Shut Up My Moms Calling

Минхо смотрит на Сынмина, сцепив зубы ― взглядом, замершим, как заколдованный. Сынмин ползет глазами вдоль движения лимузина, безучастно наблюдая картинку проплывающих плотным потоком зданий, которую обрезает проем тонированного окна за спиной Минхо. С момента, как Минхо обнаружил его своим попутчиком, едва не отказавшись садиться в машину ― и остановленный только личной гордостью, ― он держится в стандартном режиме вежливой отстраненности, граничащей с заявлением о том, что Минхо для него не существует. Минхо, невольно вторя подчеркнуто ленивому движению его глаз, оглаживает взглядом линии его сложенных друг на друге ног, его руку, изгибом запястья прилегшую к колену, его лодыжки, открытые приподнятыми брючинами, носки его туфель, то и дело ловящие тусклый ритмичный блик. В своей голове Минхо разделил происходящее на два экрана: реальность и... «все остальное». Экран 1 Он держит позу расслабленного приличия, отзеркаливая Сынмина, со скромно сложенными друг на друге ладонями, будто для него в этой машине нет ничего выворачивающего кишки наизнанку.                                                                         /

Экран 2

Он встает на колени на сиденье, ныряет вниз, упираясь руками в пол, чтоб изгиб его спины, завершающийся упругой задницей, выгодно обтянулся тканью костюма, ― и ползет по полу к ногам Сынмина.

В реальности он делал так не раз. В реальности Сынмин остается безучастен. В голове Минхо ― вперивается в него тяжелым, неотрывным взглядом, подхватывает за талию, чтоб быстрее усадить к себе на колени. Минхо заползает на него, приподнимается, чтоб не касаться пахом, цепляется пятерней за его челюсть, замедляя момент. Глаза Сынмина ― бархатные и темные, неподвижные на лице Минхо. Минхо приковывает к месту глубиной желания в его взгляде, до мурашек привычной, хозяйской деловитостью, с которой Сынмин проходится им по его лицу, по груди, по расставленным у его ног бедрам в утяжке брючин, словно выказывает краткую похвалу, тут же предъявляя претензию к тому, что Минхо все еще одет.

Экран 2

Сынмин расстегивает его сорочку и шумно втягивает воздух, запуская к его груди жесткую, уверенную руку.

