о том, как трудно любить

      «Мой милый Ли Минхо.       Обычно такие письма начинают с фраз по типу “если ты это читаешь, значит я уже мертв”. Но я не хочу, чтобы ты так думал. Представь, что я все ещё жив. Представь, что я сижу рядом с тобой на диване, что я читаю вместе с тобой это нелепое письмо. Я не хочу, чтобы ты раньше времени плакал из-за такого придурка, как я.       Наверное, никогда я еще так горько не рыдал, как сейчас. Мои ноги отбивают неровный ритм, а руки дрожат. Прости, если в некоторых местах мой почерк будет неровным и прерывистым. Я не считаю свой слог литературным. Даже несмотря на то, что у меня были многочисленные попытки писать. Жалкие попытки стать писателем. У меня не вышло. Такой себе я писать. Поэтому прости, если я свои мысли буду излагать по-странному. Прости, если ты будешь натыкаться на орфографические ошибки — я настолько невежественен, что совершаю самые элементарные. Мне жаль.       Я посчитал правильным писать это от руки, нежели печатать. Так у меня не будет возможности передумать или поменять свои мысли в другое русло. Я не смогу стереть написанное и перефразировать. Поэтому знай, что все, написанное мной здесь, в этом письме — искренне.       Я давно хотел сказать тебе многие вещи, но не решался. Потому что трусом был. Но сейчас я хочу набраться смелости. Я люблю тебя. Всегда любил и буду любить. Чтобы не произошло, я всегда буду питать к тебе самые теплые и искренние чувства. Даже если мне суждено вот так кончить свою жизнь, я уверен, что моей последней мыслью, последним воспоминанием и картинкой перед глазами будешь ты.       Ты, наверное, сейчас непонимающе нахмурился. Я ведь всегда говорю тебе, что люблю тебя. По пять раз на дню, если не больше. Но это не та любовь, какую я показываю. Она намного глубже. Она где-то внутри меня. Увеличивается в геометрической прогрессии с каждым днем.       Я буду любить тебя в тайне. Тихонечко. Так, чтобы ты не посчитал меня сумасшедшим. Так, чтобы все мои желания сделать с тобой разные вещи не пугали тебя. Потому что я не хочу тебя разочаровывать. Потому что я хочу, чтобы меня любили хотя бы так. Хотя бы какую-то часть меня.       Прости, если так много на тебя сейчас перекладываю ответственности. За свои слова и поступки. Но позволь мне сказать все, что я думаю о тебе, хён. Мой навеки любимый хен…»       У Минхо дрожат руки. Слезы стекают новым потоком по подбородку и капают дальше, на тяжело вздымающуюся грудь. Он ещё даже не дочитал письмо до конца, как уже знает, чем все закончится. Но все равно таит надежду, что все это один большой розыгрыш. Что сейчас его Хани выпрыгнет из-за угла, громко крикнет «хен, ты поверил!» и кинется ему на шею. Но дома никого нет. В доме стоит гробовая тишина. Дом скорбит вместе с теперь уже единственным хозяином.       Минхо срывается. Он бежит так быстро, как только может. Он надеется успеть, пока ещё не поздно. Пока ещё есть время.       «Сначала ты показался мне странным. Ну как может такой человек, как ты, так по-идиотски себя вести? Ты был слишком грубым, слишком принципиальным. Я тебя на дух не переносил. Но потом я стал узнавать тебя лучше. Стал понимать тебя и находить сходства.       Кстати, ты знал, что наши родители когда-то дружили? Я узнал об этом еще вчера. Сорвался и позвонил маме. Сначала не поверил, а потом заплакал навзрыд. У нас могло быть намного больше времени, если бы они по глупой причине не обрубили бы все связи. Но я не виню их. Не имею права винить.       А потом я влюбился. В человека, который заменил мне целый мир. Правду мама говорила, что нельзя посвящать всего себя одному единственному человеку. Что ничем хорошим это не закончится. Но я ее не послушал. Прости.»       Черт бы побрал этого таксиста! Минхо проще на своих двоих, чем на этой черепашьей машине.       — Извините, но мы не можем ехать быстрее? — Минхо пытается дышать ровно, чтобы не звучать жалко перед незнакомым ему человеком. Но получается, откровенно говоря, хреново. Потому что голос срывается, а всхлипы не утихают.       — Ограничение по скорости, мы на оживленном участке. Не больше шестидесяти километров, — обнадеживающе качает водитель головой и тяжело вздыхает.       Минхо громко выдыхает и жмурится. Не успеет.       Что-то заставило сердце водителя сжаться. Возможно, вид этого молодого человека в зеркале заднего вида, возможно, его заплаканный голос.       — Мы можем поехать в объездную. Я не возьму с вас доплату. — Пожалуй, это единственное, что он может предложить этому парню.       — Так давайте! — у Минхо появляется надежда. Призрачная, обреченная на погибель, но все же. И он хватается за нее как за спасательный круг.       Он видит, как водитель уверенно кивает и резко уводит машину в сторону. Секунда, и они уже не едут, а летят. Письмо прожигает его руку. Но читать его страшно.       