instant remedy

В тот день Томми не успел глаза продрать, а уже был сыт им по горло: с самого начала все пошло наперекосяк. Во-первых, в шкафу не нашлось ни одной чистой рубашки, и подростку пришлось проторчать в ванной добрых пятнадцать минут, сгорая от стыда и недовольства. Мама оттирала его от пятен, как маленького несмышленого котенка, что было, в общем, очень кстати, но все-таки потратило драгоценное время, необходимое на дорогу. Результат – опоздание. Неприятно занывшая в желудке тревога, стоило только влететь сломя голову в класс: тест по математике, о котором он благополучно забыл и, конечно, не готовился. - Томми, – Знакомый ясный голос, терпеливый, но грустный. – Подойди ко мне на минуту. Омега, навострив уши с тоскливым предчувствием, живо повернулся на пятках и послушно подбежал к столу своего любимого учителя, мистера Барна. - Не хочу тебя огорчать, Томми, но ничего не поделать, – Он развел руками и покачал головой. – Придется оставить тебя после уроков. Это уже третье опоздание за неделю, и ты знаешь правила. Взгляд из-под очков был прям и прост. Томми закатил глаза и шумно сдул кудрявую прядку, на том и успокоился. Этому учителю везло: любой другой бы не избегнул громкой, некрасивой сцены от капризного подростка, защищавшего свою свободу чуть не зубами и когтями, под стать кошачьим первобытным предкам. За окном играло жаркое лето. Созревающее тело звало его бегать, скакать и влюбляться, но с правилами, правда, спорить было трудно, и это приходилось признать. Туббо как раз приглашал его прогуляться, – пришлось отказать. Мало того, приставленный к Томми зануда не пустил несчастного омегу уйти до самой последней минуты его заключения, и шансы не опоздать на обратный поезд до дома, как он ни молил часы замереть, равнодушно стремились к нулю. Разлетались с гулким шорохом стайки попадавшихся на пути голубей. Солнечные лучи, пересыпанные темно-зеленой лиственной тенью, играли у него на плечах, в волосах. Подросток несся по проспекту, откинув голову и стуча кедами по мостовой. Высоко взмывали длинные белые бедра и коленки в пластырях, а вместе с ними – края короткой юбочки в складку. Томми круто завернул под арку, перемахнул турникет, ловко шлепнув проездным о панель, легкий, тонкий и стремительный. На станции царила суматоха, крепко пахло угольной тоннельной сыростью. Подоспевший поезд, грохоча, остановился и шумно вздохнул. Давка, топот, голоса, забитый до отказа вагон, – худенький юркий подросток втиснул себя через дверь по инерции бега и стал работать острыми локтями, пока не пробился на обратную сторону. Слева от него была светловолосая бета, справа – высокий альфа в строгом костюме. Он потеснился, давая дорогу омеге с ребенком, и вклинился в узкий зазор, отделявший его от Томми. Тот тотчас же воспользовался маленькой уловкой с черными стеклянными дверьми, чтобы найти его отражение взглядом, не пялясь в открытую. У альфы были пышные каштановые волосы, очки в стильной оправе, длинный плащ и темный костюм, как с модной картинки. Должно быть, держит офис в центре города, думалось Томми. Адвокат или банкир. Это давно вошло у омеги в привычку: сочинять всякие милые сказочки, романтические или детективные небылицы о пассажирах, которых он встречал по пути домой, давать своему прыткому воображению простор и волю. Разум приятно блуждал, от несущейся тьмы за стеклом исходил спасительный холод. Томми так увлекся своей сладкой маленькой выдумкой, что чуть не подскочил от неожиданности, когда высокий незнакомец плотно прильнул к его спинке. Переполненный поезд трясло, народ на станциях не