Сложности реалии

      Отвратительно жёлтая машина, по крайней мере так выразился один суетливый юноша, впервые увидев гордость Цяньцю, остановилась перед массивными воротами с ажурными железными узорами. Через несколько секунд они медленно открылись, и человек за рулём направил её во внутренний двор, ведущий к внушительному особняку.       Помутневший взгляд карих глаз скользнул в боковое окно, за которым виднелись дорожки, уходящие вглубь парка. Старые деревья приветственно зашелестели листьями, будто радуясь возвращению юнца, первые шаги которого когда-то были сделаны под их заботливым покровом зелени, скрывавшей его от всех невзгод жизни.      В детстве казалось, что всё, что он имел, было само собой разумеющимся и исчезнуть не могло. Правда, люди, которые тогда с теплом улыбались его достижениям, давно ушли. Остались только эти деревья.       Мужчина продолжил путь, остановившись у ухоженной клумбы неподалёку от главного входа. Передав ключи одному из работников, чтобы тот припарковал машину. Поднялся по ступеням и открыл тяжёлую дверь. На мгновение он замер. Перед глазами предстала знакомая картина: просторный коридор с изысканными коврами, тумбочками с хрустальными вазами с разных аукционов — давняя страсть его покойного отца, — и множеством семейных портретов.       Каждый раз он убеждал себя, что уже пережил и принял произошедшее. И каждый раз, стоя на пороге дома, где прошло его детство, понимал, что это не так.       Цяньцю тяжело вздохнул и двинулся вперёд: прямо по коридору, направо, подняться по лестнице, пройти через ещё одну комнату, выйти в следующую, перейти другой коридор. Третья дверь от последнего окна. Не останавливаясь, он с силой распахнул дверь и, словно подменённый, ворвался в кабинет. Человек, сидевший к нему боком, обернулся и улыбнулся. — Сяо-Цю, здравствуй. А что это мой дорогой брат решил меня навестить? Ответом послужил тяжёлый вздох. Неприятное чувство давило на грудь, заставляло глаза уже многое видавшего мужчины слезиться. Цяньцю не мог ничего с этим сделать, сетовать на несправедливость этого мира было бессмысленно. Мужчина пододвинул к столу кресло, стоявшее у шкафа, заваленного старыми документами, которые годами никто не мог разобрать. Сев, он на мгновение прикрыл глаза и, не желая окунаться в отчаяние, совсем недавно терзающее все его существо, заговорил. — Брат, я влюбился. Мужчина, с идентичным ему цветом волос и глаз, издал странный звук, в котором смешались удивление и лёгкая усмешка. Прямота признания его не удивила — в этом весь Цяньцю. Но такой поворот событий мужчина явно не ожидал. Он думал, что брат заговорит о другом, о настоящей причине его приезда в особняк. Но если Цяньцю решил не раскрывать всего, что его беспокоит, то хорошо. Джиан простит ему эту маленькую слабость. Понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное.       Цяньцю, казалось, совсем ушёл в себя: он упёрся лбом в сложенные на столе руки и сидел молча, устало сгорбившись. Его посеревшее лицо и воспалённые глаза были обманчиво умиротворенны. Джиан все смотрел на брата и никак не мог понять, что происходит. Тишину нарушил осторожный кашель. — Ну, это прекрасно. Я рад за тебя. Но… какие-то сложности? Она не отвечает взаимностью? Занята? Цяньцю выпрямился, какое-то время изучал свои руки, а затем поднял взгляд на брата, полный явной вины. — Это не она. — Что значит «не она»? Это… парень? Старший брат замер. Несколько секунд молчания сменились неожиданным смехом. Низкий баритон наполнил кабинет, будто сломав напряжение. — Ну, ты даёшь! — Джиан покачал головой. — Хотя, знаешь, что-то такое я и подозревал. Цяньцю устало вздохнул. На его лице промелькнула тень облегчения, хотя он пытался выглядеть раздражённым. Пытался отвлечься от разъедающей грудь несправедливости. Джиан достал из ящика бутылку и два стакана. Цепким взглядом оглядел лицо брата, убеждаясь, что тот пришел к нему, только для того, чтобы не пить в одиночестве. — Ну что, братец, выпьем за твоё признание. — Ты с возрастом становишься настоящим алкоголиком, — проворчал