Гайд как не прогнуться под систему иссекая

« Самые тихие дни — самые страшные. В них нет ни борьбы, ни побед, только вязкая пустота, которая и есть настоящая смерть»

– Альбер Камю (письмо другу, 1943). »

༺⚜༻

      Ваас Монтенегро из игры Far Cry 3 говорил связанному Джейсону Броуди о том, чем является на самом деле лицо чистого, не отравленного безумия:      

«...Безумие — это точное повторение одного и того же действия. Раз за разом, в надежде на изменение. Это есть безумие...».

      Я никогда не играла в эту игру — просто потому что не интересовалась, всё просто, огромное равнодушие.             Но катсцена с этим диалогом зацепила что-то в моём двенадцатилетнем разуме. Иначе не могу объяснить, почему до мельчайших подробностей помню её и теперь, в новой коже, что скорее обременяла, душила, заставляла чувствовать отвращение с каждым вдохом и выдохом.             Кто бы знал, что в своём «новом шансе» я прочувствую эти слова от и до, причём как бы грязно и мерзко это ни звучало — в разных позах.             Ничего необычного — глаза удаётся открыть с удивительной лёгкостью.             Тот же балдахин, та же кровать, в чьей удушающей мягкости просыпаешься не выспавшейся, всё та же комната и всё то же беззащитное слишком хрупкое тело — надавил — и умрёшь, как таракан от лёгкого хлопка тапком.             Как будто и не было никакой белладонны, просто дурной сон, выданный мозгом, что устал, что требует данного исхода. Желанных повторных объятий бездны.             Сначала даже ничего не чувствуется. Ни боли, ни страха — лишь лёгкий укол разочарования где-то в затылке, который давит тяжёлым грузом цепью к полу.             Просто лёгкий треск где-то в глубине головы — будто старое радио пытается поймать волну.             Звук дыхания кажется чужим. Каждый вдох — как через наждачную ткань: сухой, царапающий, слишком громкий.             Грудь будто залита песком, воздух не наполняет лёгкие, а просто скользит по ним.             Запах. Горечь — не запах даже, а вкус, тяжёлый, металлический, будто медь растаяла на языке. Пакостно. Заставляющее по мимике забавно сморщиться.             И ещё — ощущение неправильной температуры: тело горячее, а изнутри — холод.              Кажется, стоит шевельнуться — и всё развалится, как тонкий фарфор.             Пальцы странно лёгкие, как будто не мои.             Стараюсь их сжать, подтягивая ладонь под свой взгляд — они дрожат, но слушаются, с секундной задержкой; тремор даже напоминает наркотический.             Эта секунда тянется вечностью.             В голове — будто звенят утренние колокола церкви. Не боль, а чистый звук, прозрачный, режущий, как натянутая струна.             Где-то на границе сознания всплывает смутное ощущение дежавю, словно вновь вернулась в тот день, когда была заточена в новом кожаном мешке.             Вспышки — жар, сухость, гул крови в ушах, размытость зрения. Потом — тьма. А теперь — это.                   Живое тело, которое не чувствует себя живым.       Как будто я всё ещё между вдохом и выдохом.             Было ли это всё на самом деле? Или я просто схожу постепенно с ума?      

