолго думая, сказала что прийдет.

***

      Лаура отправила Маше завершенный портрет в середине новой недели. И сказать честно, ещё ни разу, за всё то время, что девушку рисуют совершенно разные люди, её не восхищали настолько сильно итоговые результаты.       Она долго разглядывала холст и всё не могла понять, что же её так притягивает. Это не было самолюбованием, нет. Тянула… та манера, с какой картина писалась. У каждого художника рука поставлена по-своему. У всех есть что-то отличающееся в стиле. И тут было также. Написано не в гиперреализме, но при этом была запечатлена вся живость того момента: и ма́шины горящие восторгом глаза, и не слазящая в тот вечер с лица неловкая улыбка, и все направления кудрей на светлых волосах. Живопись была не вылизанной, но при этот в глаза не бросилось ни одного неаккуратного, слишком выраженного мазка.       И Маша не могла ответить целый день. Всё собиралась с мыслями, снова и снова заглядывала в чат, начинала печатать, но стопорилась раз за разом. Всё не то, слова слишком плоские.       Вечером, ближе к ночи, она всё-таки собралась в кучу, и расписала всё-всё до малейших мелочей. Долго боялась отправлять сообщение, всё думала: а не сумасшествие ли так реагировать на этюд? Но остановилась на любимой во всех ситуациях позиции: будь что будет. Ей хотелось выразить все-все свои чувства, даже если это и покажется чем-то нелепым.       Маша об этом никогда не узнает, но Лаура, связавшая свою жизнь с живописью ещё лет тридцать назад, в тот вечер, после её сообщения, впервые за несколько лет заплакала от распирающих душу тёплых чувств. Потому что ещё никто не выражался о её картинах с таким трепетом и серьезностью. Никто и никогда.

***

      После мастерской Лауры Маша перестала получать удовольствие от позирования другим людям. Как уже упоминалось — это случилось очень внезапно. Тогда Маша побывала у женщины всего два раза, но и этого хватило ей вдоволь. Сидя перед кучей студентов, её резко словно окатило ведром ледяной воды. Она осмотрелась, пробежалась взглядом по холстам, когда разминалась и поняла, что всё это теперь обесценилось. Просто в один момент стало так от этого всего неприятно! Необъяснимое отторжение закралось внутрь её естества, доставляя почти физическую боль. Всё не такое, всё слишком… слишком блеклое. Всем этим людям не хотелось писать большие сообщения с подобным анализом каждой детали, не хотелось разглядывать их холсты.       Вечером того же дня Маша пришла к Лауре и у неё, снова упала в ту пучину изумления. Хоть это и было совсем беспочвенно, но девушка ощутила, что её место и нужность теплится именно здесь.       С того дня она больше не единого раза не была натурой для кого-то иного, помимо Лауры.

***

      Картине, которой предстояла выставка, они посвятили целых два месяца. Но на том не расстались.       Возникла странная связь, которую ни одна ни вторая рушить не хотела.       Они редко общались о чём-то обыденном. И всегда это было на совсем ограниченные темы. Они перешли на «ты», сыпали друг друга комплиментами, стали обниматься на прощание, но Маша так и не смогла найти нужные слова, чтобы охарактеризовать эти отношения. Лаура начала отправлять Маше фотографии каждой своей новой работы, тех, которые никак саму Машу не касались. И девушка радовалась каждой из них: тщательно их изучала, а потом писала большущие отзывы на них, словно рецензии на нашумевшие книги. Для Лауры оценка Маши стала самой важной. Она видела в ней профессионала, единственную истину.       Когда большой сюжет был дописан, Маша приходила позировать просто так. У этих картин не было особого посыла: просто этюды, просто потому что красиво. Иногда заходила просто понаблюдать за процессом работы или поглазеть на недавно сотворенные холсты вживую. Маша не понимала в каких они отношениях, совсем не знала Лауру как человека, но испытывала к ней горячий трепет, который раз за разом и тащил в её квартиру, в эту сумасшедшую комнату с высоченными потолками. И Лаура испытывала к ней что-то похожее, потому что ни разу её молчаливая компания не приносила раздражение. Когда приходила Маша — сразу накатывало вдохновение, и жить как-то с большей охотой хотелось.       Маша влюбилась в её творчество, а Лаура нашла в ней музу.

***

— Честно? Мне не понравилась выставка, — Маша поёжилась от вечернего апрельского ветра, посильнее кутаясь в пальто на ступенях музея современного искусства. Лаура остановилась рядом и вопросительно на неё уставилась. — Твои работы — единственное, что достойно там внимания.       Женщина улыбнулась и махнула на девушку рукой, мол, «да ну тебя». — Я серьезно, это не лесть, — настояла Маша и поспешила за спутницей. — Всё остальное — ничего из себя не представляет. Это всё избито. Видели уже тысячу раз! — девушка сделалась совсем серьёзной. — Ведь нужны… нужны новые формы. Да даже нет… нужны эмоции! Эмоции, чувства, красота, мораль… Без этого всего, какая цель от всех тех картин? Супрематизм уже не актуален. На этом просто пытаются словить ажиотаж! Но не актуально, понимаешь? Это убивает понятие искусства… В двадцатом веке — это имело смысл у Малевича, но сейчас совс… — Лаура вдруг возникла прямо перед девушкой и не успела Маша сообразить, что происходит, как почувствовала на своих губах чужие — приятные и мягкие. Сердце вдруг упало куда-то к пяткам и бросило в холодный пот. Словно ей не двадцать четыре, а опять пятнадцать, когда она впервые поцеловалась с мальчиком после похода в кино. Всё внутри сжалось настолько сильно, что Маша была готова умереть прямо на этом месте, в паре метрах от музея современного искусства. — Спасибо, Маш. Просто спасибо. — За что? — тихо спросила девушка, растерянно хлопая длиннющими ресницами. — За то, что ты есть.