убывал, а только словно бы множился, – так что это не показалось омеге ни жутким, ни странным. Совсем наоборот: нечаянная, ничего не значившая близость питала изобретательность подростковой фантазии, а от сильного мужского запаха чуть только слюнки не текли. Томми наклонил к стеклу горячий лоб, частью даже надеясь уже, что до дома он никогда не доедет. Так он мечтал, качаясь с пятки на носок в такт гремевшего по рельсам вагона. Вдруг что-то изменилось, показалось ему неудобно как-то и смутно томительно: затвердело, выпукло уперлось ему в поясницу – прямо там, где тело Томми тесно прилегало к паху альфы. - А?.. – Рассеянно выдохнул он, но не успел ни досказать, ни обернуться: пальцы, длинные, вкрадчиво-тонкие пальцы безо всякого предупреждения вошли в его приоткрывшийся рот. - Тише, киска. – Горячий уговорчивый шепот в самое ухо, моментально разобравший Томми до мурашек. – Ты только стой смирно и не делай лишнего шуму. – Подросток жалостливо заскулил, трепеща потяжелевшими веками, стоило руке незнакомца погладить его грудь сверху вниз, забираясь пальцами между пуговок школьной рубашки. – Как тебя зовут, мой хороший? Тут он, не стесняясь, крепко сжал одну плоскую грудку, другую, тиская их нетерпеливо и жадно, как будто мечтал об этом очень, очень давно. Томми едва удержался от тоненького похотливого вскрика, когда пальцы альфы, отыскав его сосок, принялись играть с вмиг отвердевшей бусинкой. - Т-Томми… - Пробормотал подросток, елозя мокрым языком вокруг ласкавших его рот пальцев. - Какое чудное имя! – Отвечал незнакомец, удовлетворенно и низко урча. – Чудное имя для чудного омеги… И Томми, млея от похвалы, такой обжигающе сладкой, глубоко прогнулся в спине, ища прикосновений этого чужого взрослого мужчины, потираясь ладной задницей об его член. Молодой ненасытный инстинкт играл в голове, как махом опрокинутый стакан чего-нибудь крепкого. Ощущения были щекотливые, острые, точно в тех лихорадочных снах, где видишь себя голым среди бела дня в толпе прохожих, одноклассников, соседей и учителей. Осознание того, где он находился и чем занимался, ни на секунду не покидало подростка; так и получалось, что он давал себя лапать, как последняя шлюха, и боязливо озирался вокруг, как стыдливая школьница. - Я Вилбур. – Шепнул, между тем, уже-не-незнакомец-Вилбур и скользнул ладонью по его бедру, по тому месту, где тугая резинка чулка граничила с задравшейся юбкой. Томми, сколько ни вертел головой, никак не мог поймать ни осуждающих, ни завистливых взглядов: все уткнулись кто куда, в телефоны, газеты и окна, точно сговорились их игнорировать. Объятия Вила, его томный, не перестававший петь над ухом шепот постепенно начали не только заводить, но и странно успокаивать подростка; этот трудный, своенравный, до прекрасной крайности избалованный ребенок очень любил делать всё, что нельзя. Томми хоронился по привычке и, наученный опытом, всё ожидал вот-вот поимки, ругани, наказания, – а этот сильный альфа просто брал и гладил его на виду у всех каким-то изящным, нарочито замедленным движением, точно показывал, как это все на самом деле легко. - У тебя такая славная нежная кожа. – Бормотал он, целуя его за ухом и запустив ему под юбку руки; секунда, – и оттянутая в пальцах резинка врезалась омеге в ляжку, оставляя след на ее сдобной белизне. – Ах, бедолага! Думаешь, синяк останется? – Воскликнул он деланно обеспокоенным тоном, вторя стону Томми, и прибавил тихо и серьезно: – Надеюсь, что да. Подросток еще зажимался, еще пробовал противиться напору Вилбура слабеющей рукой, когда тот потянул его трусики вниз, оголяя торчащий