Black Shadow

— Ты чего так рано встал? — Кай зевает, заходя на кухню. Неуклюже ковыляет к холодильнику, достаёт бутылку яблочного сока и протягивает одну Ёнджуну. Тот качает головой, поднимая кружку. — У меня кофе. Горький, обжигающий глоток, но какая разница? Ему нужно что-то, чтобы не уснуть, чтобы мысли не возвращались к вчерашнему. Кай мычит, закрывая дверцу. — Давно не видел, чтобы ты кофе пил. Ранний подъём или поздний отбой? — Ходил за продуктами. Решил, что вам нужно пополнить запасы. И купил тебе ингредиенты для брауни, — Ёнджун прислоняется к стойке, чувствуя холод мрамора через футболку. Обещал ведь, но в последние дни было не до того. — Ты не замечал, что Субин ничего не ест? Вопрос резкий, но ему нужно подтверждение. Чтобы кто-то ещё сказал: «да, что-то не так». Чтобы не чувствовать себя параноиком. Кай замирает, бутылка застыла у губ. — Субин? Ну... да, но он же только что узнал о смерти родителей. Ёнджун, прояви к нему сострадание. Я бы тоже не смог есть на его месте. Ёнджун качает головой. — Нет, речь не о том, что он мало ест. Он вообще ничего не ел несколько дней. — Он говорит так, будто Субин беспомощный ребёнок. А может, так и есть. — Я не про вчера или сегодня. Я про то, что он не притрагивался к еде уже очень давно. Кай тихо мычит, скорее чувствуя, чем слыша это. Он ставит бутылку на стойку, не прикасаясь к ней, и глубоко задумывается, хмуря брови. — Может, просто дашь ему время. Он и так перегружен всем, что ты на него обрушил. Вряд ли кто-то вообще способен выдержать то, через что он прошёл за последний месяц. Ёнджун проводит рукой по волосам, убирая их со лба. Он с трудом сглатывает, чувствуя, как комок в горле мешает дышать. — Кай, он убил человека прошлой ночью. Слова вырываются прерывистым выдохом. Они повисают в воздухе тяжёлым грузом, и Ёнджун видит, как Кай бледнеет, будто тоже перестаёт дышать. — Что? — Он настоял на поездке в родительский дом, хотел что-то забрать. В тот момент там находился один человек... Мы не были в опасности, но Субин просто... Я не знаю, что с ним случилось. Я никогда не видел его таким, Кай. Он даже не моргнул, будто его не было рядом с нами. Я стоял между ними, и не было никаких причин для такой реакции! Я бы защитил его. Тишина снова окутывает их, на этот раз ещё гуще. Только ритмичный стук дедушкиных часов у входа, каждый тик которого будто раскалённой иглой вонзается Ёнджуну в виски. Он хватает кружку, выливает остатки кофе в раковину и оставляет её там. Он разберётся с этим позже, когда сможет вынырнуть из этого беспорядка. Ему хочется выдрать себе волосы клоками, до крови, лишь бы ощутить хоть что-то, кроме этой неподвижности. — Зачем ты вообще повёз его в тот дом? Мог просто запретить. — Он бы всё равно поехал. Я пытался отказать, но он не послушался. — С каких пор тебя волнует, злится на тебя Субин или нет? — Да мне плевать на него! — резко бросает Ёнджун, потирая лицо руками. Он делает шаг к выходу, но останавливается на нижней ступеньке. — Просто... попробуй сделать ему что-нибудь поесть, ладно? — Его голос звучит уже спокойнее. — Он как-то говорил, что любит твои блинчики. — Ёнджун кивает, будто подтверждая свои слова самому себе. — И персики. Свежие, не консервированные. В кладовке должны быть. — Да, дай мне... — Кай бросает взгляд на часы на плите, — минут десять. Принести вам наверх или вы спуститесь? — Если не появимся, то неси наверх. Он, как всегда, будет вести себя невыносимо и вряд ли выйдет из комнаты. — Знаешь, — Кай пристально смотрит на него, — кажется, у кого-то появилась слабость к Субину. Ёнджун не удостаивает это ответом. Он поднимается по лестнице, толкает тяжёлую дубовую дверь, которая со скрипом