Shut Up My Moms Calling

Минхо вваливается в зал на час позже заявленного, труппа приветствует его разрозненными, в разной степени утомленными возгласами. Его ведет в сторону, и он, пнув мысленно всякий стыд каблуком в череп, позволяет себе накрениться вправо, в обход средней степени обеспокоенности и недовольства, витающей вокруг Джинена, который зашел, наверно, на разминке – посмотреть, есть ли прогресс после его предыдущего ревью. ― Если б не «Листерин», я даже не представляю, как от тебя разило бы. ― Хорошая штука ― «Листерин». ― Минхо пялится перед собой, сбрасывая сумку на пол. Джинен кривится, сложив руки на груди. Минхо не смотрит на него напрямую, но знает, что Джинен не может решиться сделать выбор между тем, чтоб отвесить ему замечание, и тем, чтоб оставить в покое. В нем зажигается огонек самодовольства: для Джинена он авторитет, личный и профессиональный. А еще, Джинен перед ним виноват и, чует Минхо, ощущает себя так, словно никогда не сможет искупить своей вины. Ощущает себя так, как только привилегированный человек с его искренним, но наивно поверхностным сочувствием, может ощущать вину перед тем, кого он в глубине души считал достойнее себя, не упустив, тем не менее, подаренного ему шанса преуспеть. Минхо иногда вспоминается его перекошенное, как у напакостившей собаки, лицо, когда они столкнулись в коридоре после объявления новости о том, что худруком театра назначен Джинен. Все знали – без конкурса, все знали – Минхо за закрытыми дверьми конкурс организовывал сам для себя, выгрызая у директоров это место нежными, но болезненными укусами. Однако, у его таланта не хватило масштабов перед инвестициями экзальтированной, богемной матери Джинена. Минхо не собирается давать ему понять, сможет он искупить свою вину или нет. ― У тебя все под контролем? ― Да. ― Минхо закрывает глаза, чтоб подуспокоить жжение и усмирить тело, теряющее координацию. ― А по-моему, человек, у которого все под контролем, на час не опаздывает на репетицию перед выступлением, от которого зависит финансирование его труппы. ― Частично зависит. ― Тем не менее. ― Ой, ― кривит Минхо губы, ― да дадут они нам все, в любом случае. Старик Кан уже давно хочет, чтоб мы Сакуру под него подложили. Платить будет, пока не сдадимся… Ну как ты сам понимаешь, пока не сдохнет, потому что какими бы крысами мы ни были, таким мы не занимаемся. ― А мы крысы? ― Минхо не улавливает новой, ледянистой нотки в его голосе. ― А нет? ― Он приоткрывает глаз, лепя из издевки хитрую усмешку над мелкими дрязгами, происходящими в коллективе. Лицо Джинена встречает его нечитаемым выражением. ― Ты зарываешься, Ли Минхо. При всем, как говорится, уважении. Минхо раскрывает второй глаз, впериваясь в него взглядом. ― Я что? ― Ходи, пожалуйста, на репетиции вовремя. «Джинену,» ― подмечает Минхо, ― «Все-таки не хватает яиц твердо встать мне поперек.» ― Не учи меня, пожалуйста, когда не надо. У повернувшегося было к выходу Джинена нечитаемое выражение лица вдруг спадает в стиснутые зубы и напряженные уголки глаз. Минхо подавляет порыв осклабиться. Джинен делает шаг к нему и нависает ― Минхо подавляет порыв зубами вцепиться ему в глотку. ― Я буду учить тебя, когда мне надо. Я все еще твой художественный руководитель, ― шипит Джинен, наклонившись к самому его уху. ― А я все еще лучший балетмейстер, которого ты можешь получить, - ядом выдыхает Минхо, косясь на него из-под длинных ресниц. Джинен замирает на мгновение ― Минхо ощущает холодок его ошарашенности, ― а затем отстраняется, взглянув на Минхо лишь мельком, прежде чем покинуть зал. Минхо вдыхает, продираясь сквозь ощущение, будто проглотил жидкого дерьма. Чувство собственного ничтожества окутывает его зеленым пламенем, выжигает посреди его груди едва затянувшуюся с похмельной апатии дыру, которая зияет из него в зеркало напротив. «Как же я ненавижу себя,» ― смотрит он в свои собственные, оттянутые мешками глаза. Минхо выдыхает и прикрывает веки, прежде чем не разминаясь, ровным, легким шагом занять место во вступительной фигуре. Его тело глухо ударяется об пол, Минхо чувствует рывок отдачи, пролетающий сквозь грудь, но боль удара лишь глухо взвывает, тут же угасая: он блокирует ее сознательно, с привычным, профессиональным холодом, запирает где-то на самых задах. ― Минхо-я, ― донесся