под юбкою член. Альфа только низко рассмеялся, щекоча дыханием краснеющую тонкую шею. - Я наблюдал за тобой. – Томми слышал, кожей чувствовал его лукавую улыбку. – Всегда садишься в этот поезд, и всегда такой милый. Сладкий. Очаровательный. Он задыхался, сгорал от смущения. Никто никогда не называл его милым. Томми вечно возвышался среди своих миниатюрных аккуратных друзей, угловатый, долговязый, самый высокий омега из класса, – тем слаще было слушать комплименты от такого властного, статного, видного альфы. Подростковая радость, стыд и восторг пахли пломбиром, лимоном и мускусом, наполняли воздух так, что тяжело становилось дышать. - О, тебе нравится? – Вил усмехнулся. – Нравится быть моим милым омегой? Моей киской, крошкой, самой аппетитной сладостью, так бы и съел? Он, тараторя ласки наугад, гипнотизируя голосом, принялся сжимать головку Томми меж пальцев, выводить круги у приоткрытого конца. Омега, скуля и ломаясь, стал цепляться руками за альфу, хоть и неудобно было. Его метания не могли заглушить механического воя езды, но поезд прибывал на станцию, и в наступавшем робком, недоумелом молчании Вилбур шептал: - Тише, Томми. Ты же не хочешь, чтобы все узнали, чем мы тут с тобой занимаемся, так? – Пауза. – То есть может и хочешь, конечно. Не правда ли, омега? Пусть все знают, что ты моя ненасытная течная прелесть, моя маленькая шлюшка, да? - Н-Нет… - Пробормотал он в мешавшиеся пальцы; слюна, скатившись, засверкала у него на подбородке, на нижней губе. - Что-то не верится! – Поддразнил альфа с уютным веселым смешком, потом освободил наконец его рот. Омега шумно сглотнул да так и остался стоять с бессмысленно отвисшей челюстью, точно уже готовился забрать за щечку что-нибудь еще, что ни предложат. Мокрая рука скользнула между их разгоряченных тел, вжикнула молнией брюк, и Томми сладко содрогнулся весь, почуяв, как член Вила прислонился к самому подъему его небольшой подтянутой задницы. Длинный, крепкий, аппетитно тяжелый: его размер и жар замечательно ощущались и через ткань. Впрочем, альфа, не медля, высоко задрал мешавшую юбку, впился свободной рукой в его зад совершенно по-свойски. - Вот хорошо. – Проговорил он с быстро исказившей лицо нахальной усмешкой. Ему мало и всё мало становилось просто тискать Томми, просто раздевать и сладко мучить его на виду у всех. Вместо этого хотелось вонзить в зефирную кожу раззудевшиеся в предчувствии метки клыки, оттаскать податливого, легкого омегу зубами за шкирку. Воли Вилбура хватало для того, чтобы заткнуть инстинкту пасть, удержать себя за узды; Томми же и думать об этом забыл и нисколько не скрывал своих растущих желаний. Даже пара болезненно крепких шлепков завела и без того возбужденного омегу до слез, и вот он уже сам раздвинул ноги шире, сам спустил белье до колен, как раз достаточно, чтобы принять в себя Вила. - Пожалуйста, - На хлопковых сереньких шортиках темнело пятно обильно сочившийся смазки. – Пожалуйста, Вилбур. И Вилбур улыбался, покоряясь просьбам этого прелестного ребенка, что пленял его воображение и зажигал его кровь. Он медленно подался бедрами навстречу его бесстыдно оттопыренной заднице и, придержав себя, провел головкой по влажно блеснувшему входу, жадно сжимавшемуся вокруг пустоты и умолявшему себя заполнить. Томми, ахнув, вскинул руки, прижимаясь к запотевшему стеклу и бессильно дрожа. Вил почти входил в него, почти брал, как своего партнера, совсем по-настоящему: терся крупным, грубо рдевшим концом об упруго подававшуюся дырку, и ускользал, и толкался вперед, между сладко сдвинутых омежьих бедер. Странное, вязкое, обтекающее