Не место.

— Двадцать баксов, Леви? — И это на два дня. Микаса закатывает глаза, но хлопает ладонью по столешнице, утаскивая деньги, а затем прячет в карман рюкзака. Ее густые волосы собраны в хвост, а еще она опять надела слишком короткое платье. Леви хмурится, но предпочитает промолчать. Он ей не отец и не мать. По крайней мере, так ему отвечает Мика. Леви не злится, потому что она права. Он ни черта не разбирается в психологии девочек-подростков, но знает, что если на нее давить, то станет только хуже. Дети всегда делают назло, если их в чем-то ущемлять. — Ты жмот, — морщит нос Микаса. Леви на секунду зависает на ее лице. Этот жест, мимика Микасы кажутся болезненно знакомыми. Если бы Микаса была старше, если бы добавить длины волосам, а носогубным складкам стать более глубокими, если бы придать озорным глазам немного серьезности, но одновременно с тем веселья… — Это половина моих чаевых за две смены. Я не у Рокфеллера работаю, мышь. Брюнетка толкает его кулаком в плечо. Леви прячет улыбку, отворачиваясь. — Не называй меня так. — Ты уже взрослая для мышонка. Не удерживается и все-таки усмехается. Микаса не отвечает на его усмешку, и лицевые мышцы Леви становятся словно гипсовыми. — Прости, — говорит он. Мика действительно взрослая для мышонка. А парень порой ведет себя, как полнейший придурок. — Ничего, — она натянуто усмехается и прячет за ухо прядь. Микаса всегда делает так, когда нервничает. — Как там Кенни? Звонил? — Звонил, — кивает Леви, цепляясь за смену темы. — На Сейшелах или еще каких-то ебе…теплых краях, короче. Микаса насмешливо приподнимает бровь. — Тебе на занятия не пора? — раздраженно ведет плечом Леви. — Пойдем уже. Он любит такие вот утра гораздо сильнее, нежели вечера, когда приходится возвращаться в забегаловку, где пол и даже стены пропитаны маслом и запахом картошки фри и бекона. Леви любит хрустящие тосты, сделанные Микасой, которые можно намазать абрикосовым джемом, а потом завтракать ими под негромкие разговоры ни о чем, пока солнечные лучи пробиваются сквозь стекла и золотистой паутиной подсвечивают лиловые занавески. Такие вот обычные и ничем непримечательные утра. Обычные утра обычных людей. Они напоминают Леви, что у них с Микасой все может быть хорошо. И обязательно будет. *** Новая школа нравится Леви. Здесь множество спортивных секций, толковые преподаватели, находящиеся с учениками на одной волне, а еще у дирекции заключены договора с наиболее престижными университетами страны. Аккерману все это и не нужно, учится он реально хреново, у него банально нет на это времени, а вот Мике пригодится. Леви верит в нее, пусть она и та еще язва. Да. Ему нравится новая школа. Хотя бы тем, что всем абсолютно насрать на его прошлое. Леви вообще стараются не трогать лишний раз. Он не изгой, конечно, но и подружиться с ним никто не пытается. Почти. Кроме одного уебка. Кроме Эрена. Он видит его на школьном дворе. Он идет вместе с Микасой, которая трещит о каких-то своих девчачьих штучках. Леви слушает в пол-уха. И машинально хмурится, когда вылавливает жилистую фигуру в толпе. Он всегда окружен толпой. Король и его свита. Избалованный мажор и его воздыхатели. Сестра прекращает говорить неожиданно резко. Леви замечает перемены и мельком косится на нее. Острые скулы Микасы пачкает румянец, а взгляд, ясное-блять-дело, направлен в одну конкретную сторону. Серьезно, черт подери? Почему все так на него ведутся? На что, блин, они вообще ведутся? Леви скрипит челюстью, и даже позвонки хрустят, когда он поворачивает голову обратно. Лучше бы он этого не делал. Глаза напарываются на изучающий, бессовестно пялящийся взгляд. Аккерману будто кипятком в лицо хуярят. А этот еще и лыбится, нагло так, что прямо сейчас хочется подойти и треснуть по роже. Волосы на башке идеально уложены, кожа без единого изъяна, глазищи эти бесстыдные, блядские. И козырные шмотки. Что всем может нравиться, хули. Мажористый ублюдок машет ему рукой и улыбается