Цяньцю, нажимая на колокольчик и прося у появившейся домработницы лед. — Но по повадкам старикан из нас двоих явно ты. Рассказывай, как так вышло? Цяньцю опёрся локтём на подлокотник кресла и задумался. Начал говорить немного нехотя, через силу, потому что очень хотелось молчать. — Ну… на работе. — Он тоже полицейский? — Что? Жун?! Я даже представить себе этого не могу. Глаза Джиана блеснули интересом, но он молча ждал продолжения. — В общем, нас вызвал охранник из магазина. Я был неподалёку и успел застать самый разгар. Звонят, говорят: «У нас погром, вор и порча имущества! Посетители в ужасе!» Я захожу, напряжённый, с рукой на кобуре. У нас район тихий, такое не часто случается. А там… стоит это чудо. Цяньцю замолчал, будто обдумывая, как лучше описать. Наконец начал отвлекаться, погружаясь в приятные сердцу воспоминания. — На вид — подросток. Худой, измотанный, с длинными волосами. Сперва я подумал, что это девчонка. Но потом увидел лицо… Оказалось, он старше, чем кажется. Я даже укол стыда ощутил. Джиан, ты не представляешь, сколько эмоций в этом человеке. Мы забрали его в участок. А потом оказалось, что он студент. И… отец. Джиан нахмурился. — Что? — Да. У него маленький сын. Жун живёт в съёмной двушке. Воспитывает ребёнка и умудряется учиться. А ещё он на скрипке играет, — совсем невпопад вставил младший, будто оправдываясь. Цяньцю тяжело вздохнул, отворачиваясь. — Знаешь, я пытался как-то помочь им, но только обидел его. Почему всё не может быть проще?.. Правда мы поговорили и вроде все не так плохо, но… Джиан не выдержал. — Подожди. Ты хочешь сказать, что нашёл какого-то бродягу с ребёнком, которого узнал из вызова, и теперь… засиживаешся у него дома? Цяньцю моргнул, явно не понимая упрёка. — Ну да. А где мне ещё быть? *** Рычащий, сломанный динамик дверного звонка издал хриплый звук, оповещая о новом госте. Почти сразу за этим раздался тяжёлый стук по двери. И без того недовольный юноша сидел за кухонным столом, освещённым лишь мягким светом небольшой переносной лампы и теплым мерцанием духовки. Темнота комнаты казалась глубже от контраста с этим тусклым светом. Он сосредоточенно выводил строки в тетради, изредка бросая раздражённые взгляды на духовку, будто та была виновата в том, что он всё ещё не спит. С улицы, сквозь полуоткрытые жалюзи, проникали мерцающие огни ночного города. Тёплый запах выпечки наполнял кухню, словно пытаясь создать уют, но напряжение юноши было слишком ощутимым, чтобы оно подействовало. Он украдкой взглянул на часы — стрелки неумолимо приближались к полуночи, и это лишь усиливало его раздражение. Скрипя табуретом, он нехотя поднялся. Прихватив кухонный нож, медленно, почти на цыпочках, направился к двери. Кто знает, кто может прийти в такое время? Подойдя к двери, он приподнялся, пытаясь заглянуть в глазок, подвешенный слишком высоко. Про себя ругаясь на «инвалидов», которые проектировали эту дверь. Его раздражение достигло пика, когда он узнал знакомую фигуру за порогом. Громко зашуршав по ящикам в поисках ключей, парень резко распахнул дверь, ударив её о стену. — Цяньцю, мать твою! Ты совсем офигел? Время… Слова замерли на его губах. В нос ударил тяжёлый запах спиртного. Парень замер, пытаясь осознать, откуда он исходит — из коридора или от гостя. В это время Цяньцю, будто не замечая ничего, уверенно вошёл внутрь, захлопнув за собой дверь с такой силой, что её звук эхом разлетелся по всему подъезду. Парень отшатнулся, словно от прокаженного, растерянно смотрел, как мужчина неуклюже разувается, взглядом пытаясь найти место для своей обуви. Этот жест не укрылся от внимательных зелёных глаз. Юноша сделал ещё шаг назад, к двери, неосознанно опираясь спиной на холодный металл в поисках защиты. Широкоплечий мужчина, почти полностью заслонивший проход, вызывал внутреннее напряжение. Зелёные глаза быстро бегали по фигуре гостя, подмечая все новые детали. Всё указывало на одно: он был пьян. Запах алкоголя не был удушающим, но его хватило, чтобы вызвать волну воспоминаний. Горло словно сжимает тисками.