чувство, – теплая вельветовая кожица члена на его горячей промежности, нежная уязвимость их тел и разящая резкость всех движений Вилбура. На нырке член задевал чувствительную, подобравшуюся от желания мошонку – Томми выл от удовольствия, и альфа больше не пытался утихомирить его. Он сам грезил, волхвовал, уставясь неотрывно на то место, где увитый венами ствол въезжал в бархатную, узкую, полную густого запаха ложбинку, и умещался там так хорошо, ровно как был сделан по мерке. Подросток, крутя задом, то и дело пытался на член Вила насадиться, но тот был неумолим: вдоволь лакомился шеей омеги, прижимаясь к ней большим раскрытым ртом, – насыщал давно назревший голод и никому бы, точно, не позволил себе помешать. - Господи, - Хрипел он потемневшим, не своим каким-то голосом. – Какой ты влажный… - Пожалуйста, - Ныл Томми на одной заевшей ноте, как истовое, утоляющее душу заклинание. – Пожа-ах!-луйста… Сласть момента опьяняла его. Дрожащий холод окатил все его тело, когда альфа наконец раздвинул ему ножки шире, подтянул к себе отставленный зад, явно наслаждаясь его видом, – это чувствовалось. Омеге самому нравилось, о, головокружительно нравилось быть перед Вилбуром таким: раскрытым, обнаженным и отчаянно нуждающимся в нем. Это было, словно альфа овладевал им на лоне родной, первозданной, такой же девственно невинной, как он сам, природы, а вовсе не в душном многолюдном вагоне; словно выследил, загнал, повалил в высокой траве и наслаждался законной наградой, пировал прямо под носом у завистливых соперников. Вил, точно прочитав его мысли, спросил: - Это твой первый раз, ангел мой? Я сейчас трахну эту сладкую дырку впервые? Хорошенечко оттрахаю тебя, как никто, никогда? Слова его были как быстрые, страстные, трепетные поцелуи. Томми поспешно кивнул, любуясь отражением довольной, полной бесовской веселости улыбки, заигравшей на губах его альфы. - Господи, ты прелесть. – Прорычал он, взяв себя за основание, и провел вокруг сочившегося смазкой входа: пропустил меж ними новый, тряхнувший обоих разряд. - Пожалуйста, Вилбур, - Умолял Томми сквозь сжатые зубы. – Кончи в меня. У меня ни с кем ничего не было, но я, я так хочу, очень сильно. Пожалуйста, моя дырка… - Он не успел досказать, задохнувшись в упоенном стоне: в этот миг Вил наконец-то въехал в него самым кончиком, раскрывая судорожно сжавшийся вход широко, – Томми это каждым нервным окончанием почувствовал. – О, боже! – Воскликнул он в полный, надломившийся голос; короткие ноготки заскребли по стеклу. - Хорошо, - Промолвил Вил с мурлычущим вздохом. – Очень хорошо. Он поддал бедрами вперед, втягиваясь в сладострастный плен понемногу, ощущая крепкое биение омежьего пульса, его внутренний жар. Томми тяжело и часто дышал через рот, превозмогая жгучую боль, и все-таки не мог не выгибаться навстречу почти бессознательно: маленькие, трогательно неуклюжие движения его милой захватанной задницы заводили альфу только пуще. Большой и толстый член раскрывал его все шире, погружался все глубже, и вместе с болью, как-то параллельно ей, вливалось в молодую подростковую душу буйное, томительное и невозможно радостное предвкушение. Вилбур больше не тратил времени зря и подавался вперед грубовато довольно, еще и еще. Молодое, гибкое, как ивовый стан, тело, сжималось вокруг него жарко и плотно, упрямилось, но лишь слегка, – альфе ничего не стоило взять девственность Томми, преодолев это секундное сопротивление одним особенно мощным толчком. Слезы слитого с болью восторга брызнули из широко раскрытых аквамариновых глаз, с губ сорвался очаровательный мяучущий стон. Член