до него голос матери из-за двери. ― Минхо-я, ты чем там занят? Он вдавил сухую ладонь в залитое слезами, красное лицо. Мать открыла дверь, заглянув в спальню с выражением деликатного любопытства на лице. ― В интернете сижу. ― Он напряг связки, чтобы перекрыть дрожь в голосе натужным спокойствием. Она кивнула ― он напрягся в ожидании, что его раскусят, но она молчала. Он мазал пальцем по темному экрану телефона, изображая прокручивание ленты. ― На танцах что? В желудке Минхо что-то обратилось в лед. ― Разучиваем постановку для фестиваля талантов в апреле. ― И? ― Я главный танцор. ― Отлично. Ее голос налился самодовольством. Минхо моргнул, силясь не поднять на нее глаз, но удержаться не смог: сыновья вина, любопытство и тягучая нужда в одобрении, которой он не отдавал еще отчета, будто канатами развернули его взгляд к ней. Мать стояла, придерживая дверную ручку маленькими пальцами с коротко остриженными, светло-розовыми ногтями. В выражении ее лица смешалось несколько эмоций, и иначе, как глупым, он его назвать для себя не смог. Словно ее разрывало между любопытством, гордыней и где-то еще теплившимся остатком материнской заботы, которую она давала все меньше, разумея, что Минхо взрослеет, и совсем скоро ей можно будет перестать притворяться, что она любит его безусловно. Она не понимала, что обмануть его ей уже не удается, он чувствовал это и сам, но в слова облечь пока не мог. Раз. Два. Три. Минхо скалится, его лодыжку прожигает вспышкой боли. ― Minho-ssi! ― Их приглашенный хореограф-аргентинец Даниэль несется к нему, краем глаза он замечает недовольные лица пары сокомандниц. Девушки стоят над ним, словно глядя на жалкого жука. Ему хочется пошевелить мерзким десятком лапок так, чтоб они завизжали. Он отталкивается от пола, поднимая себя в вертикальное положение, встречает обеспокоенно-недовольный взгляд Даниэля своим собственным, но мгновенно распаляется от стыда. ― I love when you work yourself to the bone, ― у Даниэля высокий голос и британский прононс, - but I don’t need my dancer to traumatize himself. Минхо делает глубокий вдох. ― Sow-ry, ― язык Минхо еле выворачивается, чтоб выдать верный звук согласной. ― It’s okay. We have to wrap up for today anyway, ― Даниэль оборачивается к труппе, ― I’m having a shoot in two hours, I need to prepare. Everybody did great!* Канс-ам-нида. Даниэль хлопает в ладоши, следом поднимается волна ответных аплодисментов. Минхо успевает подхватить себя, поаплодировать вместе со всеми, но когда коллеги разбирают от стенок свои сумки, прощаются с ним, выкидывая кулачки в «Файтин!», и оставляют его позади, он стоит недвижимо. Он не заметил даже, как и что танцевал. Его собственная кухонная тумба внезапно оказывается у него перед носом. Ее манящий холод затянул его кипящий лоб, Минхо согнулся пополам и мягко приземлился на серо-бежевый камень, сливаясь прожилками кипящих мозгов с прожилками узора. Он моргает и морщится, перемещаясь влево: участок, к которому он прижался, быстро нагрелся, удовольствие превратилось в духоту, испарина на шее и плечах зажгла сильнее, голодный желудок ответил тем же. Перманентный фон из мышечного нытья низкочастотным шумом сидит во всем теле. Упершись ладонями, запевшими на мгновение от холода, он поднимает себя и тянется к холодильнику. Внутри его встречает контейнер с подуставшим стейком и вопросом: «Когда ты готовил дома в последний раз?». Минхо тащится глазами по побледневшей фактуре, спотыкается о подсушенный лист бок-чой. Светлым, но облачным утром они вальсировали по белой кухне Сынмина, уступая друг другу дорогу к шкафчику с приправами, но обязательно соединяясь пальцами на ручке, наклонялись к духовке и ловя властную руку на заднице, тянулись к продуктам на одной полке холодильника, пересекаясь, резали овощи, обняв друг друга со спины и скользя по груди ладонями. Сынмин цеплял из огромного салатника жизнерадостно зеленые и сочные листья бок-чой, раззадоренно хрустя Минхо в ухо, пока тот не начал вырывать их у него изо рта, чтоб хоть что-то осталось для сервировки. Минхо достает пакет с листьями розмарина и вбрасывает их к стейку, чтоб немного его оживить. Это было четыре месяца назад. Жуя резиноватое мясо и глядя в открытый чат с Сынмином невидящими глазами, он чувствует лишь бьющую в нос терпкость розмарина.