Становится по-настоящему страшно.

Ци Жун метнул взгляд на свои руки. Всего на секунду. И тут же вернулся к фигуре Цяньцю, напряжённо следя за каждым его движением. Как жертва, улавливающая малейшую перемену в поведении хищника. Постепенно перед глазами Ци Жуна мужчина сменился другим образом — воспоминанием, от которого хотелось бежать. Его взгляд зацепился за бордовый пуловер Цяньцю — мягкий, уютный, казалось, созданный для тепла. Но сознание решило сыграть с ним злую шутку, ткань внезапно изменилась на грубую шерсть свитера, знакомого до боли. Тот самый свитер его отца, бордовый, всегда пахнущий спиртом и чем-то едким. Маленький Ци Жун всплыл в памяти: сидящий за столом, следящий за отцом, который тянулся за очередной порцией. Большая фигура, резкие движения, взгляд, который одновременно гипнотизировал и пугал. Тем временем Цяньцю, не замечая изменившегося выражения лица юноши, что-то рассеянно спросил, рассматривая старый детский рисунок на стене. — Где Гуцзы? Но Ци Жун не услышал. Словно во сне, он пригнулся и проскользнул под рукой мужчины. Его взгляд метался по коридору, в поисках убежища. Комната. Там он его не увидит. Кажется, входные двери он так и не закрыл. А может, и закрыл. Он уже не помнил. Руки тряслись, и он стиснул кулаки, впиваясь немного отросшими ногтями в ладони, пытаясь заглушить ноющей болью ком в горле и подступающие слёзы. Какая-то ткань треснула. Прозвучало слишком громко. На заднем фоне Цяньцю что-то спросил, но он не услышал. Тяжёлые шаги отдавались гулом в ушах. Он почти бегом добрался до дверей, ведущих в спальню, и, изо всех сил упираясь в заедающую ручку, ворвался внутрь, захлопнув дверь за собой. Спина больно ударилась о неё, и он пару минут просто стоял, неосознанным взглядом смотря куда-то перед собой, на автостраду, мерцающую в окне напротив. На улице была ночь. Мысли метались с неимоверной скоростью, сменяясь каждую секунду. Всё снова повторяется. Только он ощутил землю под ногами и свободу, как всё опять идёт наперекосяк. Неужели он наступает на ту же дорожку что и мать? Или бежать от этого бесполезно? Все равно, ужасы прошлого настигнут в настоящем… В воздухе повис сдавленный всхлип. Это он его издал? Парень силой воли заставил себя разжать кулаки, не поддававшиеся контролю, и отрешённо уставился на кроваво-красные полумесяцы на ладонях. Они были настолько тёмными, что казалось, уже начинали просвечиваться синим. Это его руки? Ци Жун зажмурился и с отчаянием ударился затылком о дверь. Это немного отрезвило. В дверь комнаты застучали. Его стрясло словно при лихорадке. А в голове набатом билось: «Открывай, сученыш, все равно ведь доберусь!». Он задыхался. Вдохи сопровождались свистящими звуками и шумом в ушах. В отчаянной попытке удержать ускользающее сознание, сосредотачивался на своем дыхании. Вдох. Выдох. Вдох… Прошло минут двадцать, прежде чем шум по ту сторону затих. Кажется, он ушел на кухню. Парень рывком поднялся и закрыл дверь на щеколду, опираясь на нее руками. Развернувшись, он почти что упал, в последний момент уперевшись об тумбочку. Ориентироваться было сложно. Он стоял в своей комнате. В своей любимой квартире где все стены были пропитаны его солнечным малышом. Но он ее не узнавал. Перед глазами была совсем другая комната. И другой дом. Затуманенный взгляд устало скользнул по пространству и остановился на чёрном чехле. Немного потрёпанном, с одной оторванной лямкой и кривой нашивкой с его именем. Давно это было. Когда-то кузен помогал ему её сделать, но получилось у него, как всегда. Несовершенно. Грязно. Отвратительно. