Hush / Тише

Я не совсем уверена, что меня сюда привело. Возможно, одиночество. Единственный человек, к которому я всегда могла обратиться за утешением и компанией, всего несколько часов назад пытался меня убить, а теперь он привязан к кровати за односторонним зеркалом и дёргает за свои ограничители, как одержимый. Думаю, что он действительно такой. Я только что ушла от него, вполне возможно, в последний раз. Не думаю, что милый добрый мальчик с хлебом всё ещё в нём есть. Меня до сих пор окутывают страх и замешательство от того, что я только что увидела, а также от произошедшего ранее нападения, и иногда может помочь просто присутствие кого-то другого, кто вытащит меня из моей собственной головы, но в данный момент почти каждый в округе слушает некую победную речь президента Койна. Энни уже выписали, и, вероятно, она там с Финником. Таким образом, в больнице остаётся один человек, которого я знаю, откуда и следует моё текущее местонахождение. Но если быть честной с самой собой, я здесь не только потому, что мне одиноко. Обычно, когда я так расстроена, я избегаю любой компании, убегаю и прячусь в вентиляционном отверстии, кладовке или где-то ещё, и всё же я здесь. Кажется совершенно абсурдным, что я буду искать компанию Джоанны Мейсон после того, как она столько раз нападала на меня физически и словесно. Но, несмотря на моё первоначальное недоверие к Джоанне, я чувствовала к ней определённую привязанность с тех пор, как остров Рога изобилия развернулся, и она вцепилась в мою руку, как будто на кону стояла её жизнь, а не моя. И как бы сильно я ни думала, что ненавижу её, я со времен Квартальной Бойни скучала по ней или, по крайней мере, по её откровенности и сарказму. Странно признавать, но я хочу её увидеть. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и проскальзываю в дверь. Честно говоря, одного вида этой девушки почти достаточно, чтобы я потеряла сознание. Её костлявое тело укрыто одеялами, но она всё же дрожит во сне. Она повёрнута ко мне правым боком, поэтому я не могу разглядеть большую часть синяков на её лице, которые, должно быть, нанёс ей какой-то правша, но отвратительного вида ссадина на голове всё-таки видна. Меня охватывает сокрушительное чувство беспомощности, я осторожно приближаюсь, и мой взгляд перемещается от раны вниз к её впалым щекам. Часть меня хотела бы взять на себя все её страдания. Она этого не заслужила, и с ней никогда бы этого не случилось, если бы не я. Но сейчас я ничего не могу с этим поделать. Я подумываю о том, чтобы уйти, вместо того, чтобы будить её, безмолвно пялиться на неё и заставлять её чувствовать себя неловко или, что ещё хуже, ощущать жалость. В любом случае я не думаю, что смогу для неё сделать что-нибудь полезное. Но я хочу, чтобы она знала, что я здесь. Я хочу, чтобы она знала, что, насколько могла, я вернулась к ней. Я неуверенно протягиваю руку, которая замирает в нескольких дюймах от её плеча. Если бы мне оставалось ради чего жить, я могла бы опасаться за свою жизнь. Я набираюсь решимости и провожу пальцами по царапинам, которые только что заметила на её шее. Джоанна внезапно садится прямо и крепко сжимает моё запястье, её глаза дикие и огромные от испуга. Хотя я уверена, что мои так же широко открыты, я заставляю себя сохранять спокойствие и дипломатично поднимаю другую руку. В течение продолжительного времени в глазах Джоанны пропадает панический, измученный взгляд. Её грудь замедляет драматическое вздымание, и она усмехается, хотя я не могу понять, от облегчения это или она смеётся надо мной. Она смотрит на ортопедический воротник на моей шее. — Что это за новое устройство? — спрашивает она, указывая на воротник. Когда я не отвечаю, она ухмыляется и насмехается надо мной: — Что, Сойка-пересмешница потеряла голос? Я молча смотрю