Closing my eyes, l see you

      Спотыкаясь и попутно отпуская мелкие ругательства, Лютик с трудом вскарабкался на каменный выступ. Выцепив взглядом фигуру Ведьмака, в безмолвии замершую на краю обрыва, радостно заторопился в его сторону.       Фигура Геральта грозно возвышалась на каменном выступе, облаченная в черные из дорогой кожи доспехи, ветер легонько поигрывал его бледно-белыми прядями. Бард, в который раз поразился ослепительной красотой Ведьмака. Еще тогда в их первую встречу, Лютика искренне восхитила привлекательность Геральта. Его мощная фигура, красивые мускулы, словно он сошел с картинок балад про отважных героев. Ну и куда же без этого апатичного выражения лица и угрюмого колючего взгляда.       Но, несмотря на это, не внешность подтолкнула Лютка сблизиться с грозным и молчаливым Ведьмаком. Обладая тонким и чутким сердцем, поэт смог увидеть в Грельте ту скрытую от чужих глаз добросердечность и мягкость, которая так редко встречается в обычных людях. И в тот момент Лютик решил, во что бы ни стало, он убедит людей, что Геральт вовсе не злобный монстр, а такой же человек, как и они. Даже пусть Ведьмак никогда не слушал его песне и только закатывал глаза на его речи, Лютик все равно упорно продолжал идти к своей цели. Шумно дыша, Лютик наконец добрался до Ведьмака и остановился подле, весело глядя на него снизу вверх. – Хорошо, что я тебя так скоро нашел! – с ходу затараторил он. – Представь, просыпаюсь – тебя нет! Вначале подумал: ты бросил меня… Ну знаешь, всякие такие мыслишки… – Лютик неловко кашлянул. – А потом вдруг эти жуткие вопли! Я сразу помчался тебе на помощь, а ты оказалось уже и сам справился. Но не волнуйся, я воспою твой подвиг в новой балладе. И весь мир узнает о храбром и смелом Геральте из Ривии… За все время, что без умолку тараторил Лютик, Геральт ни разу не шевельнулся, даже не взглянул на раскрасневшегося барда. – Но знаешь, – честно признался юноша, – Когда я услышал те вопли, то… по-настоящему испугался за… – Черт возьми, Лютик! Ведьмак обернулся настолько резко, что бард инстинктивно отпрянул в сторону. – Почему постоянно, как я оказываюсь по уши в дерьме ты, – прорычал Гераль, – только добавляешь сверху! – Ты чего, я же не… – растерянно начал было Лютик, но тут же замолк под свирепым взглядом желтых глаз. – Ребенок неожиданности, Джин — все из-за тебя! Сейчас я только одного прошу от жизни, чтобы она спровадила тебя, подальше от меня. Геральт коротким мрачным взором окинул хрупкую фигуру барда, одиноко замершую поодаль, и больше ни слова не говоря отвернулся. Глаза Лютика — яркие и голубые, потеряно уткнулись ему в спину. Холод и ярость, а главное суть брошеных слов больно поразили поэта. Нет, и раньше случалось, что Геральд на него вскидывался, но тогда это было не в серьез, а сейчас… Сейчас эти слова заставили сердце Лютика болезненно вздрогнуть. И все же бард подавляя рвущемся наружу слезы ждал, ждал, что Геральт вот-вот обернется и со своей привычной недовольной гримасой сообщит, что это, хоть и не совсем на него похожая, но шутка. Розыгрыш, дабы проучить болтливого и легкомысленного барда. Но Геральт так и не повернулся на отчаянный взор Лютика. Лишь тяжелая тишина послужила ответом его рушимся надеждам. – Я… Я все понял… – наконец тихо выдохнул бард, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать. Он понял — ответа не будет. — Прости, что от меня одни проблемы…. П-прощай, Геральт. И, прижав к груди лютню единственную верную спутницу, развернулся и побрел прочь.       В груди поэта медленно поднималась волна обиды, которую он всеми силами пытался подавить. Заглушить, чтобы больше не чувствовать боли — такой режущей и острой. Ему и раньше приходилось вкушать горечь предательства. Бывало после, он подолгу мучился и страдал, но так или иначе, быстро забывал такое и вновь становился для все всех веселым и добрым бардом. Но в этот раз все было по-другому. Сейчас, что-то изменилось. Ему, как прежде, не хотелось больше петь о цветах, полях и долинах, что открывались его взору. Мир будто утратил свои живые краски, становясь серым и безобразно-тоскливым. – Я… я ведь всего лишь хотел быть рядом с ним… Слезы незаметно побеждали по щеками и поэт, навзрыд всхлипывая, замер на краю покатого склона. – Идиот ты — Лютки... Думал: он захочет быть с тобой — простым бардом. Ведь даже песен твоих толком никогда не слушал. В этот момент Лютик чувствовал, что сердце его, всегда легко спускавшее всяческие обиды, разрывается на тысячи осколков, которые вряд ли уже могли когда-нибудь собраться воедино. Куда он теперь пойдет? Он даже не знает где находиться , а что уж говорить о поиске ближайшей таверны.       Так ничего не решив, бард принялся спускаться со склона. В один момент он даже чуть было неуклюже не слетел вниз, но благо, вовремя ухватился за небольшой выступ и отделался лишь парой ссадин.       Дорога оказалась пустынна. Ни зверей, ни путников, ни даже резвых птиц — ничто не нарушало этой мертвой пугающей тишины. Низко опустив голову, Лютик бездумно побрел вперёд — единственное куда ему оставалось идти. Носком ботинка легонько пиная мелкие камушки. Где-то в глубине души он надеялся. Надеялся, что Геральт вот-вот передумает и вернется к нему… Ведьмак гордый и пускай он не попросит прощения, но зато будет рядом. Тогда они снова будет вместе — только он — веселый бард и Геральт — могучий волк. Но все это были лишь пустые надежды, а за спиной по прежнему было безмолвно тихо…

* * *

Незаметно подступили вечерние сумерки. Где-то недалеко пронзительно закричал птица. Бард по-прежнему молча брел вдоль дороги. Сапоги запылились и совсем стоптались, колени ныли неприятной болью, но Лютик не обращал на это внимания. Лишь изредка он перебирал подрагивающими пальцами, словно живые, струны лютни.

