Хей, ты!

      Так и просидев за бессмысленным, но чертовски занимательным наблюдением пылающего и искрящегося рыжего заката на белом и обманчивом песке, когда даже дракон вернулся в прежний облик и улетел восвояси, Бакуго пытался лишь понять одну вещь: Что, блять, вообще произошло?       «То есть, я, ведомый каким-то бесами этого места собственноручно взял и подошёл, нет, подбежал к трёхметровой громаде, которой и без каких-либо защитных механизмов было легко меня угандошить?» – собственная, очередная нелепость резала острым, блестящим в аристократическом серебре ножом по хрупкой, как богемское стекло гордости и выставочно высокой самооценке.       Он уже давно был в своей не очень-то и роскошной обители, такой весь из себя задумчивый, с самодельной, наспех сделанной из какой-то хуёвины свечкой, под покровом дурацкой, зловещей ночи, когда ветра задувают в окно, каждый раз загасая свечку, когда вылезает вся хищная нечисть, которая укрывалась от палящего до ожогов солнца.       Бакуго мотает головой, смахивая вязкую негу сонливости, витающую в воздухе, как дым сигарет, со всем аристократическим изяществом и манерами садится ровно, а не горбится, как любит делать обычно и делает раздражающую и надоевшую ему дыхательную разминку, но тем не менее, он снова в состоянии заново собраться с жуткими, либо с метающимися и неуловимыми в голове мыслями.       Противное до чёрной жути(так и назову это море, Чёрная жуть, — думает Бакуго) и рвоты своими лазурными водами море приятно успокаивает нервную систему. Пенистые, быстро бегущие волны из выломанного Кацуки отверстия в "стене" тихо перешёптываются, плескаясь под ночным лёгким бризом, отходя и подбегая к берегу, отдавая ему всякие ракушки, над которыми природа так заморочилась.       Он на самом деле вообще не хочет ни думать, ни размышлять о том, что завтра, а что сегодня. А уж писать – это будет мазохизм в чистом и прозрачном, как сама душа Бакуго бокале из под вина. Сегодня он был слишком странным и отдалённым от этого огромного и разнообразного мира. Поэтому, чтобы не сойти с ума, он предпочтёт лечь спать прямо сейчас.       Но на буйной и только и желающей захватывающих и выхватывающих приключений и потрясающих открытий душе спокойней, чем обычно, размыто и сонно думает Бакуго, часто и очень медленно моргая из-за накатившей, навалившейся на него серой глыбой усталости сегодняшнего дня.       Бакуго смотрит в сторону – разворошённый им же деревянный ящик с аптечкой, где половину лекарств Бакуго вычистил в первые две недели и с грязным бельём, фу. Парень в аккурат задвигает маленький ящик обратно под низкий письменный стол, с характерным кряхтением и глухим стуком. Дыру в стене перекрывает липкими листьями и выдавливает из вяленого мяса на верёвке икру ядовитой рыбы, которая не засохла после стольких недель. Расслабляет, знаете? Хотя Кацуки чувствует, что скоро сойдёт с ума       Светловолосая голова начинает побаливать из-за яркого света, поэтому он дует на свечку, и та в мгновение ока потухает, давая местному мраку и покою пробежаться и даже остаться в доме Кацуки. Откладывая тщательный, кропотливый и крадущий все жизненные силы анализ дня и умные умозаключения на завтра, он растягивается на пушистом ковре, служащим кроватью и медленно, с заминкой зевая, засыпает.