***

— А почему… почему повторяюсь только я? — с легкой нервозностью в голосе спрашивает Маша.       Шла первая неделя июня и девушка была готова сигануть из окна от всеобщей усталости в абсолютно любой момент дня и ночи. Она с упоением писала дипломную работу, спала на последних парах и вечно старалась как-то спрятаться от мыслей о том, что через месяц — выпуск, а она направление дальнейшего течения по жизни так и не определила. А всё почему? Потому что втрескалась в незнакомую женщину по уши, по уровню безумия этих чувств опережая даже свою самую первую влюбленность в восьмом классе.       После поцелуя у музея Маша сорвалась со всех тормозов. Свою художницу она относила к чему-то совершенно возвышенному и идеальному. Сердце ныло и само себя изгрызало.       Очень редко они могли подолгу разговаривать о всём на свете, но никогда не говорили друг о друге. Лаура любила говорить что любит Машу самым искренним и не поддельным образом, поцелуи — стали чем-то обыденным. Она красиво говорила о том, какая Маша волшебная, особенная и вдохновляющая.       Но было это всё совсем не с таким посылом, которого так жаждала Маша. Маша была влюблена в Лауру, а Лаура влюбилась в музу — красивый образ, формы, оттенки.       Машу выводил из себя каждый поцелуй и комплимент. Она стала ненавидеть эту мастерскую. Она со жгучей ревностью смотрела на холсты с другими девушками. Она из последних сил сдерживала слёзы, когда еле как достигнутая беседа снова расплывчато переходила к обсуждению какой-то откровенной чепухи от обсуждения личностных черт.       Они знали друг друга как образ, а внутренний мир — на распашку ни разу не был. — В каком плане? — Тебе не надоело? Что такого необычного в моем лице, груди, руках… Что? — Маша пусто смотрела в высокий, идеально белый потолок, лёжа на диване совсем без одежды, средь белой ткани, которая служила, скорее простым атрибутом, только для заполненности композиции. На неё сейчас так всё давило: и завершение учебы, и эти мучительные отношения; что мозг совсем не соображал и девушка до конца так и не понимала — чего вообще хочет добиться этим разговором? — Ты осознанная. — Что? — Маша лениво повернула голову в сторону мольберта и глупо уставилась на Лауру, искренне не понимая её слов. — Посмотри, — кончик широкой кисти указал на свеженаписанный холст, стоящий прямо напротив девушки. Маша с ненавистью взглянула на портрет незнакомой нагой девушки. — Видишь эти глаза? Мертвые… совсем. Их легко написать. Пару мазков и готово. А ты слишком сложная. Написать твои глаза такими какими они есть — буквально невозможно. И в этом весь азарт. Всё идёт с глаз. Понимаешь? Ты с душой, слишком яркая. Каждый раз — другая. Поэтому ты и стала… стала самым большим за всю мою карьеру вдохновением.       А Маша всё пялилась в матовые глаза незнакомки и усердно пыталась вникнуть в пылкие речи её художницы. Если она вся такая необычная… тогда кто все эти девушки? Зачем их писать? Для чего?       Наконец, Маша не выдержала. Она привстала на локти, сбивая всю красиво уложенную ткань, а потом и вовсе слезла с дивана. Подошла к мольберту и выхватив из чужих пальцев щедро запачканную в краске кисть, небрежно положила её на широкую палитру. Не стесняясь своего откровенного вида села на колени Лауры и обвила её шею тонкими руками, пристально заглядывая в ледяные глаза. — Тогда кто все эти женщины на твоих холстах? Ты пишешь их также? Тоже говоришь, что они особенные? — уверенность скатывается под землю и Маша часто-часто взволнованно дышит. Её грудь, на которую опустились белые кудри отрывисто вздымалась, а она так и смотрела ровно в глаза женщины, словно та куда-то сбежит, если отвести взгляд. — В них нет того неподдельного восхищения от искусства, которое есть в тебе. — Тогда зачем? Зачем они все? Мне так тяжело и странно видеть их, это так… так больно? Мне казалось, что у нас есть особая связь, но… только казалось? — Она и есть. Я совсем не понимаю тебя, Маша. Я художница — и это совершенно естественно, что я пишу разных людей. Это развитие и работа. Раньше тебя это не беспокоило. Что случилось? — Раньше ты не говорила, что любишь меня и не целовала на прощание, — глаза предательски заслезились и Маша невольно прижалась к собеседнице сильнее.       Лаура молчала, тоже глядя Маше в глаза. Их зрительный контакт не обрывался минут пять, пока женщина не коснулась губами ярко выраженных ключиц девушки и не шепнула на ухо: — Милая, вернись, пожалуйста, в прежнее положение и замри так, как лежала ранее.       И Маша легла обратно, не смотря на изъедающую обиду. Она ярко понимала, что им ничего не светит. Ей ничего не светит. Важность всего вокруг вдруг исчезла и девушка осталась наедине со своими безнадежными мыслями. Невзаимность ощущалась как никогда ярко, но Маша понимала, что несмотря на все эти грязные чувства — она не сможет уйти насовсем. Она так и будет восторгаться всем новым картинам, красиво и тягуче о них писать. Она так и будет раз за разом возвращаться в эту комнату. Потому что слишком от этого всего зависима. Неприятно немножко, но она стерпит.       Уже ничего не важно.       По ненатурально бледной щеке стекла горячая слеза. Она же и стала завершением картины.       Пришло жгучее болезненное и как никогда чёткое понимание, что у искусства — слишком большая цена.