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Шаг. Ещё один. Звук расстёгивающейся молнии успокаивающе прошёлся по ушам. Парень аккуратно поставил футляр на коврик и присел рядом, освобождая гриф инструмента. Привычно провёл подушечками пальцев по каждой струне, проверяя строй. На коже остался липкий слой от вчерашней пыли канифоли, но сейчас, когда в воздухе зазвучали четыре заземляющих ноты, это не имело значения. Он повторил ритуал ещё раз: Соль. Ре. Ля. Ми. В памяти всплыл образ из детства: он, опаздывая, бежит на один из своих первых уроков, непрерывно повторяя названия струн. Ощущения реальности медленно возвращались. Парень улыбнулся воспоминанием, хотя улыбка вышла больше нервным тиком. Тогда невыученное домашнее задание казалось важным. Да уж. Трудно поверить, что когда-то он всерьёз переживал, как правильно расположить смычок или удержать инструмент на плече. Теперь эти проблемы казались далёкими. Тогда было страшно. Все изменилось. Но все же в те времена иногда находилась мелодия, которая меняла минорную ночь на мажорное утро. Сначала ею была она, мать. Потом — кузен. Тёплый, большой дом тётушки, где отец не мог его достать. Правда, судьба всегда добавляла бемоли. Мать умерла. Брат… он, оказывается, никогда его не любил. А в доме, полном комнат, для него не было места. Теперь был его малыш. Маленький комочек любви с горящими глазами. Как же отвратительно чувствовать, что всё в твоей жизни закономерно катится к краху. Он не простит себе если у его ребёнка будет такая же жизнь. Лучше не рисковать. Он сможет заменить ему родителей! Он с кожи вылезет, но сможет! Если что нибудь случится с его ребёнком, он наверное сойдёт с ума. В мыслях всплыл Цяньцю. Юноша расстегнул защёлку и достал смычок. Тонкие пальцы открыли ячейку с канифолью. Тёмно-коричневый кристаллик почти закончился. Ну и ладно. Всё равно она была отвратительной. Правда, на что-то лучшее сейчас не было денег. Эта мысль немного угнетала. Он упёр кончик смычка в землю и начал медленно проводить канифолью по волосу, сосредоточенно повторяя движение. Это успокаивало. Глаза поднялись к окну, к бесконечности ночного неба с редкими мерцающими звёздами. Голова обессиленно опустилась на кровать что стояла сзади. Цяньцю. Этот странный мужчина ворвался в его жизнь совсем не через радужные двери. То он казался наивным ребёнком, то стариком, повидавшим жизни. Иногда с ним было хорошо. Он уважал границы и трепетно изучал каждую грань его души. Но это и пугало. Казалось, Цяньцю подобрался слишком близко. Ещё немного — и он сломает всё, что Ци Жун строил годами. И он опять ничего не сможет сделать. А сейчас все оказалось здесь. В груди почемуто всегда было ощущение что так все и закончится. Главное не зайти слишком далеко. Он поиграл в счастье. Пора заканчивать. Ци Жун сидел, едва касаясь плечом кровати, словно боялся потревожить тишину, которая сейчас была его единственным убежищем. Смычок всё ещё лежал на полу, а пальцы привычно перебирали струны, хоть скрипка и находилась в неправильном положении. Это его не тревожило. Он часто любил так сидеть, полуобнимая спертый на него инструмент, настукивая по струнах импровизированную мелодию, не утруждаясь взяться за смычок. Ноты рождались и умирали, едва успевая облечься в мелодию. Но тишина была обманчива. Она прятала всё, что скопилось внутри. Образ Цяньцю снова всплыл перед глазами. Его голос, спокойный, но такой навязчивый, будто стоял прямо за спиной. «Дай мне шанс Ци Жун. Один. И я докажу тебе что ты неправ». Как-то так он сказал? Что ж, а не слишком ли он хочет от его грязной души? И что это сейчас было?! Он стиснул зубы. Всё это — ложь. Привязанность, забота… Даже эти звуки, что он сейчас извлекал, ничего не значили. Пальцы дрогнули. Струна сорвалась с привычного ритма, и в комнате раздался скрежет. Ци Жун резко поднялся на ноги, будто только что с килка резко сорвалась не струна инструмента, а он сам. — Что тебе надо от меня, Цяньцю? — прошептал он в пустоту, устремив взгляд в окно. Но пустота не ответила. Она никогда не отвечала. Он сделал пару шагов к футляру и с усилием уложил инструмент обратно, словно пытаясь захлопнуть не только его, но и собственные эмоции. Взгляд зацепился за потрёпанную нашивку, и в груди защемило. Когда-то он гордился этим именем, показывая его брату как трофей своих стараний. Сейчас же оно стало символом его неудач. Заставив себя глубоко вдохнуть, Ци Жун поднялся