закрывается за ним. Кай не понимает, о чём говорит, и Ёнджун не собирается ничего объяснять. В комнате по-прежнему темно, лишь тонкая полоска солнечного света пробивается сквозь шторы, ложась на пол. Ёнджун идёт по мягкому ковру, который теплится под босыми ногами. — Ну что, готов поговорить о вчерашнем? — Он раздвигает шторы, и свет заливает комнату. С этого места океан выглядит особенно завораживающе, словно аквамарин, смешанный с сапфиром. У берега вода переливается нежно-бирюзовым, почти прозрачным, сквозь неё видно, как волны шевелят жемчужный песок. Бледно-зелёные пятна — это морские травы, принесённые ночным приливом, колышущиеся под водой. Может быть, позже Ёнджун уговорит Субина выйти наружу. Может быть, они смогут посидеть у воды, как в тот день у озера. Взгляд Ёнджуна падает на Субина. Кровать представляет собой смятое море шелковых простыней, среди которых беспорядочно раскинулся Субин, повернувшись к нему спиной. Во сне он выглядит почти ребенком, ворочаясь, пока не принял самую, казалось бы, неудобную позу из всех возможных. — Субин? — Ёнджун вглядывается в его руку, хмурясь. Обычно, даже во сне, его пальцы слегка подрагивают. Сейчас он совершенно неподвижен. Как давно он не спит? В ответ тишина. Ёнджун присаживается на корточки перед кроватью. Субин по-прежнему не шевелится, его лицо скрыто под одеялом. — Кай готовит завтрак. Я попросил сделать те блинчики, которые вы вместе готовили пару недель назад. Ты тогда сказал, что они похожи на мамины. Думал, может, тебе станет немного легче... Снова никакой реакции. Он осторожно кладет руку на плечо Субина. — Эй, только не начинай опять это свое молчание, это же... — Фраза обрывается, когда пальцы касаются кожи. Она неестественно горячая. Ёнджун переворачивает Субина на спину. Его тело безвольно обмякшее, не оказывая ни малейшего сопротивления. Лицо Субина было мертвенно-бледным, с синеватыми тенями под сомкнутыми веками. Крупные капли пота стекали по вискам, пропитывая наволочку, а темные пряди волос слиплись на вспотевшем лбу. Дыхание поверхностное, прерывистое, едва шевелило пересохшие губы. — Субин! — сорвалось у Ёнджуна, и он встряхнул его за плечи сильнее, чем планировал. Ладони плотно прижались к горящим щекам. — Субин, очнись! Веки дрогнули, приоткрыв мутный, невидящий взгляд. — Садись. Сейчас же. Ёнджун рывком подхватил подушки, взгромоздил их за спину Субина, пытаясь придать ему хоть какое-то положение. Но его тело безвольно сползало, голова болталась, как у тряпичной куклы. Ёнджун переместился на кровать и приложил пальцы к своей тонкой шее, пульс был учащённым, как у загнанного животного. Только сейчас, с опозданием, сознание дорисовало всю картину: восковая бледность, липкий пот, едва заметное дыхание. За сутки он выглядел смертельно уставшим. — Ты пылаешь, — голос сорвался на хрип. — Снимай рубашку. Сейчас же. Но Субин лишь глубже провалился в беспамятство, всей тяжестью обрушившись на Ёнджуна. Ёнджун с трудом выдыхает, дрожащими пальцами стаскивая с Субина рубашку. Мягкая ткань послушно поддается, обнажая то, от чего у него перехватывает дыхание. Тело Субина оказалось тоньше, чем он помнил: острые ключицы, проступающие ребра, бледная кожа, покрытая синяками, будто чернильными кляксами на грязном холсте. Каждый кровоподтек словно кричит, что во всём виноват только Ёнджун. — Эй, нет, не отключайся. Смотри на меня. Голос Ёнджуна срывается, когда он отбрасывает мокрые пряди со лба Субина. Его пальцы оставляют влажные следы на горячей коже. — Всё хорошо. Просто потерпи немного, ладно? Мне нужно знать, что ты в порядке. Он осторожно перекладывает Субина на сухую половину кровати, подкладывает ему подушки под голову и быстро