ты не помнишь, моя мать когда-нибудь готовила стейк?

«Стейк?» ― однажды спросила она, отвернувшись от таза с кимчи, когда Минхо забежал в кухню после американского боевика по телевизору. стейк? Минхо ты че

да так, задумался

говеный стейк сожрал сегодня и задумался

и решил написать мне? такие у тебя значит ассоциации с хенджини~ Минхо мог бы усмехнуться.

Именно.

ты опять загрузился из-за матери? Минхо пожевывает губу. Проницательность Хенджина его всегда несколько пугала.

да

просто ты единственный, кто ее помнит, из тех, кого я знаю

Хенджин молчит, но Минхо знает, что его сочувствие всегда было велико.

не хочешь ко мне заехать?

Последний раз они виделись с полгода назад. без стейка?

стейков с меня на сегодня хватит~

Ближе к ночи он открывает дверь потному и раскрасневшемуся Хенджину, который потягивается, громко шурша маслянистым в свете торшеров материалом дутой куртки, и плюхает бумажный пакет из KFC на темное лакированное дерево тумбочки под зеркалом. ― Я с семи утра репетировал, так что не обессудь. ― Че ставите? ― Я на бэке у Троя Сивана в клипе. Минхо присвистывает. Решение Хенджина в свое время не идти с ним вместе в контемпорари и вправду оказалось ключом к процветанию. ― Как с ним работается? ― Они плетутся в гостиную, где Минхо уже разлил себе бурбона, а ему ― красного вина. ― А мы его даже не видели еще. Мы потом с американской командой будем в Париже встречаться. ― Куртка Хенджина приземляется на спинку кресла. ― Ты молодец. ― Минхо улыбается ему, не поднимая прикрытых челкой глаз. Они стоят у угла дивана, Хенджин все еще с пакетом в руке. После краткой паузы он заставляет Минхо взглянуть в свое открытое лицо, аккуратно касаясь его волос, чтобы убрать пряди в сторону, а затем, когда Минхо вздергивает голову, невесомо проводит пальцем по его скуле. Хенджин занимает ванную минут на сорок, Минхо не возражает. Не будет возражать и против мокрых полотенец на полу, против чужого теперь запаха, против влажных следов тонких ступней на коврике, против убавившегося шампуня и блеска своего крема для лица на чужой коже. Только когда он возвращается, Минхо замечает, что как-то даже не прикончил свой первый стакан. Все сорок минут он вертел его в руках, сосредоточенно идя по цепочке от Хенджина, который дотронулся до его волос с незнакомым ему, благополучным сиянием в лице, до Хенджина, которого он впервые встретил в четвертом классе, когда утирал слезы испуга и обиды из-за того, что мать опаздывала забрать его, проспав после ночной смены. Хенджин обнаружил его в углу школьной детской площадки, под сенью стареющего вяза, который срубили лет пять спустя. Минхо сидел, подобравшись, как будто пытался скрыться в выступавших над землей хлыстах корней. Хенджин тогда утер его слезы, удивив Минхо самим желанием приближаться вот так к постороннему. Минхо его слез никогда не утирал: до него доходили лишь конечные трансформации, с каждой из которых Хенджин становился все настороженнее к миру, чтобы в итоге еле открываться и ему. Однако, когда он оборачивается на Хенджина, услышав шарканье шагов у себя в коридоре, он вновь видит, умиротворение, словно