Ты слово скажешь — строчку я сложу.

Мечем взмахнешь — балладу заиграю.

Тихо пропел юноша, устремив взгляд на темнеющее небо, где постепенно вспыхивали блеклые звезды.

А что взамен…? Разбиты все мечты

И сердце рвется от тоски, сжигающей печали…

Бард всхипнул и со злостью пнул камень и сжал кулаки. Почему ему так больно? Почему сердце разрывается на части, словно в него медленно вонзают отравленный кинжал. За что нужно теперь такую боль? Да, возможно, он не лучший подарок , но разве его вина в этом... Виноват ли он в том, что влюбился в того, который считает его лишь ненужной проблемой. Разве любовь не создана, для того, чтобы ею наслаждаться? Каждой минутой, проведенной подле дорого человека...? А у него получаться все с ног на голову. Ведь это нечестно.       Бард торопливо свернул на лесную тропинку и оказался у озера. Тени ночи обступили лес, окутывая его своими мрачными путами. Воздух налился холодной влагой и стал морозно колким, заставляя Лютика сильнее кутаться в потрепанный дуплет. Раньше, когда они остановились на ночлег: разводить костер, говорить ужин — все это брал на себя Геральт. Лютику он обычно приказывал сидеть возле костра рядом с Плотвой и хотя бы на время искать на свою беспокойную задницу неприятности. На что бард обычно фыркал и недовольно закатывал глаза, но всегда беспрекословно подчинялся.       Сейчас же, ничего этого не не было. Единственное, что он мог сделать — устроится под тенистой кроной старого дерева, подтянув колени к груди, и согревать влажным дыханием окоченевшие пальцы. Без Геральта он был, словно беспомощный котенок, нечаянно забытого на улице. Постепенно сон стал медленно окутывать Лютика своими тяжелыми путами, голова его безвольно уткнулась в колени и поэт окунулся в тяжелый сон без сновидений.

* * *

      Разбудил барда звук, похожий на треск кустов, ломающихся под тяжелыми ботинками. Сонно зевая, бард медленно приподнял голову и тут же охнул от боли в затекшей шее. Луна уже спустилась к озеру и отбрасывала белые блики на зеркальную поверхность воды. По уголкам леса бродили пугающие тени ночи и заставляя барда поежиться и тоскливо прижать к груди лютню. Сейчас ему, как никогда хотелось, чтобы рядом с ним оказался Геральт. Не тот Геральт, что накануне грубо прогнал его от себя, а тот — со своим неотъемлемым спокойствием, низким глубоким голосом, в котором так редко, но все же можно услышать нотки заботы. Ведьмак наверняка бы сейчас уселся поодаль, с мрачным сарказмом отпустил бы пару колких замечаний в его сторону, а может и просто сидел молча в угрюмом, но таком уютном молчании. Лютик все бы сейчас отдал, чтобы оказаться сейчас там.       Внезапно снова послышался треск. Бард резко поднял голову. Сперва он думал, что причина его пробуждения была холод, сковавший конечности, но видимо ошибся. Топот, поначалу еле слышимый, стремительно нарастал. И вот на берегу озера возникло призрачное очертаний всадника, окутанного тьмой. Брал пригляделся и замер, боясь поверить своим глазам. Неужели Геральт все же решил вернуться к нему… Мигом позабыв о холоде и, сияя от счастья, он бросился в сторону всадника. – Геральт, ты!…. Но его радостный звонкий оклик оборвался и рассыпался в ночной тишине. За все то время, что Лютик неотступно следовал за Геральтом, он слишком хорошо изучил его тяжелую и уверенную походку, внушающую опасность, но только для тех, кто его не знал, а Лютик уж знал его лучше чем кто-либо другой. Движения же этого всадника были слишком резкими и опасными.       Фигура легко спустилась с коня. Как нарочно в этот момент луна выглянула из-за черного облака и в отблеске холодного света, Лютки смог разглядеть лицо незнакомца. Страшная, даже жутковато-серая бледность проступала в острых чертах лица, черные, обрамленные кроваво-красным белком глаза, заставляли сердце сжаться от ужаса. Всадник неторопливо, но уверено направился в его сторону. – И-извините… Я обознался. — испуганно пробормотал Лютик и, торопливо обернувшись, заторопился прочь от греха подальше, но не успел. Тяжелая рука грубо схватила его плечо и резко дернула на себя, отчего бард опасно качнулся назад. – Нет, малыш. – прошелестел тихий голос за спиной, от которого сердце поэта в страхе сжалось. – Не так быстро. Ты окажешь мне большую услугу, если задержишься ненадолго. Лютика прошиб холодный пот. Он попытался вывернуться из стальной хватки, но пальцы так сильно сдавили плечо, что бард невольно вскрикнул. – Я ведь сказал — не так быстро, малыш. От резкой боли, вспыхнувшей в затылке, сознание стало медленно уплывать. Последние, что увидел бард перед тем, как провалиться во тьму, был ледяной оскал на бледных, искаженных шарами, губах.