Вила втиснулся в него до конца, поерзал там, внутри, и альфа двинул бедрами, прокатил омегу на себе один раз, другой. Разраставшаяся в животе теплота отупляла, ножки у него подгибались, било в виски: Томми чувствовал, как твердая головка раздвигала в нем тугие трепетные стенки рывками, и эйфория наполняла опустевший ум. Взятый Вилбуром разгон соединялся с толчками гремевшего по рельсам вагона, и этот сонный ритм блаженно укачивал Томми, проникал его всего. Неудобно было, страшно казалось оступиться, выпустить из себя ненароком быстро ходивший в его узкой дырке член, и подросток прижимался голой грудью к стеклу, распластавшись. Запотевшая студеная поверхность холодила соски, альфа одобрительно рычал, меняя угол и врезаясь в своего омегу еще глубже с непристойным мокрым хлопком. Поезд выезжал из тоннеля, и вагон раскалывался на янтарный свет и смуглую тень одним махом. Если бы какой-нибудь прохожий поднял взгляд на арку железнодорожного моста, то увидел бы, к своему шоку, весь этот развратный обнаженный беспорядок, выставленный напоказ, как в витрине. Томми не думал об этом. Он смотрел в отражение собственных глаз, на дикий, уже как бы граничивший с слабоумием кайф, плескавшийся в них. Клыки Вила нежно мяли его шею, шаловливо задевали железу под тонкой кожей, – Томми с готовностью наклонял потяжелевшую от предчувствия голову, приглашая хорошенько его искусать. - Ты очень сладкий, Томми, но я не стану метить тебя. – Разочарование в стоне омеги прозвучало пронзительно, но изумление в голосе Вила тоже было совершенно искреннее, согретое неподдельной заботой. – Я бы с удовольствием тебя укусил, моя прелесть, но хочу это сделать как следует. Ты заслуживаешь больше, чем быть помеченным в какой-то грязной электричке. - Вилби, пожалуйста, – Мяукал он уже без всякого соображения. – Мне нужно больше, больше!.. Но альфа вдруг совсем оставил его ненасытный зад, выйдя сам и убрав с его бедер ладони. Тогда Томми откровенно завизжал капризное «нет!», не стесняясь уймы любопытных взглядов, что моментально вперились в них. Теперь те немногие попутчики, кто еще не успел разобрать, что к чему, по плотному пряному запаху, вынуждены были считаться со всем, что они тут устроили, хотелось им того или нет. - Ну, тише, маленький, – Альфа успокоительно зашептал ему в ухо, повернув подростка лицом, безвольного, неловко переступавшего на шатких, как у новорожденного олененка, ногах. – Такой маленький и уже такой жадный. Так будет лучше, еще лучше, поверь мне. Поверь своему альфе. Томми бешено затряс пустой головой: - Я верю тебе! Верю тебе, альфа-ах! – Только и успел он прокричать, прежде чем проворная рука поддела его под бедро; член вошел в уже довольно сносно разработанную дырку с такою силой и быстротой, что чуть звезды из глаз не посыпались. - Да! – Воскликнул Томми, зверея от удовольствия, и вцепился Вилбуру в плечи. Тот подхватил омегу под бедра и легко встряхнул его на твердом стволе, поднимая над полом: худенькие ноги, обвив бока альфы, сладостно дрогнули. Вилбур навалился, приложив подростка о зазвеневшую с натуги металлическую дверь, и стал трахать жадно, неустанно, точно насквозь его продырявить хотел. - Ах! Ах! Ах! – Вопил омега на одной визгливой ноте, и глубокие, с дикими, все нарастающими перекатами толчки выбивали из его тощей грудки дыхание. Его бессмысленно блуждавший, невидящий взгляд наткнулся на какого-то молоденького альфу с красноречиво вздыбленной ширинкой, таращившего на них с Вилбуром налитые желанием и голодом глаза. Вил, проследив за ним, мотнул головой и оскалился так, что соперник моментально