уходит в ванную. Под ногами ледяной кафель, а руки уже сами тянутся к чистой ткани и открывают кран. Холодная струя омывает ткань, но каждая секунда тянется мучительно долго. Вернувшись, Ёнджун опускается на колени у кровати, переворачивает Субина лицом к себе и прижимает мокрую тряпку ко лбу. Субин слабо постанывает, веки дрожат, но не открываются. Он внезапно пытается приподняться, и Ёнджун хватает его за плечи, бросая тряпку на тумбочку. — Подожди, блять, вот... Но Субин уже склоняется над кроватью, судорожно хватая ртом воздух. Ёнджун берёт мусорное ведро и подтаскивает его к нему. Вторая рука поддерживает Субина, чувствуя, как под пальцами ходуном ходит каждое ребро. — Вот сюда, хорошо? Тело Субина выгибается в мучительном спазме. Рвотные позывы сотрясают его с такой силой, что Ёнджун боится, как бы того не разорвало пополам. Он может только наблюдать, как каждый новый спазм выворачивает Субина изнутри, оставляя на коже липкий пот, а в воздухе тяжелый запах желудочного сока. Ёнджун впервые за долгое время ощущает себя полностью беззащитным. Он словно заключён в клетку, которую сам же и построил, и ключ от неё утерян навсегда. — Дыши, Субин. Просто дыши, — Ёнджун проводит рукой по его оголённой спине. Кожа под пальцами обжигающе горячая, а позвоночник проступает так резко, что сердце сжимается. Субин всё ещё склоняется над ведром, и с каждым новым спазмом он теряет всё больше сил. Когда он наконец откидывается на подушки, его лицо становится смертельно бледным, а губы дрожат, издавая жалобный стон. Ёнджун убирает мокрые волосы со лба Субина, и в полумраке комнаты тот кажется призраком. Дверь с треском распахивается. — Это самые лёгкие, как воздух, блинчики… — Кай останавливается на пороге с тарелкой в руках. Его взгляд скользит по дрожащему телу Субина, по отметине на его щеке. — Воды, — резко бросает Ёнджун, не отводя глаз от Субина. — И что-то от температуры. — Например? — Блять, Кай! — голос срывается. — Тайленол, адвил, алив — мне всё равно! Над кухонной раковиной должны быть. Кай молча кивает, оставляя дверь распахнутой, и уже через мгновение возвращается со стаканом воды. Его взгляд мечется между ними, полный беспокойства. — Ёнджун, он выглядит... — Я знаю, — вздыхает Ёнджун, осторожно приподнимая голову Субина. — Субин, вот вода. Тебе нужно выпить, это поможет. Впервые Субин не сопротивляется. Губы чуть приоткрываются, пропуская таблетку, а затем прижимаются к прохладному стеклу. Может, он устал бороться. Может, просто больше нет сил. Но прежде чем вода успевает попасть в горло, Субин снова сгибается пополам. Из горла вырывается хриплый стон, и содержимое стакана смешивается с тем, что уже наполняет мусорное ведро. Ёнджун крепко держит Субина за волосы, отводя их от лица, его пальцы путаются в мокрых прядях. Стакан падает на ковёр, и вода растекается тёмным пятном, впитываясь в ворс. — Дай я помогу... Кай протягивает руку, но Ёнджун резко отстраняет его. — Я сам. Не трогай его, у него и так жар. — Ладно... — Кай замирает, медленно моргая. — Тогда просто дай ему поспать, Ён. Проверим его позже. Ёнджун фыркает, бросая на Кая раздражённый взгляд. — Я не оставлю его одного. Он снова берёт влажную тряпку, осторожно промокает лоб Субина, который уже откинулся на подушки. — Иди вниз. Я спущусь позже. Кай качает головой, и в его голосе нет и намёка на сарказм, когда он говорит: — Оставайся с ним. Сейчас ты ему нужнее. Он поднимается с пола, ещё раз окидывает их взглядом и тихо закрывает дверь. Ёнджун ложится на кровать рядом с Субином, занимая положение на боку. Он не отрывает взгляда от груди Субина, считая каждый его тяжёлый вдох и хриплый выдох, опасаясь, что в какой-то момент дыхание