с колен и подошёл к двери. Глубокая ночь всё ещё обнимала город. Утро рано или поздно наступит. И проблему, сидящую на его кухне надо решать. Ночь, его одна покровительница на немногое время одиночества. Как бы он не старался, иногда, с отвратительным чувством вины он отсылал Гуцзы на ночевке к Сюань и оставался дописывать борги или просто лежал, пялясь до утра в потолок. Но сегодня, эту редкую возможность у него все равно украли. Ночь пройдет и вернется его малыш. Нельзя допустить чтобы он увидел этого пса у них дома. В такие моменты время всегда бежало сквозь пальцы. Вместе с чертовым солнцем придут и новые вопросы, неминуемые обязательства и тот самый Цяньцю с его взглядом, от которого нельзя спрятаться. Ци Жун опёрся лбом о холодное стекло окна, снова чувствуя себя загнанным зверем. Не давая себе минуты на то чтобы собраться, знает ведь, может передумать, встаёт, немного пошатываясь, в глазах на несколько секунд темнеет. Ноги словно ватные, но парень продолжает идти к двери. Закусывает губу, смотря на металлическую щеколду, охраняющую его от остального мира, но не поддается бессмысленной слабости, быстро отпирая дверь и застывая на пороге. Чего он не ожидал, так того, что Лан Цяньцю будет сидеть под дверью. Тот лишь поджимает губы, смотря побитым волком и отрывисто произносит «прости». Ци Жун так и стоит, понимая только одно, сейчас образ Лан Цяньцю отделился от образа его отца, и это произошло не из-за его слов. Парень открывает рот, и сразу же закрывает, не находя в себе сил вспылить и выгнать мужчину прочь из квартиры. Ци Жун погружается в мысли, не замечая, что Цяньцю скатился по стене ещё ниже, и опуская осунувшееся лицо в подрагивающие ладони громко сглатывает. — У меня ребенок умер. На руках. Скорая не успела доехать, — хриплый голос, пробирающий до отчаянной дрожи. Ци Жун вскинул голову, ошарашенно глядя на мужчину, и совершенно не понимая, что тот говорит. А Лан Цяньцю бессильно жмурил глаза, не зная, как рассказать о том, как не позволял себе пролить ни слезинки, зажимая рану на боку у мальчишки, как гладил его по слипшимся из-за бордовой крови светлым волосам, уговаривая потерпеть и ни за что не закрывать глаза, как орал на бригаду скорой помощи, потому что они ехали слишком долго. О том, что они с напарниками не могли смотреть друг другу в глаза, переживая свою боль за закрытыми дверями. О том, как удерживали одного из мужчин, который хотел убить ублюдка, сделавшего такое с ребёнком. Ци Жун тоже не находит слов, чтобы ответить или сделать хоть что-то. Тело пронизывает чувство бессилия и слабости, но это почему-то не пугает. Одним шагом переступив мужчину, он опирается на стену и точно так же сползает вниз, садясь на пол рядом. Их плечи случайно соприкасаются, и он ловит себя на мысли, что плывёт, будто из другого измерения. Почему-то ему не противно. Ци Жун вздыхает и пустым взглядом уставляется в стену напротив. Она кажется очень близкой, а коридор — узким, так что им обоим приходится сидеть с согнутыми коленями. Рука дёргается в сторону Цяньцю. Он замирает на секунду и убирает её обратно. Не знает, что говорить, да и, на самом деле, слова здесь не нужны. Мужчина рядом неожиданно подаёт голос. — Гуцзы не дома? Парень боковым зрением видит, как тот зачесывает волосы рукой в успокаиващем жесте, на секунду дёргаясь. Отвечает немного с опозданием. — Нет… он у моей подруги на ночёвке. — Та, что в парке с нами была? Тема звучит максимально натянуто. Но никто из них не признался бы, что с радостью на ней и остался б. Говорить о произошедшем сложно. Хотелось бы прикинуться, что ничего и не было. Но он знает, что вечно это длиться не станет. Ци Жун снова решается, неуверенно поворачиваясь к Цяньцю и впервые прямо смотря ему в глаза. Они кажутся осознанными, будто за те несколько минут, что он боролся с собой в комнате, туман полностью покинул его голову. Голос неприятно скрипит. — Пойдём… на кухню? Ничего так и не отвечая, Цяньцю кивает и с хрустом, кажется, в коленях