Хенджин нашел для себя баланс. Оно отзывается в груди Минхо колкой болью, и он едва может поднять уголки губ, чтоб улыбнуться довольному Хенджину в ответ. Несколько минут тот молча жует заново подогретые крылышки, Минхо мизерными глотками тянет бурбон. ― Ты сам-то как? Хенджин не связывался с ним, когда разлетелись новости об их с Сынмином расставании. Он тянет уголки губ вниз, пожимает плечами и смотрит на него. ― Хуево. Хенджин делает «действительно, а как же» лицо. ― Вы с ним не общаетесь? ― Нет. Он вздыхает. ― Минхо-я… Хенджин в его руках ― знакомое ощущение. Текучее, длинное тело, которое так просто охватить рукой и прижать к себе. Однако за много лет с последнего момента, когда они пытались быть вместе, Хенджин огрубел. Возраст и годы работы осушили его мышцы и кожу. В нем появилась острота, которой не могло быть у подростка, теперь он сам чем-то напоминал Минхо острый и изящный хлыст вязового корня. Незнакомость отирает его, как наждачка, но Минхо, чувствуя в его прикосновениях что-то от давнего, теплого и понятного, жмется ближе, горя желанием вырыть это на свет. Влажные и мягкие губы Хенджина кислят вином, бурбон в голове и кишках Минхо раскачивает убаюкивающие, глухие волны. Он забирается к Хенджину на колени ― тот переместился с кресла к нему на диван ― и оглаживает ладонями его длинную шею. Хенджин целуется гораздо лучше, чем когда-то, гораздо увереннее влизывается языком в его рот, цепляет губами его подбородок, сжимает пальцами его бедра. Минхо целует его шею быстрыми чмоками, быстро развязывает шнурок на его штанах и запускает в них руку, ощупывая мягкий член. У него самого стоит наполовину, и когда Хенджин касается его промежности, он издает короткий мычащий звук, словно закипая с новой силой. Хенджин сжимает его через одежду, Минхо с хлюпом отрывается от его рта и облизывает губы, глядя на Хенджина сверху вниз полуприкрытыми глазами. Хенджин улыбается заводной улыбкой, лишенной былого стеснения, и Минхо хватает его за челюсть, большим пальцем подавливая на нижнюю губу, чтоб Хенджин раскрыл рот. Тот повинуется, открывает широко и расслабляет язык. Минхо кладет на него два пальца, разводит их, захватывая язык, чувствуя подушечками десны и уздечку под ним. Хенджин отодвигает лицо назад, чтоб пальцы выскользнули наружу, и кивает на его промежность, вопросительно приподняв брови. Минхо коротко мотает головой и возвращается к поцелуям, дергаными движениями надрачивая его до твердости. Он жмется к Хенджину так близко, что тот в какой-то момент выныривает из его объятий, чтоб вдохнуть. Минхо толкается ему в руку неровными движениями, бедра Хенджина под его задницей напряжены. Они не издают ни звука, кроме тяжелого, влажного и прерывистого «ха» после судорожных вдохов. Когда Минхо кончает, упираясь головкой в ладонь Хенджина, у него в голове звенит, и в какой-то момент ему кажется, что Хенджину вот-вот станет больно от того, как быстро и резко он дергает его член, но Хенджин лишь сцепляет зубы и откидывает голову на спинку, словно отключившись от связи. За Хенджином закрывается входная дверь ― Минхо вспоминает первый раз, когда