/

Экран 1 Сынмин меняет местами ноги и... ― Чем я сегодня заслужил такое внимание? ― С давящей медлительностью он поворачивается на Минхо, и тот чуть не оседает, словно ему дали оплеуху. ― Ты мне сказать что-то хочешь? Экран номер два исчезает, Минхо едва сдерживает жалкий, разочарованный и обозленный писк. ― А что, Ваше высокопревосходительство в настроении изволить меня слушать? ― Его взгляд мечет в Сынмина кинжалы-льдинки. ― Нет. ― Взгляд Сынмина будто выставляет от них непроницаемый щит. Минхо выпускает тяжкий вздох и смаргивает их совместное напряжение, отворачиваясь к углу салона. ― Интересно только, кто среди организаторов оказался не в курсе последних новостей, ― замечает Сынмин, вернувшись взглядом к окну. ― Пиздов навставлять было бы неплохо. ― Оставь это мне, ― вальяжно отвешивает Сынмин. ― Меня они все боятся больше. ― Минхо улавливает в своем голосе едва слышимую звонкость, вылезающую в нем откуда-то из глубины груди, где обитает его детский страх не смочь настоять на своем. Сынмин медленно косится на него, чуть отклонив голову назад. Минхо ощущает повисшую у него на языке теплоту знающего комментария, который Сынмин оставляет остыть, зависнув в воздухе прогорклой «точкой»: отпускать комментария он не будет, и Минхо сам лишил себя этого. Минхо на мгновение цепляется за его взгляд, повисает на нем, выцеживая все, что Сынмин позволяет, и почти успевает позволить себе впустить в свой взгляд скрытую за напряжением страсть, но водитель спасает его от стыда за собственное ничтожество резким торможением. Сынмин и Минхо отрываются друг от друга, оглядываясь, чтобы удостовериться в присутствии толпы журналистов, ожидающей их за глухой и притененной трубой салона. Они вновь поворачиваются друг к другу, но в этот раз на их лицах написано знакомое, заземляющее понимание дальнейшего ряда действий, которое освобождает их от необходимости сговариваться. Сынмин ступает наружу первым, сдержанный и спокойный, с расслабленной линией плеч и прямой спины. Минхо ― сразу же за ним, руки в карманах брюк: его имидж позволяет ему вид легкой расхлябанности. Людской гам вокруг них на мгновение проседает, пропуская по толпе удивленно-ехидный вздох, а затем захлестывает их волной: «Господин Ли! Господин Ли! Вы снова вместе?» «Господин Ким! Господин Ким! Неужели вам нормально в одном пространстве с предателем?» «Чувствует ли Ли Минхо какую-то вину за свое поведение?», которому вторит насмешливое «А Ли Минхо вообще что-то чувствует?» «Господин Ким! Какие у вас есть советы для тех, кто переживает болезненный разрыв?» Минхо морщит нос и щурится, по его глотке будто течет вылитый ему в лицо уксус, но он умудряется сделать вид, что раздражен вспышками камер. Сынмин перед ним поднимается на пару ступеней, укрытых плотной наждачкой красной дорожки, и вдруг замедляется. Минхо поднимает взгляд на его плечи, не видя широкой и миротворческой крысиной улыбки, расцветающей на его лице, но слыша в приподнятом тоне ее давно выученный оттенок. ― Господа, пусть мы и молоды, ― цепляет он любимую фишку газетчиков околдовывать аудиторию их возрастом и несоразмерным ему успехом, ― но мы уже не дети. Личные конфликты ― не повод разрушать добросердечные деловые связи. Минхо отключает восприятие полу-ехидных комплиментов мудрости Сынмина, которые сыплются следом, ― до самого момента, когда за его спиной смыкается стекло дверей отеля. Пресс-волл у входа, обставленный малинового цвета букетами роз, опахивает его приподнятым духом светской болтовни и стоялой, едва уловимой вонью не работающего кондиционера в полном людей помещении. Сынмин оставляет его позади, вклиниваясь к забитому корпоративными логотипами фону под чинные приветственные возгласы фотографов, отснявших его на таком количестве мероприятий, что обстановка между ними кажется дружеской. Минхо занимает себя бокалом шампанского, поднесенным официанткой, которая сквозь рабочую улыбку бросает на него сочувственный взгляд исподлобья, обеспечивая материал для раздумий на ближайшие пару минут: действительно ли ей его жаль, или же она насмехается. Минхо провожает ее с несколько возмущенным выражением лица ― и натыкается на приветственную улыбку акульей широты, растянутую тяжелой квадратной челюстью. На него блестят резкие разрезы хитрых глаз, бусинами чернеющих в обрамлении высветленных волос. ― Минхо-щи, ― звучит от акульей улыбки, и Минхо на мгновение расслабляется. ― Привет. Он шагает к Чонину, тот поднимает бокал, чтоб мягким звоном встретиться с его. ― Я решил, что я сегодня буду твоим спасением от того, чтоб ты всем дал понять, что чувствуешь себя, как жидкое теплое дерьмо, двадцать часов в сутки из двадцати четырех, ― объявляет Чонин. Минхо моргает в ответ, обескураженный его очевидной искренностью. ― Спасибо, ― пищит он, но находится довольно быстро, пряча лицо в глотке шампанского. ― Какое-то не свойственное тебе благородство. ― Слушай, ну ты долбоеб космический конечно, ― одаривает его Чонин, ― но плохим человеком ты никогда вроде не был, так что мне не в тягость. ― С тобой много кто сейчас поспорил бы. Включая меня. Чонин запинается, за задорным блеском проступает жалость. ― Извини. ― Он отворачивается, отпивая свое шампанское в зеркальном жесте. Минхо похлопывает его по плечу. Его пребывание в фотозоне проходит достаточно тихо, но его глаза стреляют по скрытым за камерами лицам, высматривая опасность, по коже