Не место.

Леви понимает, что адски устал как раз в тот момент, когда одна из посетительниц хочет запихнуть ему чаевые в задний карман джинсов. У нее слащавая улыбка и рыжие волосы убраны в высокий хвост. Она призывно подмигивает Леви, сжимая доллары наманикюренными острыми и длинными ногтями. Аккерман думает, что ее ногти можно использовать похлеще тупых кухонных ножей в их забегаловке. Сегодняшняя смена и так была пиздец, ему пришлось не только бегать по залу, а еще и помогать шеф-повару Хану, который решил, что именно сегодня просто идеальный день, чтобы накидаться. У меня кошка родила троих котят, чем не повод отметить. Леви плевать, даже если бы она родила маленьких дельфинят. Сроки по счетам горят, управдом грозился отключить им свет, если парень в ближайшие пять дней не заплатит. Кенни сказал, что сейчас на мели. Ну, а хули, если он отдыхает на гребаных Сэйшелах. У Леви раздражение звенит в висках и натруженных мышцах, желваки застывают как гипс, когда рыжая дамочка за тридцать таки сует баксы ему в карман джинсов. Леви скрипит челюстями, но молчит, потому что она расщедрилась на двадцать баксов. Это при том, что за еду заплатила пятнадцать. Он вылетает из зала, на ходу развязывая тугие узлы на фартуке. Оказывается на прохладном воздухе. Переводит дыхание, пока сердце клокочет яростными ударами. Блять. Руки и ноги дрожат от усталости и нервов. Он заебан вкрай. Взгляд зацепляется за серую толстовку почти сразу же. Сердце пропускает удар, ухает и словно проваливается в желудок. Лицо скрыто под капюшоном, но Леви и так знает, кто сидит на скамейке, слегка ссутулив плечи и свесив руки с коленей. Сидит и ждет. Точно. Господи-боже. Аккерман совсем забыл. Только этого не хватало, чтобы довершить «прекрасный день». Чтобы добить, сука, окончательно. Он сжимает в кулаке провонявшийся жареной картошкой и бургерами фартук и подумывает малодушно сбежать, потому что нафиг. Он устал, реально устал, настроение ни в пизду, вытащить золотого мальчика из апатии, когда и сам не далеко, чтобы в нее провалиться, явно не лучший вариант на данный момент. Но Эрен-уебок будто чувствует. Задирает голову как раз в ту секунду, когда Леви делает шаг назад. В грудине опять происходит какая-то вакханалия, стоит только Аккерману встретиться взглядом со взглядом золотого пацана. Насмешливая подъебливость никуда не делась, но рожа у него еще более осунувшаяся, бледная, в свете фонарей отдающая желтизной, а скулы резкими гранями натягивают кожу. Эрен-уебок стягивает капюшон, мягко сминая ткань. Левм смотрит на длинные пальцы и выступающие, содранные костяшки. Это ладонь мажористого пацана, который ни хера не знает, что такое ожоги от кипящего во фритюрнице масла или мозоли от таскания тяжелых ящиков. Кожа гладкая, тугая, светлая, только подсохшая корка портит всю гребаную идеальность. В уши у него воткнуты наушники, наверняка слушает какую-то популярную музычку, которую крутят в пафосных клубах. Леви на такие наушники пахать недели две без выходных, да и к тому же не жрать ничего. — Привет. Банальная фраза вводит парня в ступор. Он ожидает привычного словесного поноса, но Эрен-уебок кривит рот в усмешке и вытаскивает наушники, оставляя их небрежно болтаться на шее. Толстовка расстегнута и Леви смотрит на то, как белые проводки пересекают острые ключицы. Золотой пацан явно не намеревался выглядеть привлекательно, они ведь всего лишь собрались играть в баскетбол, в конце-то концов: обычная толстовка, такая же обычная, растянутая у ворота футболка и широкие шорты до колен. Не намеревался, а все равно выглядит как ебаная модель с ебаной обложки глянцевого журнала. Вся эта расслабленная поза и взъерошенные в беспорядке волосы, говорящие, орущие-блять: посмотри на меня, какой я охуенный, даже если ничего и не делаю для этого. Даже если просто сижу в старых (люксовых) шмотках, а на голове у меня вороны свили гнездо. — У меня еще не закончилась смена, — резко отвечает Леви. Он не знает, что дергает за язык. Он просто раздражен, чертовы доллары в заднем кармане словно раскаленный уголь. Аккерман готов поспорить, что мажорчику никогда и никто не пихал деньги в задние карманы. Наверное, он делал это сам. Лапал за задницы красивых официанточек, а те еще и довольно улыбались при этом. Но у Леви ощущение, будто его изваляли в дерьме. Или у него был просто очень и очень плохой день. — Я подожду, — спокойно говорит Эрен-уебок. И выглядит он так же спокойно, словно тон Леви его никоим образом не оскорбил. — Шеф-повар набухался и мне, возможно, придется остаться, чтобы помочь сделать заготовки на завтра. — Без проблем. — Это может затянуться часа на два. — Я никуда не спешу. В доказательство откидывается на