на неё. Конечно, она не знает, что со мной сделал Пит, но она могла бы, по крайней мере, постараться не быть такой бесчувственной скотиной. Зачем бы я носила эту штуку, если бы всё было в порядке? Кажется, Джоанна только сейчас приходит к осознанию этого, её глаза снова слегка расширяются и перебегают с моего лица на шею и обратно. — Ты не можешь говорить, да? — серьёзно спрашивает она. Я качаю головой. Джоанна поднимает брови и ухмыляется. — Что ж, так даже лучше, — замечает она. Я собираюсь вырвать запястье и выбежать из комнаты, но она только крепче сжимает его. — Ты в порядке? — внезапно спрашивает она, относительно невозмутимо, но с явным оттенком беспокойства. Я хмурю брови, глядя на неё. Почему Джоанна Мейсон спрашивает, в порядке ли я? Помимо того факта, что она, казалось, никогда особо не заботилась обо мне на личном уровне, именно её избивали, морили голодом и чёрт знает что ещё делали, пока я была спрятана в относительной безопасности. Я пробегаю взглядом по синякам на её лице, по пугающе заметным рёбрам, по тени щетины на голове. Мои глаза возвращаются к её лицу и видят, что она следит за моим взглядом. — Со мной всё будет в порядке. Спасибо, что спросила, — говорит она, иронично скривив губы. Мне требуется секунда, чтобы понять, что она пытается меня развлечь, а не оскорбить. Моё горло немного сжимается от желания рассмеяться, и, хотя это причиняет боль, я благодарно улыбаюсь. Джоанна какое-то время молча выдерживает мой взгляд. Я не уверена, что она это осознаёт, но она проводит большим пальцем по линии моего пульса. Наконец она прикусывает губу и опускает взгляд на одеяло. Высунув из-под него ноги, она свешивает их с края кровати, поворачиваясь ко мне лицом, демонстрируя все свои синяки на лице и ногах, от вида которых у меня перехватывает дыхание, как и всего несколько часов назад. Она снова ловит мой взгляд и ослабляет хватку. — Чего ты хочешь, Сойка-пересмешница? — устало вздыхает она. Это справедливый вопрос, учитывая, что я даже не уверена. Я хотела её увидеть, и теперь я это сделала, но здесь меня удерживает что-то помимо её хватки на моём запястье. Я хочу сказать ей, как я сожалею о том, через что ей пришлось пройти, поблагодарить её за то, что она пожертвовала собой ради спасения моей жизни. Я хочу сказать ей, что кто-то думает о ней. Что я думаю о ней. К сожалению, благодаря Питу, я не могу извиниться или выразить словами, как сильно она мне дорога. Но в любом случае это никогда не было моей сильной стороной. Я знаю только один способ передать эти вещи. Я не оставляю себе времени на раздумья и, наклонившись, прижимаюсь губами к губам Джоанны. Из её рта вырывается удивлённый звук, и она начинает в шоке отшатываться, а затем замирает и, прищурившись, смотрит на меня. Несмотря на страх подвергнуться нападению, я не отстранилась и нахожусь в двух дюймах от её губ. Джоанна бросает взгляд на мои, снова ловит мой взгляд и сокращает разрыв. Она соединяет наши губы с настоятельной потребностью, которая меня удивляет, но не неприятно. Возможно, как раз это наибольший сюрприз. Наши губы скользят друг по другу в течение нескольких секунд, прежде чем я чувствую, как язык Джоанны появляется между её губ и исследует мои. Не раздумывая, я открываю их, чтобы его впустить. Я не предполагала, что мой жест благодарности зайдёт так далеко, но почему бы и нет? Нельзя сказать, чтобы это вызывало у меня отвращение — на самом деле совсем наоборот — и, кроме того, я обязана ей всем и готова дать, что ей нужно от меня в данный момент. Я всегда буду в долгу перед ней. Я поднимаю руку, чтобы обхватить менее травмированную сторону её лица, и хотя Джоанна не сопротивляется этому движению, она также не отпускает моё запястье. Моё дыхание учащается, несмотря на медленные и контролируемые движения