бегают липкие мурашки ожидания, что вот-вот кто-то снова издаст возглас сочувствия или презрения. Они одинаково отвратительны ему, одинаково заставляют отвращение к самому себе вздыбиться, как взрытый паркет, одинаково прожирают в его внутренностях дыру — зудящую и озлобленную. Разница меж ними проявляется лишь в том, что от презрения ему хочется захныкать и стечь лужицей на асфальт, сдаваясь чужой воле решать за него, чего он достоин и какого наказания заслуживает; от сочувствия он звереет, подначиваемый необоримой тошнотой к слабости, которой оно наделяет его образ в чужих глазах. Минхо смаргивает свой инсайт, журчание болтовни и минималистичный джаз втекают обратно в его уши, его зрение фокусируется на приглушенно подсвеченных очертаниях чужих голов, еле теплый свет цепляется то тут, то там за металл часов на запястье или камни колье на чьей-то груди, будто он сознателен и исполняет свою четкую задачу по созданию четкой картинки. Картинки богатства, прикрывшегося полутьмой в желании выглядеть скромнее. В его правое ухо врезается звонкий скрежет вилки, ударившейся о тарелку: идет уже второй раунд ужина, а Минхо то и дело отлучается от стола, скрываясь в боковых тенях с бокалом, приросшим в продолжение его руки. Он обводит зал глазами, едва заметно морща нос от ясности, с которой они видят: будто шампанское заострило ему зрение вместо того, чтоб опустить его в легкий туман. Пора переходить на что-то потяжелее. Минхо ставит бокал, как точку, с нажимом, на ближайший поднос, брошенный кем-то из официантов без присмотра, и шагает к бару, излучая, он надеется, такую негативную энергию, что никто окончательно не захочет к нему подойти. Чонин однако резко оказывается по правую руку от него, возрождая свою назойливую акулью улыбку, призванную не столько расслабить Минхо, сколько умаслить всех вокруг него, у кого тот остается не в фаворе в рамках дихотомии их с Сынмином... ситуации, автоматически призывающей наблюдателя выбрать сторону. ― Что, прилично они там уже благотворительности наблаготворили? ― цепляет Минхо, расцветая лишь на мгновение, чтоб кивнуть учредителю труппы, укравшей из его команды самых слабых и каким-то образом сделавшей из них сильных. Тот кивает в ответ с улыбкой, Минхо снова видится язва. ― Подсчеты завтра в новостях будут. ― Чонин высматривает место за баром. ― Но вечер гораздо скучнее в этом году, согласись... Они как будто не дотянули ни с программой, ни с едой. ― Нищают может наконец... Будет у Сынмина повод вздохнуть свободней, а то он мне все уши прожужжал о том, как они секретарш всего медиахолдинга доебали звонить и пробиваться наверх со своими креативами для продвижения всяких этих... Инициатив. По поддержке творчества молодежи. Чонин вежливо делает вид, что не заметил, ни того, насколько не этична такая ремарка в адрес благотворительного фонда, устроившего вечер, ни того, что Минхо говорит о Сынмине тем же тоном, каким говорил до того, как Сынмин его бросил. Спасибо, Чонин. У бара они врезаются в клубок саркастического спокойствия, окружающий сидящую посередине стойки Сыльги ― универскую подругу Минхо и последнюю женщину, которая работала с ним как танцевальный партнер. ― Предаешься отчаянию, Ли Минхо? ― Ее взгляд зафиксирован где-то на блеске люстр, мягко играющем с бутылочным стеклом на полках, ее ладони обнимают стакан вермута на красноватом дереве лакированной стойки. ― Не это ли то, чем должен заниматься всенародно осужденный предатель? ― Минхо занимает табурет по правую руку от нее, Чонин ― по левую. ― Не знаю… Иуда раскаивался в том, что совершил? ― Она опрокидывает стакан, от двойного остается половина. Чонин моргает, Минхо первым стряхивает паузу движением головы. ― Убери от меня свое сектантское детство, ― бурчит он, стреляя глазами в попытке поймать бармена. ― Вы выросли в секте? ― Будь у Чонина звериные уши, они приподнялись бы на макушке. Сыльги поводит плечом: ― Ты не слышал? Это же моя легенда. Чонин прыскает. ― Нет, ну судьба обычной школьницы, которая танцевала, пока не стала знаменитой — это в 21 веке уже банально, нет? ― Она отпивает аккуратным глотком, наблюдая за реакцией Чонина поверх кромки бокала. ― Не хватает перчинки, ― вторит Минхо, наконец ткнув бармену на стакан Сыльги и подняв палец вверх: «один». ― Боже… Надо было и мне, видимо, выдумать себе историю… ― Глаза Чонина блестят искренним удивлением. ― Глядишь, не позвали бы три раза подряд играть школьника в 29 лет, ― Минхо прячет нос в поле пиджака, делая вид, что ищет что-то во внутреннем кармане. ― Вообще-то да, ― выпаливает Чонин, раскрывая глаза пошире в выражении насмешливого сожаления. ― А-а, ― щурится Сыльги, - так это вот, где я тебя видела недавно. На билборде с рекламой дорамы «Отличник и его враги». ― Она серьезно так называется? ― Минхо облокачивается на стойку, чтоб видеть Чонина. Чонин жмет плечами: ― Ну… Она про то, что буллинг ― это плохо. ― Модная тема, ― кивает Минхо. ― Мой герой довольно милый, кстати… Он в итоге признается в чувствах своей однокласснице, а она поможет ему наказать обидчиков. Сценаристка хотела, чтоб, типа, она спасает его, а не наоборот. ― Модная тема, ― кивает Сыльги. Зона со столиками взрывается аплодисментами, заставляя всех троих невольно обернуться. Со сцены, подсвеченные баннером с логотипом коллектива, разъезжаются танцоры-колясочники. ― Модная… ― Сыльги захлопывает рот Чонина ладонью.