оробел и попятился. - Моё, - Глухо прорычал он, схватив омегу за тонкую шею. – Мой партнер. Мой. - Твой, - Ахнул Томми, вторя ему с упоенной, зачарованной радостью. – Твой, альфа! Он был так ненасытен, так нетерпелив; он, казалось, вовсе не заботился о том, было ли омеге удобно седлать его член на весу. От прежней ласки, от осторожной и предупредительной нежности не осталось и следа в его движениях, прикосновениях, голосе. Томми, торжествуя, скорее чувствовал, чем понимал, что это он был, он, его омежий запах и сладкая мокрая щель, что привели этого строгого, собранного, важного альфу в такое одичавшее, полубезумное от страсти состояние. Бедрышки подростка энергично поддавали навстречу анималистическим наскокам Вила, поспевая за ним с инстинктивной проворностью. Бешеный этот ритм нисколько не мешал омеге чувствовать всё: каждый изгиб и взбухшую венку, каждую желанную подробность горячего, толстого члена, облитого скользким блеском их смазки. Зад Томми взмывал – Вилбур почти совсем выходил из него, а затем насаживал на себя так, словно подросток был игрушечный. Тогда тот, трясясь, извиваясь, блаженно подкатив глаза, кричал: - Ах! Ах, Вилбур, прошу! Кончи в меня, черт, мне нужно, мне так нужно!.. И кончал с криком сам, сжав загнанный по яйца ствол хорошо, очень плотно. Так казалось, что Вил еще больше, когда омежье нутро облегало его целиком, как бабочкин кокон; липкие раскаленные стенки смыкались на нем в сладких оргазмических спазмах. Смазка сочилась, стекала ручьем, и большое мокрое пятно расплывалось на Виловых брюках. Альфа, рыча, скаля белые, прямые, как у гончей, зубы, улыбнулся ему сверху вниз с самодовольством и похотью. Когда он говорил, напевно и ласково, двигались у него только челюсти, губы оставались странно неподвижны, как у мертвеца. - Сейчас, малыш, сейчас. Кончу в тебя горячо и сладко. Полный маленький живот моих котят... Но голос у него ломался, – сухой щелкающий звук где-то в глубине его глотки, – бедра замирали, и горячая густая сперма наполняла Томми доверху. Омега, расслабляясь с счастливым воркующим стоном, мелко трепетал ресницами и улыбался, чувствуя в себе это тягучее, всё возраставшее тепло. Вилбур, тяжело дыша, прислонился головой к мило встрепанным, потемневшим от влаги золотистым кудрям. - Такой хороший. Такой славный, - Вздохнул он в какой-то мечтательной неге и поцеловал румяную щечку. - Чудо, а не омега. Как же в тебе хорошо. - Он легко поерзал внутри Томми, не выходя и не меняя позы. Так они замерли на какое-то время, с молчаливыми улыбками и влюбленными взглядами. Теперь, когда подросток мог рассмотреть своего альфу лицом к лицу, не украдкой, без спешки, выражение его казалось нежнее, моложе, чем можно было ожидать, судя по низкому властному голосу, по силе и уверенности всех движений. В глубоких, умных, затуманенных желанием глазах горела только страстная, горячая преданность; смотрели они, точно гладили Томми лицо, точно искали ответа на что-то, – омега не знал, а только надеялся, что Вил найдет в нем то, чего ищет. Они так увлеклись своими милыми гляделками, что чуть не позабыли: Вил по-прежнему зажимал омегу в переполненном поезде, не вынимая члена из его задницы. Идиллию нарушил механический звонок и голос, объявивший название приближавшейся станции. Подросток крупно дернулся в объятиях Вила в приступе внезапно подступившей паники. - Вилбур, - Выпалил он, комкая в кулачках его плащ. – Сейчас моя остановка! Альфа, хотя заметно поник, но все же услужливо вышел, – перламутровая сперма так и покатилась по бедрам подростка, – и спустил свою легонькую ношу с