наших языков. Как ни странно, этот поцелуй уже стал одним из тех редких случаев, что заставляют меня хотеть большего, и, откровенно говоря, я могла бы обойтись без всякого контроля. Я теряю счёт времени, но в какой-то момент поднимаю правую руку, чтобы положить её на бок Джоанны, и, следовательно, возвращаюсь к реальности, когда через тонкую одежду, свободно свисающую с её истощенного тела, чувствую выступы рёбер. Я не прерываю поцелуй, но мой разум, который был приятно ошеломлён с того момента, как наши губы соприкоснулись, снова начал безжалостно гудеть. Пита похитили, а Джоанну пытали почти до смерти. По иронии судьбы, он хочет меня убить, а она меня целует. И она хорошо целуется. Я наслаждаюсь этим, даже несмотря на вкус своих слёз. Джоанна внезапно отстраняется и внимательно изучает моё лицо. — Ты плачешь? — недоверчиво спрашивает она. Я качаю головой и, моргнув, опускаю взгляд. — Что за чушь. Почему ты плачешь? — Я ловлю её взгляд и обречённо вздыхаю. Я не хочу об этом говорить. Сейчас я рада оправданию, которое даёт мне ортопедический воротник. — Серьёзно, безмозглая, из-за чего тебе плакать? — спрашивает она, на этот раз более взволнованно. На мгновение я возмущаюсь, пока не понимаю, что она подразумевает сравнение. — Жалко своего бедного маленького парня? — насмехается надо мной она. Я бью Джоанну свободной рукой по лицу, как только она заканчивает предложение. Несильно, просто достаточно, чтобы привлечь её внимание. Прямо сейчас я бы не стала бить эту хрупкую девушку, какой я её знаю, даже если бы она пыталась меня убить. Кажется, мой план мне удаётся, потому что она смотрит на меня в шоке, и сквозь него проглядывает лишь намёк на гнев. Я энергично трясу головой, моё лицо напрягается, и я очень нежно провожу пальцами по коже сразу за рубцом на её макушке. Я продолжаю поглаживать её синяки и провожу рукой под челюстью, затем бросаю на неё настолько целеустремлённый взгляд, насколько могу. — Не плачь из-за меня, — рычит она. — Мне не нужна твоя жалость. — Я закатываю глаза и снова качаю головой, на этот раз от раздражения. Конечно, мне её жаль, но это не единственная причина, по которой я расстроена. Я не уверена, каковы другие причины, но на её состояние я испытываю глубоко интуитивную реакцию. Мои сбивающие с толку позитивные чувства по поводу этого поцелуя тоже не помогают мне во всём разобраться. Джоанна смотрит на меня сердито, когда я возвращаю к ней свой взгляд. — Серьёзно, Эвердин, — рычит она, — засунь свою жалость… Прежде чем она успевает закончить, мои губы снова прикасаются к её губам. На этот раз я действую гораздо более решительно, кусая её губы и заталкивая её язык обратно ей в рот, даже не давая ей шанса возразить. После доли секунды бездействия она отвечает тем же и, набравшись сил, прикасается ко мне, поднеся обе руки к моему лицу. Я всегда могу рассчитывать на то, что гнев придаст Джоанне Мейсон энергии. Вскоре я отстраняюсь, не потому, что мне это не нравится, а потому, что это не главное. Не говоря уже о том, что у меня перехватывает дыхание, а это последнее, что мне нужно в данный момент. Я наклоняю лоб вперёд, чтобы прижаться к её лбу, и мне удаётся тихо выдавить: «Джоанна». Это всего лишь второе слово, которое я пытаюсь произнести с тех пор, как пришла в себя после того, как меня придушили. Первое тоже было именем. Именем, о котором сейчас слишком больно думать. Глаза Джоанны расширяются, как блюдца, и она откидывается назад, чтобы получше меня рассмотреть. — Чёрт, Китнисс, — выдыхает она. — Не пытайся говорить. — Я мрачно киваю. — Я бы спросила, что с тобой случилось, — усмехается она, — но что-то мне подсказывает, что в «Шарадах» ты будешь ужасна. — Хотя я ценю усилия, это не лучшая попытка Джоанны пошутить. Даже мысль о том, чтобы имитировать удушение