еще шире, сверкая идеально ровной улыбкой. Повыбивать бы ему зубы. Совсем обнаглел, — думает Леви. — Жопе моей помаши, еблан. А потом так и зависает, потому что машут-то не ему. Микаса только что не пищит от восторга. Она краснеет еще гуще и активно машет ладонью в ответ. Леви закатывает глаза. Эрен-уебок ему подмигивает, будто они старые-добрые друзья. Аккерману даже лень отвечать средним пальцем. Он выдавливает кислую гримасу и шевелит губами: «отвали». Йегер хмыкает и отрицательно качает головой «не дождешься». Кажется, этот мудак априори не знаком со словом «нет». Наверное, за всю свою золотую жизнь он его ни разу и не слышал. — Он больше не подкатывал к тебе? — недовольно ворчит он Мике. Сестра раздраженно фыркает и складывает руки на груди. Когда она хмурится, то становится почти зеркальной копией мамы. Леви продирает холодными мурашками от макушки до пят. — А даже если и да? — с вызовом спрашивает она. — Тогда я откручу ему башку. — Прекрати притворяться родителями, — Микаса взмахивает руками и говорит чересчур громко. На них начинают странно посматривать. Брюнет чувствует дурацкое желание спрятать голову в песок, как страус, чтобы подальше от всего этого дерьма. — Сначала называешь меня, как называла мама, когда мне было шесть, а теперь играешь роль строгого отца, который яростно защищает мою невинность. — Микаса, — Леви рычит, хватая ее за запястье. — Не здесь. — А где? — спрашивает еще громче. У нее блестят глаза, и дрожит нижняя губа. — Дома ты делаешь вид, что все отлично. И знаешь что, брат? Лучше бы на Сейшелах или в каких-то ебенях был ты, а не Кенни. Он засранец, но хотя бы искренний. Эти слова — как бочка холодной воды на плечи. Леви и не замечает, как отпускает запястье Микасы. Она быстро вытирает повлажневшие щеки и вихрем несется к главному входу школы. Леви продолжает стоять, чувствуя косые взгляды, пронизывающие его, как рентгеновские лучи. Чувствуя желание нагнать Мику и наорать, потому что он тоже заебался. Леви не выбирал всего этого. Он не хотел становиться отцом и матерью одновременно. Ему, блять, семнадцать. Семнадцать. А потом он вспоминает, что Микаса еще младше. Она не понимает и поэтому злится. Леви не говорил с ней о смерти родителей. Леви вообще предпочел сделать вид, что изначально были только они вдвоем. А это неправильно. Он обязан был объяснить, что он всегда рядом и никуда не денется, что они справятся, потому что он никогда не даст ее в обиду. Все, что он делает, он делает ради сестры. Но парень промолчал, и сестрица решила, что ему все равно. А это не так. Черт. Ты мудак, Леви. Он уже шагает, чтобы нагнать Микасу, когда чужая ладонь припечатывает его плечо. — Семейные разборки? Блять. Леви разворачивается волчком и отталкивает от себя, вгоняя ладони в грудную клетку. Эрен-уебок отступает и криво усмехается, но гладь зелёных блядских глаз остается не тронутой. — Не трогай меня сейчас, серьезно, — Леви почти задыхается, так у него от адреналина колотится сердце. — Иди к своей свите, пока цел. — Ох, серьезная заявка. Ты напомнил мне чувака из боевиков девяностых. Ты любишь боевики девяностых? Аккерман неверяще таращится. Он смотрит на растянутый в улыбке рот, будто не до конца понимает, произнес он то, что он услышал или нет. Он пытается выровнять дыхание и получается сиплое: — Че? Леви реально не врубается, что у этого пацана творится в голове. Эрен складывает руки на груди, дергая язвительно бровями. — Вот. И словарный запас у вас примерно одинаковый. Господи. Какого хрена он несет. Леви моргает несколько раз, затем хмурится. Кулаки так и зудят. — Я тебя сейчас уебу. Йегер призывно открывает грудную клетку. — Давай. Точно ебанутый. Леви скрипит зубами и смотрит исподлобья, сжимая руки в кулаки. Нет. Леви еще дружит с головой. Пусть ублюдок и бесит, но Аккерман не станет драться на школьной территории. Ему не нужны проблемы. Мажорчик отмоется деньгами, а его самого могут и выкинуть, дав смачного