-

      И всё же, если этот легендарный, неподдающийся кислоте Чёрной жути, всемогущий и высококлассный корабль от его любимой школы Серекуты за ним не приплывает уже несколько весьма острых и печальных недель – это не значит, что он должен просто сидеть и наслаждаться своей жизнью подростка, частично пытаясь выжить.       С этой изнывающий и бьющей по нервным окончаниям электрическим стулом мыслью Кацуки стал охотиться дальше, заходя в глубины леса, чьи почвы разнились от километра к километру. Ужасные, омерзительные топкие адины, какие-то фиолетовые пустыни с дымом вместо неба и с желтыми растениями, ниоткуда взявшиеся горные хребты, режущие скользкие от слякоти недавнего дождя ноги...       «Что за идиотские природные комплексы выдумала эта природа.» — остервенело думал Бакуго, обтирая босые обгоревшие от кислоты ноги об радужный вьюнок, которому понятие физика, и отсутствие ветра не мешало медленно, будто в танце покачиваться из стороны в сторону, меняя цвет от красного к оранжевому.       Над светлой головой странствующие и местные птицы всех размеров издавали непонятные звуки, похожие на кваканье лягушек, когда тем надо спариваться. Весна, все дела, но что-то рановато они начали. А ещё их расцветка. Как шипастые лианы, их перья поблёскивали и даже светились. А вкупе с тем, что их голубые пронзительные и убивающие наповал глаза расположены не по бокам – это тот ещё ужастик.       Мимо кто-то быстро проползает, шелестя всякой ядовитой и незнакомой гадостью, типа змеиной травы, кто-то наконец-то ощутил себя альфа–самцом, достигнув определенного возраста и теперь ищет пару, щёлкая разномастными клювами и имея вырвиглазную расцветку. Кто-то уже мучительно долго рожает потомство, истошно крича и взывая к самому дьяволу.        А кто-то начал охотиться на Бакуго Кацуки.       Это тот самый оборотень. Тот самый красавец, с бежевыми, витыми и уходящими назад в животной форме рогами, с внушительными размерами мускулистого в человеческом обличии тела, и с самым добрым и щедром в мире сердцем, о котором Бакуго не задумывается. Ему уже нужна подростковая жизнь, а не игра на выживание, но признавая это, он чувствует себя слишком слабым пидрилой.       А касаемо дракона, ему правда был любопытен Бакуго. Он для него, как дракона, действительно сильный и мужественный, раз имея одну форму, и то, человеческую, гуляет здесь и что-то резво черкает ручкой. Его строгий взгляд, сочетаясь с вполне приличной и дррогой одеждой был утончённый и до дрожи в коленях возбуждающий. Только вот, искры строгости и некой педантичности иссякли, а дорогущий, по всем "законам моды", или как там костюм был искалечен природой этого острова. Часть штанин – кислота, бо́льшая часть рукавов – ободрана, в истеричной попытке выпутаться из шипастых лиан в первый день приезда. А ботинки... Дракон не помнит, но вроде как, Бакуго ругался, смотря ноги, и говорил: Ох уж эти питоны толстотрубные, бляди эдакие, посланники демона. — Он тогда и сейчас ужасно восхищён и напуган им одновременно.       Бакуго резко оборачивается, ощущая вполне человеческий взгляд на своей мощной спине, но видит лишь осыпающиеся листья непонятных кустарников, откуда совершил свой неожиданный побег идиот–дракон.       Алая кровь гулко и раздражающе стучит где-то в висках, сев на угловатый камень, напоминавший наковальню, он предварительно пнул его, как только может, мало ли, кто под камень маскируется.       Синяя записная тетрадь с белыми буквами на ней в коричневой кожаной сумке на лямке. Он в аккурат достаёт эту тетрадь, дурацкую зелёную ручку, и просматривая анализы других путешественников – исследователей, осекается.       «Так не пойдёт. Надо как минимум понаблюдать за ним. Внимательно и в тишине.» — удручённо думает Бакуго, понимая, что ему придётся просто напросто проигнорировать вчерашнее себе тупое обещание или подумать, что этого не было, потому что доверять себе напуганному, до откровения напуганному идиоту – не то, что он должен делать.       Проходят час, два. Бакуго прислушивается к лесу, к подобию джунглей, к каждой зверушке, к опасной и безобидной, к большой и маленькой, к кровожадной и травоядной. Шелест деревьев будто поёт песню, как колыбельная она утягивает Кацуки. Он моргает красными в зоне белков от нервов глазами. Отсутвующее щебетанье птиц кажется явным звоночком, но ученик Серекуты предпочитает уже не слушать глупых птиц.       Есть только он, колыбельная деревьев с благоухающим запахом и свежим воздухом, который загоняет в его лёгкие теплый ветер, проходя сквозь водопады, водоманы, водоросли, свисающие с деревьев большими гроздьями винограда, озаряя глупого и дурного бунтаря Бакуго.       Мирный покой, ему нужен был благоверный и убаюкивающий покой, что не обернётся внезапной смертью или схватками чуть ли не насмерть. Где будут исполняться все его высокие и не очень желания без труда и страданий. Где будет жизнь без дурацких исследований. Где он – король королей просто за то, что он есть.       Жизнь без обмана. Возможна ли она? Бакуго не знает, смотря на записи других, более слабых по его мнению исследователей, которые обрываются именно этим днём. Он до одури и пены изо рта спокоен и даже уравновешен. Большие, созревшие, коричневые шишки маленьких, милых сосен плавно, будто под незатейливую мелодию качаются на легком ветру, отдавая запахом цветов.       Всё будто взяло и резко смешалось в один чудодейственный коктейль, благотворно влияющий на него и отдающий всё без остатка и без желания собственной выгоды. Всё стало таким феерично– красивым и грациозным, как балерины в своих белых, пушистых пачках на сверкающей бриллиантами сцене.       Бакуго медленно зажмуривает отяжелевшие в одно мгновение веки, наслаждаясь тем всем, что вокруг него порхающими бабочками кружится над ним и вокруг него. Всё теперь хорошо, он у себя дома. Так хорошо, что не верится, как сказка наяву. Он видит по–королевски белый обширный потолок, чёрные, как ночь стены и шкаф в оранжевой расцветке в углу.       Общежитие Серекуты, неужели он смог добраться...