« Смерть, не гордись… ты не могущественна. Ты — лишь переход, лишь дверь. Но некоторые выбирают её сами, когда стены давят слишком сильно.
– отрывок из сонеты Джона Донна "Смерть не гордись". »
༺⚜༻
Почему люди боятся смерти?
Да, у меня есть понимание обоснования этого страха. Люди боятся той неизвестности, что с каждым годом прожитых лет кажется вглядывается в них самих.
Безлико, без угроз или садистского огонька, в пустоте, залитой всепоглощающей чёрной радужкой, просто молчаливо — как смотрят хирурги на бездыханное тело на операционном столе.
Не утешает, не угрожает, а просто молчит, готовясь обнять очередного мёртвого своей тьмой.
Так почему?
Может, боязнь оставить близких? А может, любовь к жизни? Может, мысль, что их тела будут гнить где-то под землёй, снидаемые червями и прочей живностью в пучинах темноты? Или просто человек настолько боится попасть в так называемый ад?
Смерть приходит, когда нужно — как дождь, как простуда, как обычное явление, ведь, по-сути, человек рождается, чтобы после вновь умереть.
Люди бегают, строя какие-то планы, ссорятся, устраивают кровавые бойни под простым названием «война» и, наконец, строят семью.
На эту тему можно долго рассуждать, гадать и предполагать, но к какому-то определённому выводу никогда не придёшь.
Будет осознание факта: «
Люди – сложные». И это известная аксиома. Высший организм, что имеет собственное сознание и мысли о будущем — тем сложнее ему и живётся.
Для меня смерть — это выбор.
Смерть — не страшная
по своему даже прекрасна. Она — честная. По-крайней мере, она не делает вид, что всё в порядке. Не прикасается. Не просит быть сильной.
И это мой выбор. Мой. Не их. Не его. То, как я распорядилась не только собственным телом, но и душой.
Пусть этот мир делал со мной, что хотел. Пусть молчал, когда я кричала внутри. Но последнее слово — за мной.
Я не смогла вынести — этой штуки под названием «жестокость»
на чём строится вся жизнь. Может, для кого-то свыше я—слабая. Да и плевать.
Я искала с самого начала избавления от этой грязи, впитавшейся до самых костей, что ощущается как слизь под ногтями.
Хотела получить тихую, почти интимно-сокровенную тишину.
И я получила её — всего на жалкое мгновение. Потом меня вновь лишили выбора. Судьба явно мне не благоволит, либо издевается.
Хотя, если задуматься — это разве не одно и то же?
Я не сразу поняла, где я.
Сначала был странный покой — как будто ты задыхаешься, но уже так всё равно. Потом — бескрайняя темнота. И вот я стою.
Где? Чёрт его знает. Возможно, это и есть та неизвестность — в лице галлюцинаций напоследок, что подкидывает умирающий мозг.
Под ногами — абсолютная пустота, над головой — слишком много, чтобы описать словами. А передо мной...
Оно?
Высокое. Скользкое. Словно несуществующее
хотя так и есть, и как мой мозг смог это придумать?. Фигура, у которой вечно расплываются границы определённых черт, присущих человеку: то будто женщина с тонкой шеей, то — нечто мужское с широкими плечами.
Лица — это лишь маски, что сменяются буквально каждую минуту, подобно змее, что сбрасывает шкуру
ненавижу змей.
В один момент — похоже на маму, в другой — на палача моей нормальной детской психики, что невольно сжимается кулаки. Но эмоции будто приглушили — чтобы понять: я боюсь или злюсь?
Наверное, так даже лучше.
Только и удаётся, что тихо прохрипеть. Голос сиплый, будто не мой и вовсе:
— Что за?..
— Мария. Или лучше —
принцесса Ренесия? — Оно почтительно склонило голову, положив руку на сердце, и даже отпустив своё лицо, я ощущала всё равно его насмешливый взгляд. — Такая честь.
Вздрогнула. Голос у — него или у неё? — тоже не имел определённой границы, тоже размывался, звуча симфонией мужских, женских и детских баритонов. Слишком ласковый, даже гладкий и на слух приятный, как качественные шелка под подушечками пальцев, но и одновременно с этим — гадкий, как насекомое вроде саранчи, что село на тебя.
Оно звучало как песня — слишком далёкая, вырванная из воспоминаний, которые ты хотел бы похоронить вместе с той частичкой себя.
— Что за чушь? — Брови вздёрнулись, складываясь домиком. — Какая принцесса? Какая Ренесия? Что это за место? Рай, ад, хранилище душ? Ну же, что выдал мой гениальный ум напоследок перед смертью? Аниме и манга были прочитаны не зря?