༺⚜༻

      Я любила психологические статьи и философские доводы читать в прошлой жизни, ещё до того пиздеца, который оставил неприятный шрам, стремительно разрастающий с каждым ударом сердца. Просто на зло не хочется забываться.             После этого смысл терялся: текст расплывался, глаза застилала пелена слёз. Просто из-за усталости, отвращения к себе.             Была одна статья на английском: «Влечение к смерти, навязчивое повторение и первичный мазохизм: возможная связь?» (Каролина де Соуза Ното, «Критическая герменевтика», 2002).             Автор обращается к фрейдовскому тексту «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), чтобы рассмотреть, как в психической жизни проявляются две движущие силы — влечение к жизни и влечение к смерти — и как принуждение к повторению боли или дискомфорта может быть связано с попыткой восстановить первичный мазохизм, который по каким-то причинам был нарушен или не реализован.             И сейчас, находясь во второй жизни, я задумалась: а в чём Ното был не прав?             Иногда кажется, что мир просто издевается: кто-то сверху включил вечный цикл боли и наблюдает, как я снова делаю те же шаги, снова прыгаю в холодный омут мучений, чтобы прочувствовать, как ничтожна. Чтобы раз не могу просто отпустить и жить.             Статья говорила, что психика возвращается к страданию, будто к дому, чтобы хоть как-то удержать себя от полного распада. Наверное, поэтому всё повторяется. Даже здесь, где должно быть новое начало, боль приходит с жалостью и внутренним позывом освободить желудок. Приходит как старая добрая знакомая.             Не тело болит — память. Ох, чтобы я отдала за то чудо-устройство из людей в чёрных. Просто щёлк — вспышка — и ты вновь прежний.             В каждом взгляде, каждом прикосновении, даже в звуке собственного чужого импульса. Странно, как можно ненавидеть себя и одновременно искать хоть какой-то смысл в этом повторении. Может, это и есть то самое “влечение к смерти” — не желание умереть, а тихая тяга к покою, к исчезновению из всей этой игры.             Без форменное существо говорило, что у неё есть роль, предназначенная для меня. Но что, если эта роль — просто вечно падать и подниматься, проживая одно и то же? Вечно возвращаться туда, где всё закончилось?             Вдруг мои страдания в прошлой жизни — это тоже вмешательство кого-то извне, так ради потехи, чтобы подготовить к роли принцессы, которая, несмотря на ментальное здоровье, должна была всех примирить магией дружбы.             Как там пелось: Дружба — это чудо? Ну и бред, сценарист мультсериала явно был либо под психотропами, либо приложен к столу.             Я не верю в это, иначе не оказалась бы здесь. Ошибка: не того человека взяли на роль наставницы или миссии.             Два дня прошли слишком неспешно, ничего криминального, всё точно так же, что вновь затягивает узел самобичевания на шее, заставляя уже попрощаться с новой оболочкой.             Просто спонтанное решение, что ходило всегда тенью, привычная мысль; лишь ночью нашёлся момент для грешного решения: в те самые секунды, когда всё в золотой клетке затихает, можно услышать биение собственного сердца, а дыхание проходит по каждому углу ураганом громкости.             Нянечки, удостоверившись, что крепко сплю, тихо ушли покинули стены обителя.             Одеяло откинуто назад, ноги с кровати даже не свешены, ведь рост желает всего лучшего. Я открываю рот, вываливаю язык.                   Никакого изящества, как в том сне с белладонной, с театральным падением, как из фильмов.             Лишь маленькие детские указательный и средний пальцы, открытый рот почти разинутый на всю возможность ещё развивающего активного тела, кажется даже что-то клокнуло в челюсти, пока пальцы скользят чуть глубже по языку, заставляя дернуться мышцу крысиным хвостом.             Первые пару секунд ничего не происходит, лишь лёгкий дискомфорт и желание прекратить всё.             Только после появляется неприятное чувство под языком, будто нажала на чужую кнопку. Сжимается горло — резко, судорожно, и воздух застревает.             Паника приходит не сразу — сначала просто странно, будто вдох стал неправильным, после кашель приглушённый из-за собственного приставленного кулака скорее по иронии, чем из собственного желания.             Я пытаюсь вдохнуть ещё — не получается.             Мир как будто переворачивается, всё становится ближе, тяжелее, успеваю найти странную закономерность между тем падением с многоэтажки и тем сном с белладонной. Знакомое и по-своему пугающее сладостное чувство тяжести.             Грудь трясёт мелкой дрожью, глаза наполняются влагой, тело само дёргается, протестуя.             Кажется, ещё миг — и я рухну внутрь себя, в собственную пустоту.             В ушах гул — ровный, как морской прибой, хотя откуда мне его знать? Никогда же не была на море.             Пальцы, что до этого нажимали на язык, скользят по горлу; сейчас особенно ощущается, что тело чужое, язык отказывается слушаться.             Мир сжимается до одной мысли: только бы вдохнуть. Мысль дикая, не моя, единственное желание поскорее со всем покончить.             Потом — звук, как лопнувшая струна гитары или битая посуда, и тишина, вязкая, знакомая, долгожданная. Та самая, чарующая и кружащая весёлом танце шестнадцатилетний разум.             Между вдохом и выдохом, гаснет свет. Под утро будет найдено уже холодное тело, что не согреет даже так называемая магия.      