Как же необдуманно Минхо поступил. А вдруг он все-таки слишком поздно пришел домой? Что, если все это время, что он едет, его Хани уже не спасти?       Взгляд снова опускается к таким аккуратным строчкам, к каллиграфически выведенным буквам.       «В тот момент, когда от меня отвернулись все так называемые друзья, ты оставался рядом. Я отсчитывал дни до окончания учебы, мечтал уехать к тебе, за многие километры от дома, чтобы здешняя атмосфера не давила на меня. Чтобы ты был рядом все двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять — а иногда и шесть — дней в год.       Я не хотел отпускать тебя. Это маленькое эгоистичное желание превратилось в жизненную цель. Я хотел держать тебя рядом с собой, словно собаку на коротком поводке. Потому что боялся, что однажды ты уйдешь от меня навсегда. Также, как делали все люди в моей жизни. А я же не видел смысла своего существования без тебя.       Наша история не про здоровую и счастливую любовь, как тебе кажется. Она про одержимость. Я одержим тобой.»       Минхо отрицательно качает головой, будто Хани может видеть его отрицание очевидного. Нет, он не одержим. Он никогда не был и не будет одержимым, чтобы тот не говорил.       «Знаешь, я тут на днях посидел и подумал. А заслуживаю ли я тебя? Определенно нет. Ты слишком светлый и невинный человек. Ты слишком добрый, слишком невинный. Трудно любить человека, которому не можешь доверить все свои чувства, даже ради его же блага. Трудно любить человека, которого считаешь Божеством.»       Машина наконец-то останавливается около небольшого холма. Все вокруг будто бы застыло: раньше в этом месте в любое время суток пели птицы, сейчас же ни одного намека на жизнь. Мурашки бегут по телу в неконтролируемом объеме.       — В любом случае, чтобы не произошло, тебе стоит успеть, парень, — Минхо вздрагивает и резко оборачивается назад, из-за чего чуть ли не падает. Водитель смотрит понимающе и даже с жалостью. Минхо кивает ему, после чего машина отдаляется.       Пока они ехали, он успел десяток раз перечитать письмо, и теперь оно въелось в его память, а строчки раз за разом неконтролируемо пролетают в голове.       Минхо стремительно бежит вверх, несмотря на боль во всем теле. Если он не успеет, то сам себе не простит.       Природа постепенно меняется на поле, а вдали виднеется полуразвалившаяся беседка. Хмурость вокруг не прибавляет оптимистичных мыслей. Открывается второе дыхание.       «Я не пишу это с той целью, чтобы ты понял меня. Я пишу это, потому что трус. Потому что не был честен до конца с Богом. С тобой. И мне жаль.       Я знаю, что ты говорил про “спасибо“ и “прости”. Что этим словам нет места в наших отношениях. Но я должен извиняться перед тобой до конца своей жизни. И обязан благодарить, потому что ты позволил мне почувствовать себя намного лучше. Потому что ты спас меня. Пришёл в нужный момент моей жизни. Спасибо. И прости.       Не знаю, попытаешься ли ты понять меня и поймешь ли вообще, поэтому я все сам тебе скажу.       Час ночи и кружка холодного чая делают свое дело. Я понял, что больше не могу сопротивляться сам себе. Я не хочу, чтобы ты и дальше жил с таким человеком, как я. Ничего хорошего в твою жизнь не принесу.       Я знаю, что мы уже сотню раз обсуждали эту тему.       Знаю, что ты не осудишь меня никогда.       Знаю, что ты всегда будешь поддерживать меня.       Знаю, что будешь терпеть меня таким, какой я есть.       Но моя неуверенность в себе взяла вверх. Я все еще считаю, что приношу в твою жизнь только плохие воспоминания. Оглянись вокруг: так много хороших и достойный людей, но что ты нашел во мне? В простом человеке, от которого все бегут как от огня? У тебя так много друзей, но почему ты уделяешь так много времени мне? Разве я достоин этого? Я уже не получу ответы на эти вопросы, но мне оно уже и не надо. Я впервые сделал сознательный и самостоятельный выбор. Не хочу больше доставлять тебе неудобств своим нескончаемым присутствием в твоей жизни.       Поплачь пару денечков, собери волю в кулак и сожги все наши фотографии. Можешь оставить ту, что мы сделали в фотобудке в первый день моего приезда. Она дорога мне. Найди себе хорошую пару и вспоминай обо мне на мое день рождение. Можешь проклинать меня, ругать всеми последними словами, я буду все равно не против. Потому что заслуживаю этого. Но не углубляйся и не затягивай с этим.       Вот теперь я могу со свободной душой сказать, что если ты читаешь это письмо, то это значит только одно — я покончил с собой самым простым способом. Так будет легче нам обоим: я не буду вечно думать о тебе, а ты не будешь жить с мыслями о том, что я все еще где-то рядом. Я просто с концами уйду из твоей жизни.