Сынмин остался у него на ночь, но тут же отметает образ его голого плеча, выглядывающего из-под одеяла. Зудящее чувство вины поднимается от низа его живота, ползет вверх, до самой груди, врезается в глотку и сжимает ее тисками. Минхо давит кашляющее «мгм», все еще глядя на темный металл двери, и заставляет себя повернуться обратно в квартиру. Можно было бы, вместо этого, выйти за дверь и уехать в бар, но его тянет зарыться в постель, в кои-то веки, и он не спорит с собой. Он отбрасывает одеяло, шипит, когда оно отлетает слишком далеко и заползает на кровать, чтоб подтащить его ближе, но вдруг впечатывается лицом в простынь посреди пути. Он стонет, досадливо и протяжно, и цепляется, сгребая ткань, чтоб подтянуться выше. «Ну что ты, блядь, Ли Минхо…» Перед глазами пролетают флэшбеки: три месяца ежедневных репетиций, запотевшие зеркала, давящие на кости пружины общажной кровати, нытье от пружин по всему телу, которое подогревает нытье от работы, гудящие болью лодыжки и ступни, полотенца со льдом из пластиковой формочки в подтекающем холодильнике, 12:00, 5:00, 15:30, 23:03, 21:50, 8:00 ― каждый взгляд на часы в перерывах, который не говорил ему вообще ни о чем, с каждым днем все сильнее деревенеющие зимой сеульские улицы, разбитый экран телефона, иссохшиеся губы, пот на ресницах. На третьем курсе академии он впервые вот так впечатался лицом в простынь и не смог подняться снова. Он чувствует, как от воспоминания об ощущении паралича в жилах стынет кровь. Оно начинает пробег по плечам и спине Минхо, но он решительно его стряхивает: «Сука, сколько лет уже прошло.» ― Он отнимает лицо от простыни, спальня плывет в блюре после давления на глаза. ― «Я же знаю, что это не то же самое.» «Это потому, что ты уже давно ни во что так не вкладываешься, чтоб тебя парализовало, сученок.» Он затягивает себя под одеяло по самый нос, погружаясь в подушку. «Меня восхищает твоя старательность.» ― Минхо закрывает глаза. Сынмин стоял у него за спиной, в дверях пустого репетиционного зала, наблюдая за тем, как Минхо отрабатывает одно и то же движение рукой, пытаясь заставить локоть не сгибаться, чтоб рука шла плавной дугой. Минхо пожал плечами, заставив себя не отвлекаться на него. Тяжесть этого отозвалась в нем болезненным протестом. ― Ты уверен, что мне не стоит тебя ждать? Минхо остановился и повернулся к нему, кусая его взглядом из-под влажной челки. Сынмин ухмыльнулся, полу-похотливо, полу-умиленно, и медленно, держа руки на груди, но покачивая бедрами, подошел к нему. Каждый клик каблука по паркету отдавался у Минхо в груди, его тянуло метнуться к Сынмину и встретить его на полпути, но он продолжал приказывать себе стоять на месте. Подойдя к нему вплотную, Сынмин схватил его за затылок и притянул к себе, засасывая в краткий, липкий поцелуй. Минхо выдохнул носом, сдуваясь, как шарик, и когда Сынмин оторвался от него, раскрыл глаза мгновением позже, чем он. ― До завтра. ― Сынмин улыбнулся, сдержанно, но тепло, и сделал пару шагов назад, не спеша поворачиваться к нему спиной. Минхо трет глаза, трет лицо и шею, и вдавливается в постель, чтобы провалиться в сон.