༺⚜༻

      И я вновь оказалась живой— очередной плевок судьбы.             Я не могу даже умереть нормально.             Иногда мне кажется, что я проживаю одну и ту же секунду, просто с разными декорациями и сценариями, где исход всегда один — мнимая смерть, о которой помню только я.             Вчера я вскрыла вены — проснулась с жжением в запястьях и липким потом на ладонях.             Позавчера — сорвалась с окна, и первое, что увидела после удара, был всё тот же балдахин и усталая улыбка Лилиан.             До этого — вода. Холодная, как стекло, и тот же воздух, что всё равно возвращается в лёгкие, будто издевается. И лишь ощущение холода, вгрызающегося в самые кости.      

Тридцать восемь раз.

      Тридцать восемь одинаковых концов с разными вступлениями, где главным актёром и режиссёром являюсь неповторимая и живая (к моему сожалению) — я.             Божество без лица играет в настольную игру, а я — просто фишка.             И каждый раз оно кидает кубик с одинаковым результатом.      

«Ещё раз».

      На сороковой раз — тот, что выполнялся скорее из примитивной механики и наивной надежды — при попытке вновь наесться белладонной, я оказалась в совершенно незнакомом месте.             Но присутствие Их ощущалось слишком отчётливо, будто мне дышали прямо в затылок, а их пальцы игрались моим сердцем.             Я стояла на воде — тёмной, вязкой, как нефть. Не сказочная гладь, а будто готовый поглотить меня мировой океан.             Ни неба, ни отражения — всё выжжено одним серым тоном. Воздух стоял неподвижно, пахло прелой землёй и железом. Под ногами вода дрожала, но не падала вниз, будто не смела.             И тогда — Оно.             Из тумана, из влажного гула, словно мир откашлялся и выплюнул то, что не должно существовать.             Фигура — живая тень, смазанная, будто само понятие формы устало держать себя в куче.             Лицо менялось: женщина, мужчина, ребёнок, моё собственное, то, что я уже начала забывать. Потом — пустота.             — Вот мы и снова встретились, — проговорило Оно, и слова легли на воду, как холодные камни. Ни упрёка, ни радости. — Всё повторяется, Мария. Ты умираешь — мы возвращаем. Ты сопротивляешься — мы ждём. Пора перестать играть. По человеческим годам ты давно сознательное существо, которое должно понимать своё положение.             Эмоций не было, тело казалось снова чужим, но сейчас существо не вызывало ни растерянности, ни желания всё списать на очередной сбой организма.             Его голос проникал внутрь ядом, отзываясь эхом в крови, а глаза не могли зацепить конкретный образ — лишь сменяющиеся маски, за которыми Оно пряталось.             Это ли есть Бог?             Глаза прищурились, на лице скользнула усталая усмешка:             — Не рады меня видеть? Как печально. А мне казалось, вам доставляло удовольствие наблюдать, как я бьюсь об стену, пытаясь избавиться от вашего “второго шанса”. Иными словами — дохну. Такое у вас, небесных, развлечение, да? Прискорбно.             Тишина.             Потом — тихий перелом, волны качнулись, застилая обзор. Казалось, Оно смеялось, ведь сама пустота исказилась в хохоте гроз.             — Ты забавна, — голос стал ласковым, почти материнским. От этого меня передёрнуло. — Всё ещё думаешь, что можешь нас задеть?             — Я не думаю, — спокойно ответила я. — Я знаю, что ты меня заебал. И какое из вас Божество, если вам нравится меня мучить?             Смех. Низкий, странный — не из груди, будто дождь смеялся тысячами голосов. Мир дрогнул, вода пошла волнами, но качнуло только меня.             — Предсказуемая. До тебя была ещё одна — такая же сломленная душа, что тоже старалась вырваться. В итоге изломала себя, выжив из ума, — проговорило существо. В его голосе не было злости, лишь нечто похожее на удовольствие. От последних слов холод прошёлся по спине.             — Так отпусти.             — Не могу. Долг ещё не выполнен, — равнодушно пожало Оно плечами. Мгновение — и Оно оказалось передо мной, аккуратно заправив прядь волос. — Защита Атанасии — твоя обязанность.             — Ничего я не обязана, — огрызнулась я, чувствуя вспышку раздражения, которую ветер тут же развеял. — Это выдуманный персонаж. Я не обязана быть вашей ручной сукой и играть роль наставницы для малолетки, которая и без меня прекрасно справится, она, в конце концов, попа...             — Нет.             Простой ответ, но словно удар в грудь. Даже дыхание отозвалось странным звоном.             — Нет? — переспросила я, чувствуя, как голос дрожит. — Это всё, что ты можешь сказать? “Нет”? У тебя же, кажется, вечность, а фантазии — ноль.             Существо чуть склонило голову.             — Ты называешь её выдуманной. Но кто решает, что выдумано, а что нет? Разве твоя боль — не плод выдумки? Разве этот разговор — не сон?             Я зарычала, сжала кулаки, хотя тело здесь не подчинялось.             — Не пытайся философствовать. Мой друг цитировал Камю, и я знаю, что ты просто издеваешься.             — Камю умер, — мягко заметило Божество. — А ты всё ещё здесь. Разве это не доказательство, что его путь был верен, а твой — сломан?             — Пошёл ты, — выдохнула я.             Оно приблизилось. Его голос стал тише шёпота — или говорил ли Оно вообще?             — Каждый раз, когда ты умираешь, ты думаешь, что это конец. Но конец — тоже роль, Мария. Просто тебе досталась роль без аплодисментов.             — Я не актриса.             — Ошибаешься. Ты — сцена.             Мир дрогнул, и я вдруг увидела — на миг — себя. Лежащую в десятках разных тел, позах, одеждах, мирах. Все я. Все мёртвые. Все с одинаковым выражением — облегчения и ужаса.             — Это твои попытки, — сказал голос. — Каждый раз ты выбираешь боль. Не потому что хочешь умереть, а потому что не умеешь жить без неё.             — Хватит! — зарычала я, бросаясь вперёд, но Оно ускользнуло сквозь пальцы.             Вода под ногами рванула вверх, обдав лицо холодом. Но тьма осталась неподвижной.             — Ты просишь отпустить, но не понимаешь, что сама держишь. Без своей боли ты ничто. Тебе некуда вернуться, потому что это “куда” — и есть ты.             Молчание. Только дыхание — рваное, надорванное.             — А если я всё равно попробую?             — Тогда сорвёшь счёт. Тогда узнаешь, что значит быть по ту сторону даже вечного повторения. — Оно улыбнулось, и на мгновение я поняла, что эта улыбка мне знакома. — Но тогда ты действительно умрёшь. Не здесь, не в теле. Внутри.             — И что, если это и есть свобода? — шепчу я, чувствуя, как губы дрожат.             Существо замерло. Потом тихо, с почти человеческой грустью произнесло:             — Тогда иди. Пока не поздно. Но помни — Атанасия всё ещё жива. А пока она дышит, ты будешь возвращаться. Вновь и вновь. Пока не выполнишь нужное.                   Мир снова пошёл волнами. Вода под ногами нагрелась, запах железа стал резче, пока с каждой секундой казалось вода становилась алой.             — Пусть, — ответила я, закрывая глаза. — Пусть я сгорю. Но не для твоей пьесы.             Безмолвие.             Потом — тихий смешок.             — Как же ты упряма. Как все, кого Мы когда-то называли людьми.