Хей, ты!

      Оборотень, став вполне обычным человеком, слегка оборачивается на юношу, и лишь по мнению Кацуки, тот улыбается по – таинственному, с неким безумием во всех тридцати двух зубах.       На самом деле, парень улыбался вполне себе мило, даже очаровательно, будто он – самый святейший из всех святых , невинный милый ребёнок, который нуждается в еде и тепле. — Привет, — говорит дракончик, зажмуривая весёлые, красные, как вишня глаза. И на фоне лазурного моря, дно которого усыпано не только мерзкими водорослями, но и ракушками разных форм и видов, с запахом и без, моря, что тихо шепталось с могучими деревьями и восхваляло небо, отражая его глубину, он смотрелся до того обаятельно и мило, что и не подумать, кто это и как оно живёт.       Но кто улыбается, кто дрожит, Кацуки, весь на иголках, видевший не первый и не последний свет, просто в шоке, от того, что он умеет разговаривать. Скребящийся в самое сердце испуг, рывками бьёт по всем фронтам, заполоняя разум пеленой предубеждений.       Топор, у него есть топор...       Бакуго своими дрожащими, тонкими пальцами перехватывает топор покрепче, тёмно - красные глаза его дёргаются, в желании взять себя в руки, губы поджимаются, светлый лоб испещрён морщинами – признак полной сосредоточенности, а вся закалённая днями и ночами на этом острове боевая смелость испаряется, подобно морской воде с кожи этого странного парня.       Бакуго закрывает глаза, он сосредоточивается на цели и делает замах.       Вместо стонов боли, звуков рвущейся плоти и вполне возможного с силой замаха треска костей Бакуго слышит подавленный в руку смех. Он открывает глаза, смотрит на спину своей цели. Смотрит на топор.       Блядство.       И надо сказать наперёд – топор пострадал во многом больше, чем спина противника. Хотя спиной это назвать уже сложно. На спине и плечах каменные, обточенные, словно со скал бугры, выступающие и вырастающие прямо из загорелой кожи, которую ни капли не ранило "такое".       Исследователь слишком сильно дрожит и нервничает, чувствуя, что сейчас потеряет и так шаткое равновесие, но не может. Он не может свалиться в воду, где ядовитые водоросли обожгут аристократически бледную кожу, а существо со способностями на уровне сверхъестественного растерзает его в щепки и не только.       Но взгляд с каждым морганием замутняется, отражаясь болью и в висках и слабостью ног. Неудачно попадается и серый гладкий камень, блестящий от воды. Парень соскальзывает, готовясь к худшему.       Хватка на руке ощущается до жути грубой и зверской, будто случайной, нежели изначально запланированной. Ноги уже знакомо и сильно зудят, коричного цвета просторные штаны и то, что от них осталось – шипят от реакции с кислотой, разъедающей даже гранит. Но, тем не менее, он живой и не сварен заживо в кислоте зелёных водорослей. Но вот с последним пунктом...       Бакуго заставляет себя успокоиться, примерно понимая, кто это может быть. Глаза зажмурены, тонкие губы поджаты в стучащем в сердце страхе. Его, как милую, невинную красавицу, подтягивают к себе, нежно гладят по напряжённой и сгорбленной спине, держа уже два запястья в одной руке.       Ученик Серекуты открывает глаза.       А в ответ – снова сиянье привлекательныз вишнёвых глаз и тихий смех, сжёваный, нежели спрятанный за дёргующимися губами.       Реакция – моментальна и быстра, как осенний ветер. Кацуки, будто в сильнейших приступах судорог делает попытки вырваться из цепкой хватки сильных накачанных рук. Они оба непромахи и оба это заметили, хоть и не признали напрямую, хотя со страхом в глотке...       Резво, с полным желанием счастливо жить дальше, уплыв из этого ада, юноша дёргается из стороны в сторону, пока красный дракоша не берёт вверх.       Будто и не случилось ничего такого особенного и примечательного, он, как кошка, аккуратными шагами, даже шажочками, чтобы не расплескать воду и не обжечь свою ношу, то и дело продолжающую извиваться не хуже змеи, идёт к песчаному и одинокому берегу.       Будто ничего удивительного между ними и не произошло, он позволяет парню вырваться, а сам, отвернувшись лицом к солнцу в закате, радостно разводит руки в противоположные стороны, широко улыбаясь и даря солнцу всю ту энергию, которую он не растратил.       Солнце в ответ обрамляет все его мышцы в яркий жёлтый, притягательный аккуратный ободок. Облака мирно плывут, не обращая внимания ни на странного зверя, что отпустил добычу, не на парня, что так и остался сидеть на песке.       Создаётся ощущение, будто он не просто какая-то дрянь, которая выползла из морских озёр, будучи закалённой и защищённой матушкой – природой, а ребёнок солнца. Действительно, как ребенок некоего божества...       Так по-детски и по-особенному счастливо дракончик ведёт себя рядом с солнцем, как единое целое, они они относятся к друг другу со всем тем уважением и почтением, на которое только способны эти далёкие от цивилизации и манер существа.       Сжимая неподдающиеся пальцы в кулаках, Бакуго решает попробовать снова, но осекается. От топора не то чтобы ничего не осталось, но осколки металла всё ещё отчётливо шипят в воде, а сам топор на камне с этим типом.       Парня передёргивает и он, поднимаясь на шатающихся ногах идёт в сторону своего дома на дереве. Или в дереве. В любом случае, он поищет способ получше, чем нападение. А ещё лучше – подождёт корабль, чтобы благоприятно уплыть от этого чудища, кислоты в водорослях и от других мерзких вещей.       Бакуго отрывает часть штанов ниже колен, что не догорели из-за прерывания химической реакции и выкидывает ближайшему обвалочному ножу, что утилизирует это, не хуже навороченных заводов на Родине парня.       Посматривая из-под светлой чёлки на красноволосого дракона в обличии человека, он вырисовывает на белом песке иероглифы о помощи, зная, что они уйдут в пустоту. Или, появится какой-нибудь трубообразный червь, который сожрёт этот песок, почувствовав, что он "продавлен".       Закат действительно красивый, и дракон тот красивый, даже если и стопроцентный хищник. И Бакуго выпьет воду из этого дрянного моря, если попытается с ним встретиться намеренно. И неважно будет, почему он это сделает. Из-за привлекательных внешних характеристик, или из-за дотошного, злого заучки с большим эго и будущим поровну.       Бакуго плевать, по крайней мере должно. Он не должен злить оборотня и пытаться общаться. Первое – очевидно, он здесь царь, раз умеет разговаривать, имея обличие зверья, второе – гордость и социальная независимость Кацуки, давным давно нарушенная разговорами с самим собой.