поднимается на ноги, пропуская парня вперёд. Чтобы стать спиной к мужчине, который всё ещё пахнет удушающей смесью алкоголя и какого-то терпкого дезодоранта, приходится себя пересилить. Тело слушается с трудом, но он всё же обходит его, максимально быстро проскальзывая в комнату. Ставя чайник, в глаза бросается силуэт, отражающийся в поверхности стеклянной дверцы. Цяньцю сел, держась рукой за лоб. Кажется, похмелье у него наступает быстро. Всё ещё сдерживаясь, чтобы не обернуться, Ци Жун быстро достаёт с верхних полок небольшую шкатулку, вытягивает оттуда таблетки, наливает стакан воды и ставит перед Цяньцю. Тот поднимает на него свои глаза, снова выглядящие до безобразия невинно, щенячьи. Этот знакомый взгляд затягивает, и почему-то Ци Жун не может оторваться, чувствуя, как остатки злобы потухают в районе груди. — Прости… Он повторяется. Звучит искренне. Но в голове всё равно вспыхивает тревога. После этих слов чувствуешь виноватым себя. Неловко переступив с ноги на ногу, Ци Жун быстро перемещается к стене, занимая свободный табурет. Замечает, что так и не включил огонь, просто оставив воду на плите, но не находит в себе сил подняться. Глаза гуляют по потёртой скатерти. — На смене… нас вызвали соседи того мальчика. Они услышали крики. Кажется, Цяньцю наконец нашёл слова. — Потом нам сказали, что это повторялось уже не один раз. Никак не пойму… почему никто не сообщил раньше. Это ведь маленький ребёнок. Он ведь… Речь оборвалась. Но ничего больше говорить и не нужно было. Ци Жун поднял глаза на лицо сидевшего напротив. Он прикрыл нижнюю часть ладонью, глаза покраснели, а на лбу появились морщины. Он плакал. Ци Жун никогда не видел, как отец плакал. Ему захотелось отвернуться. Сам он бы точно никогда не хотел, чтобы кто-то видел его в такие минуты. Но Цяньцю протянул руку, не решаясь к нему прикоснуться, но будто умоляя, чтобы он остался. В этот раз он взял его за руку. Цяньцю сжал её почти болезненно. Это поселило желание вырваться, но он себя пересилил, а в следующую минуту мужчина, видимо поняв, слегка ослабил хватку. Но не отпустил. Он смотрел на него в ответ. И о боги, зеленоглазому юноше никогда не узнать, сколько на его лице было написано. Вдруг болезненно бледное лицо, с немного покрасневшими глазами, перекосилось. Ци Жун принюхался, нахмурился и задумчиво уставился в никуда. — Чем это так... Блять, я забыл! Он вскочил, табурет громко скрипнул по полу, а Ци Жун выдернул ладонь из рук собеседника и бросился к духовке. Едкий запах гари моментально наполнил комнату, когда он открыл дверцу. Достав противень полотенцами, он поставил его на плиту. Ци Жун недовольно заворчал и пошёл открывать окно. После этого он аккуратно переложил на большую тарелку те булочки, которые хотя бы отдалённо напоминали съедобные, и с грохотом поставил её перед Цяньцю. — Из-за тебя, придурка, мне придётся всё переделывать заново. А уже скоро утро. Доволен? Жри давай! Я продукты выкидывать не собираюсь! Цяньцю тяжело вздохнул, но, не сказав ни слова, взял одну из ещё горячих, но почерневших булочек. Ци Жун, недовольно качая головой, вернулся к замешиванию теста. Спустя минуту он украдкой взглянул на сидящего за столом мужчину, который уныло жевал обугленную выпечку с видом побитого щенка. С досадой вздохнув, он налил стакан воды и поставил его перед полицейским. Затем сел напротив и, помедлив, тоже взял одну из булочек. Так они и сидели вдвоём за столом, молча жуя обугленные булки. Ци Жун бросал раздражённые взгляды, но ничего не говорил. Цяньцю изо всех сил старался выглядеть непробиваемым, но на очередном хрустящем укусе не выдержал: — Знаешь, на вкус... ну... оригинально. Ци Жун остановился, медленно повернул голову, и его бровь дёрнулась. — Оригинально? Да ты вообще понимаешь, что такое вкус?! — Ну, у меня опыт, — пожал плечами Цяньцю, делая новый укус. — На задании как-то ел подошву. Ци Жун молча отодвинул тарелку с булками подальше от себя и с тяжёлым вздохом уткнулся лицом в ладонь.

Стало намного спокойнее.