— Ах, напоследок?.. — Оно смеётся. Кажется, будто всё пространство вместе с этим смехом искажается. — Милая, у тебя ещё всё впереди. Теперь ты — сосуд. Инструмент. Механизм. Называй это, как твоя душа пожелает.
И что за хуйня, объясните мне кто-нибудь? Похоже на речь тех самых божеств из иссекай-манхв, которыми кормят корейцы.
— Ну, допустим, — выдыхаю. — Но я не хочу никакого "впереди".
— Твоё мнение — вторично, — отрезает с улыбкой бабушки моей. — Ты была свободна. Тебя никто не звал обратно. Ты была — пустой. А с пустыми сосудами очень легко работать.
Голос этого становится моим — с глумливой интонацией, мерзким, который, вряд-ли бы при всём желании, смогла бы повторить.
— Плюсом, с таким материалом мы любим работать. Гибкое, почти равно сломанному. Из таких всегда выходит что-то интересное.
Злость. Я почувствовала отчётливое желание врезать этому существу. Подкрепляло это острое желание, что вновь промелькнули черты дорогого дяди. Но я стою неподвижно — лишь плечи напряглись, машинально выровняв грудь.
— А не пойдёшь ли ты нахуй?
Поплачусь ли я за эти слова? Возможно. Но, откровенно говоря, слушать этот бред сивой кабалы уже осточертело — особенно от умирающего мозга.
Существо проигнорировало данную грубость:
— Помоги Атанасии. Маленькая, глупая девочка, которая не должна умереть. Защити её. Полюби, как семью — если сможешь, конечно. И не смей отказываться от своего нового долга. У тебя нет на это прав.
И в следующий миг меня толкают, как будто с высоты той многоэтажки — обратно в заточение бренного, испорченного тела, что ощущается как чужая шкура.
Прямо в жизнь, которую я не просила.
༺⚜༻
Тело ломит. Под разгорячённым покровом кожи кости ощущаются чужими, словно что-то инородное, заползшее внутрь. Хочется соскрести, содрать это ощущение — хоть скальпелем, хоть ногтями, лишь бы перестали зудеть под кожей.
С надеждой, что станет легче. Или хотя бы — не так мерзко внутри.
Наверное, всё из-за температуры. Даже лёгкое покрывало
или пухового одеяла? кажется тяжестью, вдавливающей в мокрую простыню, как в болото.
Ладони машинально спрятаны между ляжек — чтобы согрелись. Сжаты так сильно, что кажется — хрустнули пальцы.
Пальцы ног тоже поджимаются. Кровь до них не доходит — мёрзнут.
С каждым вдохом становится душно в этом импровизированном коконе. А при выдохе — мурашки по всему телу, волосы на затылке встают дыбом.
В голове будто камень. Боль тянет виски, давит. Прячу лицо в подушку, зарываюсь глубже — будто могу утопить в ней всё, что болит.
По щекам бегут слёзы — не от чувств, просто автоматом. Так всегда бывает, когда простуда залезает внутрь, как злая тварь, и измывается пару дней без остановки.
Слух цепляется за чужой голос:
— Принцессе совсем плохо... Что лекарь говорит? Откуда такая сильная горячка?
Кто-то касается меня через одеяло, настойчиво пытается вытянуть наружу. В ответ — тихий всхлип, жалобный, капризный, не мой. Не до стыда. Не сейчас.
Попытки прекращаются. Тот, кто рядом — медсестра, наверное — просто гладит по спине. Ещё больше ёжусь.
Подключается второй голос. Медовый, сдержанный, но с каплей тревоги:
— Реакция на стресс... Сама знаешь, Его Величество чуть не убил принцессу... И смерть леди Дианы...
Слова слипаются в ком. Пульс боли ударяет в затылок. Переворачиваюсь на другой бок, дышу ртом, шмыгаю носом. В голове крутится одна мысль:
«
О чём они вообще?»
Баритоны отдаляются, в ушах — гул. Глаза слипаются. Сон подкрадывается.
Картины сменяются, как в сломанном калейдоскопе: девчонка с волосами цвета чистого золота, мужчина, будто сошедший с античной статуи, и нимфа — незабвенная, с волосами цвета спелого пшена.
Лица их размыты — будто в чужой памяти. Я наблюдаю за ними — за их семейной идиллией — и чувствую укол зависти, смешанный с болезненным умиротворением.
Сладкие минуты отрицания, непонимания, забывания. Всего, что мне ещё предстоит пережить.