пинка. Леви смеряет Эрена-уебка уничтожающим взглядом и молча разворачивается, чтобы свалить. — Оставь ее в покое сейчас. Сделаешь только хуже. Ей нужно время, чтобы перебеситься. Спокойный голос за спиной заставляет вздрогнуть. Парадокс вселенной. Мажористый ублюдок решил, что имеет право вмешиваться в его жизнь и раздавать советы. Психолог недоделанный. Леви не нужен мозгоправ. И советы его уебанские тоже не нужны. Сам разберется. — Отъебись от меня, — хрипит он, не оборачиваясь. И когда он уходит, Эрен больше не пытается его остановить. *** Проходит три дня, и Леви реально начинает думать, что вселенная его услышала. Мажор-уебок-Эрен прекращает его доставать. То есть, он не то, что не достает. Он тупо не смотрит на Леви, не говорит с ним, не пытается навязать свою дружбу и вообще всячески избегает любых контактов. Он рад, господи, конечно, рад. Он, сука, на седьмом небе от счастья. Леви может нормально поесть, чтобы ему не заглядывали в рот или не вызывали на бой в гляделки. Он может спокойно поиграть в баскетбол и отработать смену в кафе. Его не дергает каждый раз, когда кто-то называет «приятелем», а еще от прикосновений дурацких, потому что Эрен-уебок с какого-то перепугу решил, что имеет право распускать свои руки. Нихера. Так что Леви очень и очень рад. А у золотого пацана синяки на пол лица и ухмылка с каждым днем все более блеклая. У него воспаленные белки глаз, и Леви думает, а не ширяется ли он, может, понюхивает что в сортирах элитных клубов. Аккерман в душе не ебет, чем развлекается золотая молодежь вроде него. Леви все чаще видит его с эпловскими наушниками в ушах, курящего одну за другой. Вот же идиотина. Сдохнет же от рака легких. Не сказать, что Леви это сильно волнует. Это просто становится навязчивым действием: проходя мимо курилки заглянуть, а нет ли там уебка. Леви и не спорит, он знает, что ведет себя глупо, а еще каждый раз обещает себе завязать с подобной фигней. Но проходя мимо кирпичной стены, служащей своеобразной курилкой, опять и опять, черт подери, зацепляется взглядом за сгорбленную фигуру. Эрен-уебок неизменно смотрит на свои кроссовки. Ахуенные кроссовки, видно, раз он только на них и пялится. Брови его сведены на переносице ломаной линией, а скулы выпирают под неестественно для него бледной кожей. Леви порывается спросить: чего не ухмыляешься, а? Не смешно больше? Но не спрашивает. А уебок все чаще сбегает в курилку. Его свита недоуменно перешептывается. Его лучший друг или оруженосец, или кем там ему приходится этот с глазами бемби — Леви п-ле-ва-ть — провожает его обеспокоенными взглядами, но следом не идет. Зашибись, — думает Леви, — друзья. Мажор почти легкими харкает, так много курит, не жрет нихера, а они даже пальцем не шевелят. Леви почти ничего не знает о Эрене-уебке, они и знакомы-то всего-ничего, но видеть его таким…странно. Да. Именно странно. Из него будто выкачали жизнь, вот так вот, капля за каплей. И то, что сейчас ходит по коридорам — лишь жалкая тень. А вот это уже стремно. Леви злится на долбаных дружков золотого пацана. Что за херня, ребята, — хочется проорать в их охуевшие лица. Потому что, каким боком это касается тебя, Аккерман. И он не делает ничего. Скрипит зубами, злится на себя и окружающий мир (ты же не нанимался следить за психологическим состоянием уебка), но продолжает игнорировать ситуацию, как и свита. Вот и молодец. Так держать. Однако все меняется, когда они сталкиваются в коридоре. Кто-то врезается в него на полном ходу, и он готовится крыть этого кого-то трехэтажным матом, но натыкается на золотого пацана. Точнее, на его тень. Леви смотрит в отрешенные глаза и ему хочется дать тому по ебалу, чтобы пришел в себя. — Дай пройти, — говорит Эрен-уебок, и Леви давится возмущением. До тех пор, пока не понимает, что преградил путь. — Нарываешься? — рявкает он. Золотой пацан вскидывает свою золотую (темную, густую) бровь. — На драку? Нет, драка у меня в календаре на следующий