Сразу?

— Сразу пороть или сначала ругать? — спрашивает Марк. Упрощённой версией — «пороть или ругать» — он уже почти не пользуется: Ян в своих проступках не мелочится. И ладно, отец вон вообще никогда выбора не давал. — Сразу, — говорит Ян. Если сразу, попадёт сильнее, но слушать длинную лекцию, чтобы потом всё равно лечь под ремень, Ян никак не успевает. Нужно ещё забрать у Дылды гитару, выкупить билеты и зайти за Белкой. — Сразу так сразу, — вздыхает Марк и встаёт, тянется через столик к полке над телевизором, где хранятся у них разные старые детали от радиоприёмника, пуговицы в бакелитовой шкатулке, фонендоскоп, широкий отцовский ремень, тонкий ремешок от маминой сумки и сложенный вчетверо провод, перемотанный чёрной изолентой. Ян надеется на отцовский ремень, но, будучи реалистом, ожидает маминого. Марк достаёт перемотанный изолентой провод. Ян хочет возмутиться, но заставляет себя молчать. Спорить некогда, да и бесполезно. Закончится всё так или иначе поркой, но лучше не присовокуплять к ней опоздание. — Становись, — говорит Марк. Он будто специально хочет вывести Яна из себя, но Ян не поддаётся. Ну и что, что на четвереньках больнее? Не унизительнее всё равно, потому что так и так надо заголяться, но это же Марк, перед ним можно. Ян опускается на колени и подлезает под диван, выставив наружу зад. Ноги упираются в столик, рама дивана давит на поясницу. Ещё один скачок роста — и Марку придётся придумать что-то другое. Ян знает, что часть с залезанием под диван — это как раз не попытка унизить, а необходимость: в крошечной комнатушке ни ремнём, ни проводом особо не размашешься, единственный способ как-то совместить Янову задницу, руку Марка и орудие наказания и при этом ничего не сломать — это почти полностью затолкать Яна под диван. — Ну ты и вымахал, — говорит Марк. Он переступает через Яна, едва не потеряв равновесие, чертыхается, задев висящую под потолком стирку, но наконец умащивается на диване. Яна немножко греет осознание того, что Марку сейчас тоже жутко неудобно. Под диваном разлито что-то липкое и перекатываются комья пыли. — И штаны сразу, — через силу просит Ян. Сразу по голому нестерпимо больно, но Марк это знает и может скостить за храбрость пару десятков. Ян считает, что сделка выгодная. — Сразу так сразу, — бормочет Марк, и Ян чувствует, как покрывается мурашками оголённый зад. Вообще-то Марк отличный старший брат, любящий и ответственный. Он всё бросил и примчался, чтобы взять Яна под своё крыло, когда родители погибли. Он помогает Яну с уроками, заступается перед учителями и перед соседями, ходит по всяким поликлиникам за справками и не жалуется, не попрекает, не жалеет о жизни, которую бросил ради этого сомнительного удовольствия. Всё это Ян старается помнить, пока двойная петля нахлёстывает его зад, заставляя уползать всё глубже под диван, утыкаться лбом в плинтус у стены и выть в кулак. Если помнить, получается не ненавидеть. А ненавидеть Марка действительно не за что. Не он же полез в киоск, чтобы покрасоваться перед Белкой, не он попался, не он пытался неуклюже отбрехаться! Под конец Ян уже не стоит на четвереньках, а барахтается на животе, бестолково суча ногами, но почему-то не задевая столик. Вообще-то это нарушает болезненность позы, но Марк ни слова не говорит, добросовестно стегает дальше, по мере уползания Яна под диван уделяя больше внимания бёдрам. — Хватит? — спрашивает он, притормозив. Ян не торопится с ответом, дышит, прислушивается к себе. У него никогда не получается считать удары, но он знает, что Марк считает. Ощущения от порки всегда разные, стандартная сотка может пролететь незаметно, а может стать нестерпимой ещё на первой двадцатке, если эмоциями кроет. Марк это знает и всегда спрашивает, чтобы не переборщить. — Сколько уже было? — спрашивает Ян. — Хватит или нет? Ян снова прислушивается к себе. Ниже поясницы всё смешалось: то ли пульсирует, то ли одеревенело, жгучей боли нет, есть тугая и глубокая, терпимая. Ян осторожно щупает, кое-как выпростав назад руку. Ребристо всё, будто стиральная доска. Ну ведь хватит же? В глубине души Ян понимает, что вполне вытерпит ещё, раз уже вытерпел столько. И ещё он понимает, что сам выпросил порку пожёстче, отказавшись от разговора. И потом он пойдёт с Белкой на концерт, и Марку врать нельзя, это нехорошо… — Ещё, — шепчет Ян. — Осталось двадцать восемь, вытерпишь? — Угу. Ян даже выползает немножко из-под дивана, больно стукнувшись ногой о столик — вот он где, оказывается! — и прогибается. Рубцы протестующе ноют уже от этого движения. Ян сожалеет о своём решении, но молчит. Марк порет до самого конца по всей строгости, попадая кончиками петелек по складке над бёдрами. Ян мычит и кусает запястье. — Чтоб больше такого не было, — говорит наконец Марк и встаёт. Ян еле-еле выпутывается из-под дивана, хотя ему больше всего на свете хочется просто лежать. Но лежать некогда. Порка позади, теперь нужно жить. Забрать гитару, выкупить билеты, зайти за Белкой. Ян с трудом натягивает штаны, неуклюже тянется через столик к Марку, потому что даже несмотря на порку любит его и хочет, чтобы Марк об этом знал. Марк знает. Треплет по затылку, обнимает. Ян тычется лицом в его рубашку и обещает: — Я больше не буду. И отстраняется, и перелезает через столик к двери, потому что нужно ещё умыться, а потом — гитара, билеты, Белка. — Ты куда это? — спрашивает Марк. Сердце Яна камнем ухает вниз. Он бормочет, что только погуляет немножко с друзьями и что Марк ещё неделю назад разрешил, но сам уже всё понимает. И Марк его обрывает, подтвердив опасения: — Никуда ты не пойдёшь, Емельян. Хватит с тебя этой дурной компании. Ян пытается помнить про хорошее, чтобы не ненавидеть. Не получается.