***

Минхо тащится в гору по полупустому кварталу, клацая по тротуарной плитке каблуками ботинок. Вокруг него застыло сероватое утро, в моменте ровно перед тем, как во всех домах города начнут звонить будильники. Никто не согласился поехать с ним в клуб продолжить ночь, все из немногочисленных знакомых, заговоривших с ним на вечере, сослались на съемки и репетиции. И не то, чтобы Минхо самому не нужно было работать, ― он опускается на бордюр, напрягшись от соприкосновения с холодным асфальтом, ― просто чем дольше откладывать завтра, тем дольше оно не будет наступать. Лабрадорская морда с аватарки Сынмина в «Какао» встречает его уже привычным звериным безразличием к человеческой тоске. Какое-то время назад, правда, Минхо казалось, что она смотрит в сторону от камеры с улыбчивым выражением. Минхо пялится на окно чата, завершающегося: ну заберешь вещи свои – будешь ото всего свободен, еб твою мать Сам того не замечая, он гасит водоворот обиды, бурлящий в его груди, одной кривой, болезненной ухмылкой.

***

«Я очень хочу, чтоб ты был сейчас рядом,» ― звучит в голове Минхо раньше, чем он успевает осознать, кто он такой. Словно фраза была пробкой, которую вынули, чтоб его разбудить, в него потоком вливаются стыд, злоба, сожаление, отвращение ― они стекают из его головы вниз по телу, в желудок, оставляя после себя жирный след. Во рту спиртовой привкус, десны и язык слиплись друг с другом, голову будто набили ватой. Вслед за волной по его телу прокатывается потная тревожность, он ощущает, как холодная влага выступает из-под кожи по очереди на стопах, ладонях, на спине. Минхо морщится, переворачивается набок, упираясь носом в подушку, и силится усмирить всколыхнувшуюся в желудке кислоту, чтоб уснуть обратно. Нежелание проживать день укутывает его в шерстяной клубок, баюкает привычным тошнотворным отчаянием, утаскивает обратно во тьму, где его не ждет ни сожалений, ни оценки, ни похмелья. Он глубоко вдыхает через нос, усиленно представляя, как его гудящая пчелиным ульем голова очищается ото всякой мысли, как паутина в его груди распутывается и растворяется. Телефон врывается в уши краткой вибрацией, и Минхо сует нос поглубже под кромку одеяла. «Пошли все на хуй. Никого не хочу видеть.» «И его тоже не хочу. Он слишком хорошо меня знает.»