вторник. Приходи тогда, потолкуем. А сейчас, будь добр, приятель, дай пройти. Ярость вспухает в крови пузырями. Она лопается, как шоколадка аеро на языке. Леви ненавидит шоколадки. И этого апатичного уебка тоже. — Ты врезался в меня. — Прости. Спокойно, на грани равнодушия. Аккерман теряет дар речи. Эрен-уебок подвигает его плечом без лишних эмоций и идет дальше. И это…это…да блять. БЛЯТЬ. — Что с тобой не так? — кричит он ему в спину. Эрен-уебок застывает. Леви ступает за ним несколько резких, быстрых шагов. — Ты думаешь, нормально разбрасываться такими вот фразочками? — спрашивает у Аккермана, разворачиваясь. Леви помнит, как идентичное высказывание швырнул в самоуверенную рожу. Нравишься ты мне. Леви помнит, хотя правильнее было бы с корнями выдрать из головы. — Что с тобой не так? — цедит Леви, игнорируя язвительную интонацию. Даже она не настоящая, искусственная. Эрен-уебок протяжно вздыхает, трет лоб. — Послушай, давай реально перенесем эти разборки на другой день. Меня ждут важные дела. У тебя что-то срочное? Если ты хочешь набить мне рожу, тогда кинь место встречи смс-кой, помашем кулаками. Впишу тебя в свой ежедневник. Договорились, приятель? Он выдавливает из себя улыбку и стучит Леви немного выше локтя. Интересно, именно так он отшивает своих дружков, когда они пытаются пробраться ему в голову? Но Леви не один из его дружков. Ему похуй, что там у него происходит, но смотреть на кислую рожу просто больше нет сил. К тому же, он дважды его должник (Микаса реально побесилась два дня и успокоилась), так что, так и быть, он вытащит его из этой дрянной апатии — и они квиты. — Ты бесишь меня, придурок, реально бесишь. Мне хочется отпиздить тебя так сильно, как не хотелось еще никого. А еще меня бесит твоя угрюмая рожа. И я ненавижу боевики девяностых, понял? А если еще раз пизданешь про мой словарный запас, то сломаю нос. Руки свои, кстати, тоже не распускай, понял? Эрен-уебок слушает его тираду, не перебивая. Леви даже кажется, что на смазливой роже появляется тень заинтересованности, но и она быстро исчезает, едва успев мелькнуть. — У тебя все? — спрашивает он. — Нет, — рявкает Леви. — Отыграться хочу. — Вызываешь на матч-реванш? — изломанно усмехается Йегер. Они стоят, как два идиота посреди коридора. Толпа обходит их, как река обтекает камни. — Даже если и так. Струсил? Эрен-уебок щурится. Хмыкает под нос, качает головой. — Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что я тебе не безразличен. — Ты меня не знаешь. И попизди мне тут еще. Ну так что? А теперь они пялятся друг на друга, как идиоты. Леви думает, что у нормального человека не может быть такого взгляда. Пронизывающего, острого, он будто под кожу пробирается. Ему хочется стряхнуть с себя этот взгляд, как надоедливую мошку. Проходит целая вечность, а на деле секунд десять, когда Эрен-уебок согласно кивает: — Договорились. Только не плачь, когда я опять тебя вздрючу. Прикусывает нижнюю губу, лыбится, как скотина. Леви на секунду залипает, хрен знает почему. Смотрит в глаза с ебанутыми чертями, которые соизволяют на секунду поднять свои рогатые головы, и чувствует, как жжется в грудине. Это — пиздец. Это полный пиздец. Леви хмурит брови и прячет руки в карманы, закрываясь от пронзительного взгляда. — Подождешь меня после смены в кафе. Там неподалеку есть открытая спортивная площадка. Место твоего будущего проигрыша. Если не побоишься, конечно, местной шпаны. Они у нас мажоров вроде тебя не очень любят. Аккерман говорит все это и не верит, что его рот действительно выталкивает подобный бред. Что ты делаешь. Во что ты ввязываешься. Эрен-уебок криво усмехается. О нет, такой не струсит. У такого нет тормозов, понятий морали и страха. Он ведь сам признался. Не люди руководят собственными жизнями, ими руководит страх. Я свой давно послал на хуй. Прекрасно живу. И тебе советую. Кажется, именно сейчас Леви это и делает. Посылает свой страх. И пусть он катится к чертям.