Люблю тебя, твой Хани.»

      Слезы застилают глаза, из-за чего Минхо почти падает, но каким-то чудом остается на ногах. Он в десяти метрах от беседки и видит в ней родную макушку. Сил кричать нет, но есть огромное желание убедиться в том, жив ли он.       И он очень быстро отвечает на свой вопрос.       В беседке на небольшом каменном столике посередине все завалено таблетками, которые принимает Джисон, а открытая баночка валяется на входе. Телефон лежит рядом.       Сам Хан Джисон сидит с неестественно прямой спиной и крепко зажатым кулаком. Неподвижно смотрит вдаль на покачивающиеся макушки деревьев, и с первого взгляда не понятно, а дышит ли тот вообще       Но самое главное, что Минхо сейчас волнует — он успел.       Мальчик сидит с зажатыми в руке горстью таблеток, не реагируя ни на что.       — Хани, мать твою! — Минхо пытался как можно четче произнести, пока восстанавливает дыхание. — Какой же ты невыносимый.       — Зачем же ты пришел? — голос отрешенный и безэмоциональный как хлестом ударяет по Минхо. Он еще никогда не слышал такого Джисона. Слез больше не было, теперь на их месте лишь жжение и боль. Он уже даже заплакать не может.       — Выброси их, пожалуйста, Джисон. Давай поговорим, — Минхо не решается подойти. Боится, что сделает что-то не так.       — А мне казалось, что я обо всем написал. В чем смысл разговаривать? Уходи.       — А ты уверен, что я смогу забыть тебя? Скажи, — в горле першит, но он продолжает стоять на своем. Он не позволит самому яркому лучику в своей жизни погаснуть на его же руках.       Джисон долгое время молчал. То ли еще раз пытался понять Минхо, то ли вообще витал в своих облаках. Но кулак теперь сжимался не так сильно.       — Ты уверен, что я смогу жить без тебя точно так же, как и ты без меня? Джисон, я не хочу, чтобы ты уходил, — он позволяет себе зайти в беседку. Бесшумно. — Я знаю, что тебе тяжело открываться людям. Знаю, что тебе трудно любить. Но разве смерть — это выход? Оглянись вокруг: у тебя так много людей, которые восхищаются тобой, которые гордятся таким другом, как ты. В конце концов у тебя есть я. И я не хочу тебя терять. — Он всхлипывает на последней фразе и замолкает, тяжело и громко глотая вязкую слюну.       Джисон качает головой и шмыгает, а рука соскальзывает вниз: таблетки, словно бусины, разлетаются по бетонному полу. Это служит для Минхо зеленым светом: он стремительно подбегает к Джисону и крепко-крепко обнимает, утыкаясь ему в шею и всхлипывая. Рука неуверенно касается поясницы Минхо, а тот еще сильнее сжимает хрупкое тело в своих руках, боясь отпустить и навсегда потерять.       — Почему ты не поговорил со мной? Почему ты сказал, что тебе плохо? Почему ты решил уйти? Почему? — Джисон слышит все его бормотания. И только сейчас он понимает, что натворил.       Он даже представить не мог, что это так ударит по Минхо, раз он почти сразу же помчался домой после странного сообщения “прости меня”. И как он за рекордные полчаса добрался с противоположного конца города сюда, к Джисону, не имея почти никакой надежды. И тут слезы текут уже у Джисона. Осознание слишком больно ударило по нему.       — Пожалуйста, обещай, что не оставишь меня, — Минхо отстраняется и с надеждой смотрит ему в глаза. А в них боль и печаль. А еще в них читается обещание оставаться в живых. Оставаться рядом с Минхо. И быть с ним честным. — Мы еще так многое с тобой не сделали. У меня столько планов на наше будущее. Поэтому не смей думать о чем-то плохом. Ты меня понял? Слышишь? Поехали домой. Пожалуйста, давай уйдем отсюда.       Минхо долго молчал, вглядываясь в лицо напротив, прежде чем добавить:       — Я всегда буду выбирать тебя. Не потому что так надо, а потому что я люблю тебя. Просто потому что ты такой же человек, как и я. И я вовсе не Божество. — Уже с улыбкой произносит он и потирает его щеки большими пальцами. Наверное, эти слова дали Джисону понять, что не такой уж он и простой. Что он тоже кому-то важен. Что он не будет никогда в одиночестве. И больше они никогда не вернутся в эту беседку, где произошел их первый поцелуй и скромное признание в чувствах. С этим местом связано много воспоминаний. Теперь не только хороших, но и плохих. Но плохое больше никогда не повторится.