руками, заставляет моё сердце учащённо биться и затрудняет дыхание. У меня также начинает опухать горло, и от этого сочетания дыхание вырывается с тихими хрипами. В глазах Джоанны вспыхивает беспокойство, и она проводит большим пальцем по моей скуле. — Эй, — шепчет она. — Успокойся. Всё хорошо. — Я смотрю ей в глаза и пытаюсь уловить в них хоть немного спокойствия. То, что она сейчас психически более устойчива, по общему признанию, абсурдно в данных обстоятельствах, но я стараюсь не осуждать себя. Проходит несколько мгновений, и я чувствую, что мой организм возвращается к устойчивому равновесию. Я смущённо моргаю и поднимаю руку, чтобы вытереть слёзы со щёк, так что Джоанна опускает руки, предоставляя мне доступ. Наверное, мне стоит пойти. Это я должна была её утешать, но я всё испортила. Ей также нужен отдых, и я не хочу её беспокоить. К тому же, просто стоять здесь, когда я не знаю, что делать дальше, невероятно неловко. Я ловлю взгляд Джоанны и благодарно киваю, после чего делаю шаг назад, чтобы обозначить свои намерения. Она несколько секунд смотрит на меня, сузив глаза, а затем облизывает губы и предлагает: — Ты можешь остаться. — Я в замешательстве прищуриваюсь, а она быстро пожимает плечами и добавляет: — Я имею в виду, если хочешь. — Я правда хочу. Джоанна была бы удивлена, если бы знала, насколько сильно. Я уклончиво поднимаю брови, чтобы скрыть это, и оглядываю комнату. Там есть стул, так что, к сожалению, мне придётся проявить смелость. Я хочу, чтобы она была рядом, но мне также нужен шанс помочь ей, и у меня есть идея, как достичь обеих целей. Я многозначительно смотрю на кровать Джоанны, вызывая у неё любопытный взгляд. Я киваю в её сторону и потираю предплечья, как это сделал бы дрожащий от холода человек. — Мне не нужно, чтобы ты меня согревала, — фыркает она, внезапно принимая оборонительную позу. Я думаю, что она врёт, и наилучшим образом передаю ей это говорящим об этом выражением лица. Мы остаёмся в этой тупиковой ситуации долгое время, пока я не решаю, что с меня достаточно, и не подхожу ближе, жестом приглашая её подвинуться назад. Она отодвигается, но не без некоторого вялого ворчания. Я забираюсь на кровать и натягиваю одеяло, чтобы укрыть нас обеих, а затем замираю, неуверенная в своём следующем шаге. Она не перевернулась, чем бы показала, что хочет, чтобы её обняли сзади, и мне не очень удобно инициировать физический контакт. К счастью, Джоанна делает это за меня, поворачиваясь ко мне и кладя менее ушибленную сторону лица мне на грудь. Её рука неуверенно ложится на мой живот, и я, не задумываясь, беру её в свою, переплетая наши пальцы вместе, как будто в этом нет ничего странного и мы делали это миллион раз раньше. Я смотрю на лежащую на мне девушку и вижу, что она уже борется с тем, чтобы не закрыть глаза. Это мило, и мне приходится изо всех сил стараться сдержать улыбку, опасаясь спровоцировать ещё одну защитную реакцию. Вместо этого я обнимаю её за спину и наклоняюсь ближе, чтобы поцеловать в лоб. Её ресницы трепещут, и я, осмелев, поворачиваю лицо, чтобы повторить то же самое с её щекой. С её губ срывается довольное мычание, и она чуть приподнимает голову, чтобы встретиться с моей, прежде чем я успеваю приблизиться. После последнего поцелуя Джоанна снова прижимается ко мне, и я крепче обхватываю её. Защищающий инстинкт, который я испытываю, мне далеко не чужд, хотя я никогда не ожидала, что почувствую это по отношению к ней. И я думала, что вся борьба оставила меня после того, как я смирилась с тем, что сделал со мной Пит, но за неё я хочу бороться. Даже если Пита невозможно вернуть, Джоанну — можно. Кажется, она в значительной степени сохранила то немногое здравомыслие, которое у неё было изначально. Она по-прежнему очень похожа на саму себя. Меня это устраивает.