Гайд как не прогнуться под систему иссекая

      « Я ношу своё прошлое, как проклятие, шепчущее мне в темноте: "Ты никогда не сбежишь."

— Шарль Бодлер ».      

༺⚜༻      

      В памяти были выжжены, подобно вечному клейму на теле: пьяное дыхание кровного человека, вязкие касания, от которых, казалось, гноилась собственная кожа, темнота и мои тихие рыдания, смешанные с молитвами к Всевышнему.              Лишь бы это всё прекратилось.             Лишь бы всё забыть.              Лишь бы не ощущать каждой ночью этот кошмар по новой, заставляя вскакивать с мокрой простынёй из-за пота, что пытался охладить кожу, что всё ещё прекрасно помнит и вряд-ли забудет.             Зигмунд Фрейд утверждал, что психика вытесняет болезненные воспоминания в бессознательное, чтобы защитить сознание от страдания.             «Вытеснение – это основа всех неврозов».             Это я запомнила ещё до этого, очерняющего всю мою душу акта несправедливости жизни, до отвратительности закономерного — как все те тридцать процентов девушек, что оказались в почти идентичной ситуации, как и я.             Фрейд и другие психологи — в специально стерильно-белых халатах, что режут глаз не хуже солнечного света, важно поправляющие очки на своих орлиных носах — открыто напиздели.             Не бывает такой милости и желанного неведения, что собственным телом произошло.              Я всё так же помню ту злополучную ночь, что преследует меня во снах, заставляя в первые разы захлёбываться в слезах, стараясь беззвучно плакать, лишь бы не показать чужим, ненужным глазам, что я испорченная.             Только от луны за окном ничего не утаишь — она всё прекрасно помнит, сочувственно пробиваясь своими лучами через стекло окна, пока подушка впитывает каждую обжигающую слезинку, быстро бегущую по щеке.      

Всё в порядке.

      Так говорила каждый раз, заставляя для других лишь насильно улыбнуться и сказать, что в случае чего — они поддержат. Тогда я улыбалась самой лучшей улыбкой, которую могла из себя выжать, кивала и говорила самым смущенным голосом, что я рада иметь такое понимающее окружение.      

Всё в порядке.

      После горячей ванны, сравнимой с жаром преисподней, что на время даёт себя почувствовать той прежней, невинной девочкой с целым будущим впереди. Мама взглядом бегает внимательно, по открытым участкам кожи, замечает, как кожа красна, тянется рукою, негодуя, как так я могу купаться, — я уворочиваюсь от касания, лишь отшучиваюсь.      

Всё в порядке.

      Когда гляжу в отражение напротив себя — вглядываюсь в девчушку, что никак вроде не изменилась.             Всё те же резковатые черты лица, всё тот же чуть курносый нос, всё те же прыщики от небеизвестного злосчастного подросткового периода, всё те же, даже не блондинистые, а белоснежные волосы, что собраны в небрежный, лишённый очаравательности, пучок.              Да вот только взор у этой девочки изменился. Вся наивность и радость пропала вместе с карией радужкой глаз, очи — бездна, наполненные отвращением к самой себе, а главное — к тому ублюдку.      

Всё в порядке.

      Когда избегаешь чужих касаний, от которых вновь быстрее гниются участки чуть смугловатой кожи — талии, бёдер, ляжек, плеч, шеи, груди и губ; боишься до тремора не то что касаний, но и взора мужского пола, что на лишнюю секунду заостряет на тебе внимание; отказ от красивых вещей, предпочитая мешковатые, блеклые.      

Всё в порядке.

      Когда злишься на родного дядю, что толком ничего не помнит, что сотворил; ведёт себя как обычно; и старается шутить с тобой, будто не манипулировал, что при случае отказа убьёт маму и меня.             Будто простил, то что сотворил с моим телом. Словно я, так – кусок отбивной. Не человек. Не ребёнок, что ничего плохого не сделал, чтобы заслужить такого поступка по отношению к себе.      

Всё в порядке.

      Когда спрашиваешь у мамы, что за таблетки успокаивающие та пьёт для хорошего сна; всё в порядке, когда вкус таблетки напоминает кошачью мяту; всё в порядке, когда мама спрашивает вновь, что случилось; всё в порядке, когда я отмахиваюсь, говоря, что переживаю о предстоящих экзаменах, но на самом деле мне наплевать.      

Всё в порядке.

Всё в поряд...

Всё в пор...

...

А в порядке-ли?

      Когда стоишь на краю многоэтажного дома, созерцая за огнями города, в котором родилась; как холодный ветер приветливо целует все открытые участки кожи, и ты не чувствуешь привычную волну омерзения, да ожиданий, что тебе вновь сделают больно; мурашки пробегаются, и впервые позволяешь себе улыбнуться — устало, но искренне. Телефон во внутреннем кармане джинсовки трезвонит с периодичностью каждые пять минут — мама беспокоится, ведь почему любимый и единственный отпрыск не пришёл со школы? Время-то уже почти девять часов ночи.      

А в порядке-ли?

      Когда нога выступает вперёд, в открытую пропасть, где виднеется детская площадка и парковка, что казались такими мелкими с такой-то высоты; всё не в порядке, когда я лечу вниз, камнем, спиной к бесконечной тёмной пропасти неизвестности — и всё дальше, дальше от открытого неба, на котором тысяча завораживающих своей красотой небесных объектов.              Как бы хотелось стать одним из них — недосягаемой для рук людей, но прелестной, что словами не описать. Всё не в порядке, когда падаешь на чей-то автомобиль, что жалостливо ломается под твоим весом и скоростью с какой я упала. Раздаётся хруст костей, а в глазах постепенно темнеет. Звук сигнализации оповещает владельца автомобиля, что на его железного коня покусились.      

А в порядке-ли?

      Когда чувствуешь боль, которая слишком быстро распространяется, что убивает тебя, но даёт наконец тот покой, что ты эти два года искал, как жадный до воды странник в пустыне.             Глаза закрываются, с уст срывается последний вдох, пока бегут капли алой при алой крови, растекающейся неспешно под телом. Скоро, наверное, соберутся над моим телом. Скоро мама будет горько-горько плакать.      

Всё не в порядке, наверное.

      Но чувства стыда я не ощущаю, лишь чувствую, как тело моё очищается от кошмара, что преследовал меня каждый день, прячась в тенях, подобно хищнику, выжидающему, когда я ослаблю бдительность, заставляя бояться и ненавидеть собственное тело.      

Всё в порядке, когда приходит чувство спокойствия.

༺⚜༻

      Ощущения собственного тела непривычны — оно обременяет, заставляет понять: я вновь жива. Неужели выжила? Почему тогда не ощущаю боли при малейшем дыхании? Позвоночник мой уж точно должен был пострадать, если не каждая вторая косточка.             Очи еле-еле разлипляются, застеленные пеленой слёз.             Нет стерильной комнаты и запаха медикаментов, раздражающих ноздри, — есть лишь лезвие, что сверкает в играющем свете луны, что пробирается через панорамные окна, леденящий взор, душу, что отдаёт глубоким, мерцающим океаном; чужой, неразборчивый, высокий, вольный голос:             — Ваше Величество, не надо!             Только сейчас понимаю, что острие меча режет воздух, останавливаясь в угрожающей опасности возле моей шеи, режет слегка кожу, и чувствую запах металла собственной крови.             Вот это у меня весёлые посмертные галлюны, ни взять, ни пристать.