остановится. Пальцы Ёнджуна нерешительно замирают в сантиметре от пылающего лба. А вдруг Субин не хочет, чтобы к нему прикасались? С вздохом он ограничивается тем, что убирает прядь волос с мокрого лица. Впервые он внимательно рассматривает Субина. Потрескавшиеся губы, бледные и слегка дрожащие при каждом вдохе. Густые ресницы, которые обычно обрамляют дерзкий взгляд, теперь отбрасывают тени на истощённые щёки. Это он сделал с Субином, разрушил его полностью. Помещение внезапно кажется слишком маленьким, воздух тяжёлым, а тишина ужасно давящей. Ёнджун делает глоток, но во рту сухо. Он не знает, как поступить. Не может понять, что за странное ощущение разливается в груди, сжимая сердце. Что он чувствует? Что он чувствует к Субину? Часы тянутся мучительно медленно, превращая комнату в душную темницу. Ёнджун завороженно проводит пальцами по резким углам челюсти Субина, вдоль изгиба длинных ресниц, словно пытается запечатлеть в памяти каждую черточку, сохранить для призрачного будущего, которого никогда не будет. Он присаживается и берет с тумбочки простую картонную коробку. Потрёпанная, с обтрепанными уголками, она явно побывала в руках множество раз. Внутри, аккуратно переложенные папиросной бумагой, лежат фотографии. Много фотографий. На пожелтевших снимках совсем другой Субин. Мальчик с сияющими глазами и открытой улыбкой, запечатлённый с родителями (так, по крайней мере, предполагает Ёнджун). Мать с мягким взглядом, отец с горделивой осанкой. Совсем не тот холодный, отстранённый человек, которого он знает сейчас. Но чем старше становится Субин на фотографиях, тем реже появляется его улыбка. Взгляд становится всё более пустым, словно отражение Ёнджуна в зеркале. А затем снимки и вовсе обрываются, будто Субин постепенно исчезал из жизни семьи, сначала со страниц альбома, а потом и в реальности. «Я хотел, чтобы он умер», — говорил когда-то Субин об отце. Но что стояло за этими словами? Ненависть? Или боль от предательства матери? Ёнджун возвращает коробку на место, мысленно отмечая обсудить это когда-нибудь. Хотя вряд ли Субин станет откровенничать. Прошло всего два месяца с того дня, когда он, ведомый извращённым желанием владеть, похитил Субина. Тогда ему было весело наблюдать, как он день за днём ломает этого парня, выжимая из него эмоции: страх, злость, безысходность. Он упивался их противостоянием, предвкушая момент, когда Субин наконец сдастся. Ёнджун смотрит на его прерывистое дыхание и осознает, что все игры закончились. Отец, прошлое, будущее — ничего больше не имеет значения. Осознание пришло постепенно. То, что начиналось как жестокая игра, незаметно превратилось во что-то иное, непредсказуемое и необъяснимое. Когда же всё изменилось? Лёгкое движение вырывает Ёнджуна из раздумий. Субин шевелится, веки дрожат, с губ срывается слабый стон. Он что-то бормочет хрипло и неразборчиво. Морщится от дискомфорта, съёживаясь в ознобе. Их взгляды на секунду пересекаются — мутный, расплывчатый взгляд Субина, после чего веки снова опускаются. Дыхание становится более размеренным, новая волна усталости поглощает его целиком. Ёнджун замирает, воздух застревает в горле. И прежде чем осознаёт, что делает, он уже тянется к Субину, притягивает к себе и обнимает тело в руках, удивительно лёгкое. От него пахнет лавандовым шампунем Ёнджуна и чем-то ещё... чем-то, что принадлежит только Субину. Его тело теплое — резкий контраст с вечным холодом внутри самого Ёнджуна. Ему плевать. Он никогда не заботился ни о ком, кроме Кая. И никогда не будет. Но сейчас, прижимая Субина к груди, чувствуя слабый стук его сердца, он понимает, что не может его отпустить. Ему всё равно. Хотя... Возможно, это не совсем так.