скамейку, устраивается поудобнее, еще и подмигивает, усмехаясь. Ясно. От него так легко не избавиться. Не сказать, что Леви сильно на это рассчитывал. Золотой пацан как клещ — если вцепится, то фиг оторвешь. Он двигает челюстями и смотрит исподлобья. Леви ведет себя глупо. Он ведь сам позвал погонять баскетбол, а теперь морозится, как неудачник на первом свидании. Это, сука, не свидание. — Попробую договориться с Ханом и свалить пораньше. Брови Эрена-уебка взлетают вверх, прорезая гладкий лоб морщинками. — Можешь не спешить. Я подожду, — говорит он, затем легко щурится, ведет подбородком вбок, будто ищет подвох. Никаких подвохов, придурок. Возможно, погонять баскетбол не такая и плохая идея. Спустит слегка пар, отвлечется, расслабится, надерет задницу одному зарвавшемуся мажору. Почему бы и нет. Леви кивает. В смысле, дергает раздраженно головой. Взгляд Эрена-уебка просверливает в его лице дыру. Дотошный, внимательный, выискивающий. — Только на неприятности не нарывайся. У нас тут не любят… Леви затыкается, снова осматривая шмотки мажора. Окей. В полумраке, под окнами дешевой забегаловки, он не смахивает на богатенького мальчика. Если, конечно, не присматриваться к самоуверенной роже и дорогущим наушникам. — Спрячь свои безделушки, — ворчит Аккерман, подбородком указывая на белые эпловские наушники-капельки. — Не то с шеей оторвут. И не дожидаясь ответа (и так, черт подери, много сказал), направляется обратно в кафе. — Беспокоишься обо мне? Все же прилетает в ответ. Леви и разворачиваться не надо, чтобы знать, что губы мажора тянет довольная лыба. Поэтому он не разворачивается. Молча заходит внутрь, утопая в желтоватых стенах забегаловки и красных столиках, лоснящихся жиром. Натягивает обратно фартук и потуже затягивает узлы. Он работает в обычном темпе. Мечется между столиками, спеша принять заказы, нарезает овощи для Хана и жарит вонючую картошку. Но каждый долбаный раз стоит ему вытащить свое уставшее тело из кухни в зал, взгляд проваливается сквозь толстое стекло окон прямиком на улицу, чтобы убедиться, что золотой пацан на месте и его не пиздит местная шпана. Наверняка тому сегодня сопутствует удача, потому что мажора никто не трогает, и он все так же ждет на скамейке, натянув на голову капюшон. У Леви першит в глотке, и ноют мышцы, и когда он заваливается на кухню, собрав последние грязные тарелки, то первым делом осушает целый стакан воды. Грубо вытирает влажные губы, загнанно дышит, прислонившись бедром к алюминиевой столешнице. — Ты чего? — спрашивает Хан. Колпак на его башке сдвинут в бок, лицо по-прежнему красное и опухшее, зато в глазах появилась кое-какая осмысленность. Леви кажется, что вот он — шанс. — Заебался сегодня. Ханнес часто моргает, палит на Леви круглыми карими глазами. Вообще он не плохой малый. В хорошие дни впахивает на кухне, как лошадь, все у него в руках горит и шкварчит. А спагетти какое готовит. Такое вкусное, что можно сожрать собственные пальцы и не заметить. А еще он кормит бездомных кошек по всей округе. Леви, конечно, матерится, когда вступает в дерьмо, которое его подопечные оставляют практически везде, но, да, Хан не плохой малый. Просто у всех бывают плохие дни. — Тогда иди домой, я уже почти управился, — пожимает плечами шеф, трет щеку запястьем, потому что в руке зажата лопатка. Леви поджимает губы и чувствует угрызения совести, смотря на перепачканную кетчупом щеку, но здравый смысл конкретно так подсказывает, что он никому и ничем не обязан. Аккерману не платят за готовку, он, блин, не повар, и Ханнес и так должен спасибо сказать, что не оставил его в полной жопе, а помог с заказами. Он убеждает себя, что за те гроши, которые ему платят, работает как универсальный солдат: и официантом, и поваром, и посудомойщиком, иногда и вышибалой, если понадобится. Леви не думает об одном ебанутом мажоре, который ждет его уже добрых полтора часа, а то и больше, хрен знает, когда он вообще сюда приперся. — Ты не обижайся, лады? Реально устал сегодня. Леви похлопывает его по массивному, округлому плечу. — Вали уже, пока не передумал, — отмахивается от него лопаткой Хан. Леви фыркает и уворачивается. Стаскивает фартук и прячет в рюкзак, чтобы забрать домой постирать. Неплохо было бы принять душ, от него жратвой несет, наверное, за километр, а золотой пацан, скорее всего, благоухает. Но ему наплевать. Совсем. Он незаметно для Хана зацепляет ворот футболки и принюхивается. От него пахнет, конечно же, едой. Однако кому какая разница. Он же не к девчонке идет. Всего лишь баскетбол и всего лишь мажор, мнение которого его особо не волнует. — До завтра, здоровяк, — прощается Леви. «До завтра, плейбой» слышит уже в дверях. Он не спешит. Ясное дело, что нет.