рук. Томми ловко спрыгнул на пол, упруго пружиня, и завозился со своею юбкой, трусиками и рубашкой, рассеянно пытаясь привести себя в божеский вид. Толку от этого было немного, конечно: все, кто угодил с ними в один вагон, только что наблюдали их шоу. Лицо у Томми блестело от их с Вилом слюны, на чулках красовались две длинные полосы от постепенно вытекавшей из подростка спермы. В воздухе стоял тяжелый запах секса, от него самого так и несло довольством и похотью. Трудно было что-либо скрыть, да и не очень хотелось. Вилбур вынул из переднего кармана пиджака позолоченный «Паркер» и написал что-то на руке у омеги. - Вот. – Сказал он, поцеловав ему напоследок запястье. – Пусть твои родители наберут этот номер, как доберешься домой. Я сделаю им одно предложение для тебя, очень хорошее. Томми улыбнулся ему широко, как обрадованный чьей-то несказанной щедростью ребенок, и Вил заулыбался в ответ. Он наклонился, придержав подростка за плечо, и поцеловал его так нежно, как никогда перед тем: тихо скользнул языком меж приоткрытых полных губ и легко провел по кромке жемчужных зубов, так что его юный партнер содрогнулся от сладких щекотных мурашек. Это было, словно Вилбур знал его всего теперь и владел им всем, без остатка. Когда альфа разорвал поцелуй, борясь секунду с острым желанием его углубить, то рот Томми показался на вкус, как рот Вила, и губы у них отливали глянцевым блеском. Длинные тени от глаз и от носа легли на довольную ухмылку Вилбура: - Да скажи, чтобы поторопились, моя прелесть. *** Стоило Томми ступить на порог, – мятая рубашка, растрепанные волосы, измазанные в сперме чулки, – его родители сейчас же вскочили с дивана в гостиной. - Том! Мама, устремясь к омеге, оглядела сына с хлопотливым беспокойством, – тот только улыбнулся, гордо протянув ей руку с нацарапанным номером. - Он сказал, чтобы вы ему позвонили. Он сказал, что предложит вам кое-что для меня. – Повторил он, как слова чудесной, непонятной, но наизусть затверженной песни. Отец отвечал ему изумленной улыбкой, мать тотчас кинулась за мобильником. - А имя-то у «него» есть? Томми, сияя, блаженно вздохнул: - Вилбур. Она мигом постелила Томми полотенце, – «уверена, он замечательный альфа, но мой диван тут совсем ни при чем», – и крепко сжала его руки в своих. Омега, примостившись с краю, глаз не мог оторвать от отца, что набрал заветный номер и ждал ответ другого альфы. - Да, это папа Томми. – Произнес он наконец, и подросток чуть не подскочил от радости; мистер Саймонс, глянув на него, тепло улыбнулся. – Да, да, думаю, это нам прекрасно подходит. Хотите заехать за ним в субботу? Отлично, никаких проблем. Да, да. Будем ждать. О, это будет потрясающе. Вилбур чудный, сильный альфа, из таких, которые получают все, что хотят, тогда, когда захотят. Это сразу стало очевидно: весь вагон трусливо замер и не проронил ни слова, пока его, Томми, абсолютно бесстыдно оттрахали, не считаясь ни с какими правилами. Счастье играло у него в животе, на щеках, щекоткой пробегало по спине и ногам. Мысль о том, что такой альфа, как Вил, хотел себе такого омегу, как Томми, цвела в нем, точно теплый сказочный рай. Всё происходило так быстро: с утра он еще парился о заваленном тесте по математике и о том, хватит ли ему чистых юбок до следующей стирки. Теперь он, замечтавшись, представлял, как Вил станет ухаживать за ним, когда Томми понесет их котят, гладил плоский, пока еще плоский живот. Всё менялось для него так быстро, до неузнаваемости, – но Томми просто не мог перестать улыбаться, и мама, ласково смеясь, качала головой. В тот день был лучший день его жизни.