Обязательно, обязательно со мной

— До свидания, — звучит так неловко. Александр давится этой фразой: прощаться ему совершенно не хочется, но убираться из каморки ждановской секретарши нужно было сразу, как туда зашел; он же промедлил, почти поддался соблазну — и теперь просто позорно сбегает. Пушкарева тоже растеряна, ну и ладно. Она, конечно, не ожидала от него такого напора: обычно Воропаев просто просил отчеты. А тут… Не удержался, решил ее немного попугать, побыть рядом, прикоснуться, может быть, даже объясниться, вот только не нужны Катерине его объяснения, он понял. Да и подозревал заранее, что уж. Побег — это даже теперь не трусость. Просто отход на заранее приготовленные позиции. Прежние. Чужие люди, играющие друг против друга. А могли бы быть на одной стороне. Могли бы быть… вместе. Так, чтобы совсем рядом, совсем близко, но… Всегда ведь есть эти самые «но». И он их прекрасно знает. Самое главное тут то, что он — Воропаев. Был бы Ждановым — другое дело. У Андрея — иное обаяние, Александр сотни, если не тысячи раз наблюдал, как девушки готовы вешаться Жданову на шею, игнорируя и наличие у того невесты и присутствие где-нибудь в зале самого Воропаева. Даже Ждановская секретарша смотрела на Андрея влюбленными глазами — Воропаев сам видел. Хотя почему «даже»? Она же тоже обычная девушка — и слабости ей не чужды, увы. Но его мечты не имеют ничего общего с реальностью — это Александр знает точно. Даже порой радуется, что осознает действительность: куда печальнее было бы убеждать себя, что иллюзии вот-вот станут правдой. Не станут. Как бы ни было приятно уверять себя в том, что он лучше Андрея. Лучше. Просто не для всех. Но та, что его волнует, выберет, конечно же, не его. Впрочем, она и выбирать не будет: для нее все и так однозначно. Иначе бы не сидела сейчас, замерев перед Александром. Не прикрывала бы компьютер, господи, словно это единственный компьютер с данными во всей фирме, будто не существует в мире официальной статистики, налоговых отчетов и прочих скучных документов, из которых он может получить сведения о положении дел в компании. Давно уже Александр приходит не ради этих цифр, и даже не ради тех, что поступают к нему на счет — пожалуйста, задерживайте выплаты почаще, ведь так у него будет лишний повод нанести визит! Ему нужна эта женщина, а она смотрит на другого, и Александр снова уверен, убежден в том, что рано или поздно Жданов раскроет глаза, увидит, какое чудо прячет у себя шкафу. И тогда все закончится. Совсем. Потому что невозможно конкурировать за Катино внимание даже с равнодушным к ней Ждановым, а против Жданова влюбленного не будет никаких законных приемов. И незаконных тоже — потому что Катерина должна сделать свой выбор добровольно, в твердом уме и здравой памяти. А иначе ему не интересно. Лучше бы он в тот день не приходил. Не встретился бы на пушкаревском пути, познакомился бы с ней, не валяясь перед входом в здание, а когда-нибудь позже — на заседании, в кабинете у Жданова или хотя бы в лифте — хотя неизвестно, насколько опасной может оказаться поездка с Катериной в одном лифте. Жил бы спокойный и счастливый. Пушкарева догоняет его у лифта. Заскакивает в кабинку вместе с ним. Катастрофа им гарантирована, точно. Еще и хватает за руку, будто Александр может куда-то исчезнуть из лифта. — А что тогда комплимент? — почти шипит она. Воропаев оглядывается, проверяя, что они одни. Ему, если что, плевать на окружающих, а вот Катерину вряд ли обрадуют свидетели того, что он задумал. — Вы удивительная девушка, Катя, — повторяет он. Чтобы запомнила. Прониклась. Поверила, наконец. А затем наклоняется к ней и решительно целует. Она не отшатывается. Не отталкивает его. Не замахивается, чтобы ударить по щеке, хотя только захоти она — и он с радостью подставил бы ей и вторую щеку. Когда Александр отрывается от ее губ, то встречает ее взгляд: внимательный, серьезный. Изумленный. Из лифта он выходит первым, и плевать на все правила в мире. Ему точно не следовало и сегодня являться в компанию, нужно было остаться дома, на работе, подняться на Эверест или спуститься на дно Марианской впадины — все, что угодно, где угодно, лишь бы не здесь. Придурок. Пушкарева догоняет его на стоянке, когда он пытается дрожащими руками открыть машину — кнопка на брелоке никак не хочет срабатывать. Александр, конечно, понимает, что от женщины, которую поцеловали, бегут только трусы. Но очень хочется, правда. Не потому, что он не готов нести ответственность за свой поступок, а потому что это может оказаться слишком болезненным. Как будто раньше была надежда на то, что Катерина посмотрит на него другими глазами. Шанс, который можно будет использовать. Использовал. И все испортил. — А-а-александр Юрьевич, — она даже немного заикается, и Воропаев поворачивается к ней, потому что лучше все решить сразу, в конце концов они — взрослые люди. — Простите, — говорит он и замечает, как она грустнеет. Словно в ней выключили лампочку. — Я должен был спросить у вас разрешение. Она поднимает на него глаза, и ему кажется — или там на секунду мелькнула какая-то теплота? — Разрешение? — уточняет она. — Поцелуй без спроса — это… — он неопределенно водит ладонью в воздухе, пытаясь подобрать правильное слово. Если он скажет «насилие», она испугается? — Это? — переспрашивает Катя, а потом кладет руки ему на плечи и на цыпочках тянется к нему. Кто он такой, чтобы возражать, когда ее губы накрывают его? Зачем ему отступать, когда он получает то, о чем так мечтал? — Почему? — интересуется он, когда они наконец отрываются друг от друга. Дыхания не хватает, отчаянно хочется усадить Катерину в машину, увезти к себе или просто подальше от башни. Самое лучшее — спрятать от Жданова, а самому наслаждаться каждой минутой, проведенной с ней рядом. Она пожимает плечами, и в ее взгляде Александр видит волнение, предвкушение, решимость, в конце концов. — Потому что я давно на это надеялась, — чуть слышно шепчет Катя. А потом добавляет, громко, почти выкрикивая ему в лицо: — Потому что не знаю, с чего все решили, что я влюблена в Андрея. Хотя я влюбилась в совсем другого человека. — А в кого? — глупо спрашивает Александр. — В мужчину, которого я уронила на входе в башню. Он кивает. Осторожно берет за руку. — Как же хорошо, — говорит он, — что в тот момент этот человек испытал примерно те же самые чувства. Бывает же. А потом снова ее целует. Потому что они и так уже совершенно непростительно потеряли слишком много времени.