Всё, что от нас осталось

Последующие две недели Ирука провел в изоляции. В свободное время он только и делал, что спал, урывками, беспокойно, но спал. Натянутые нервы и постоянная тревога вымотали его, и он использовал любую возможность отдохнуть. Впервые за последнее время он почувствовал себя в относительной безопасности. Его дни проходили однотипно — паек на завтрак, обед и ужин, оттягивающая руки тяжесть ребенка, тревожные сны с повторяющимся сюжетом, один и тот же пейзаж за окном с видом на горы и едва виднеющиеся вдали остатки города. Еду ему приносил Какаши. Иногда Ирука спал и, просыпаясь, уже находил свою порцию на столе. Какаши же принёс ему в первые дни несколько банок молочной смеси, хотя Ирука даже не просил его об этом — у него еще оставалось в запасе две. Он принял их с благодарностью, хотя в голове все ещё звенели слова Какаши о том, что лучше бы он дал их пристрелить. Рана медленно заживала. Ирука, надо признать, немного запустил её, и она загноилась. Если бы он сразу зашил ее, то процесс заживления пошел бы быстрее, но Ирука не мог заштопать себя самого даже при сильном желании, учитывая, что его с детства преследовала боязнь уколов. Генма ежедневно менял ему повязки, он же настоял на использовании антибиотиков, опасаясь, что инфекция может распространиться дальше по организму. Антибиотики представляли собой неприкосновенный запас и были почти на весь золота. Какаши стоило больших усилий уговорить Ибики выделить часть из них на лечение новоприбывшего — сделано это было не без потерь, но Какаши отработает. Спустя две недели маяния Ируке, более менее окрепшему, позволили выйти в люди. С него сняли все ограничения, и он наконец почувствовал себя человеком. Когда Ируку выпустили из-под карантина, остро встал вопрос о том, куда его пристроить. Большая часть выживших проживала в общих постройках, либо же обычных походных палатках. В конце концов, его определили в один из бараков, выделив койко-место, и Ирука был рад и этому. Барак, напоминающий чем-то шатер, как прозвал Ирука про себя это жилище, представлял собой прямоугольное строение, чей каркас был выполнен из прочного бамбука. Четыре стойки, надежно вкопанные в землю, соединялись горизонтальными перекладинами на уровне крыши и стен. Крыша также была сделана из дополнительных бамбуковых реек. Все это было обтянуто водонепроницаемой тканью, сшитой то тут, то там. Окнами служили прямоугольные прорези с натянутыми от насекомых сетками, а пол бы устлан соломой и сухими стеблями. Вместо кроватей были обычные спальники. Вместе с Ирукой проживало ещё трое парней. Все они были гражданскими, кто-то раньше учился, кто-то работал — типичная ситуация. Ирука в первый же день более менее сдружился с Изумо и Камизуки, которые отнеслись к нему и Наруто довольно доброжелательно. Чуть погодя, наблюдая за этими двумя, Ирука предположил, что их связывает больше, чем дружба, но не решился озвучить свою догадку вслух. Когда Ирука впервые прошёлся по единственной улочке среди домов, то к нему проявили настороженный интерес. Люди оборачивались, не стесняясь рассматривать его. Большинство из них выглядело угрюмо и не очень приветливо. Первой, кто осмелился подойти к нему, была черноволосая женщина. Она улыбнулась, благоговейно посмотрела на Наруто и попросила разрешения подержать его на руках. Ирука, на миг поколебавшись, передал малыша в чужие руки. Дети всегда сближают. — Боже, он такой милый, — сказала женщина, нежно придерживая головку младенца. — Как его зовут? — Наруто, — тепло отозвался Ирука, и при виде детского улыбающегося беззубого рта сам невольно улыбнулся. — Какое интересное имя, — пробормотала женщина и обратилась к малышу. — Привет, Наруто. А меня зовут Куренай. Она улыбнулась, и малыш вдруг засучил ручками и ножками, что-то гуля. Куренай ахнула от неожиданности и засмеялась. — А вас? — она обратилась к Ируке, и тот представился. — Можно на «ты», пожалуйста, — добавил он смущенно. К ним подошёл Асума. Ирука сразу же узнал его. Возможно, если бы не Асума, он бы сбежал от тех двоих и даже не пытался бы напрашиваться взять его с собой. Было что-то в его бородатом лице, на вид суровым, добродушное и располагающее к себе. — Уже познакомилась с новенькими? — полюбопытствовал он, оглядывая их троих. Асума стоял близко к Куренай, и по его взгляду и жестам можно было понять, кем они друг другу приходятся. Ирука почувствовал себя немного неловко. Это чувство словно передалось и Куренай, и она нехотя передала Наруто обратно Ируке. — Да, — отозвалась она. — Теперь у нас словно стало светлее, когда они тут появились, правда? Асума неопределенно повёл плечами, но не смог удержаться от улыбки, рассматривая малыша на чужих руках. — Где ты поселился? — спросила Куренай. — Там, — указал головой Ирука. — С Изумо, Котецу и ещё одним парнем. — Ох, как вы там все умещаетесь, ещё и с ребенком? — удивилась Куренай. Она обратилась к Асуме. — Можно ли их куда-то переселить в более комфортные условия? Тот почесал бороду. — Ну, у нас тут и так не люкс, — развел он руками. — Все вопросы к Ибики. — А Какаши? Он мог бы решить этот вопрос, я думаю. Ирука заинтересованно склонил голову. — Он правда может? — Мне кажется, да. Тебе стоит узнать это у него, — ответила Куренай. — По крайней мере, за спрос не бьют — у ребёнка должны быть более менее хорошие условия, тем более у такого маленького. Не за себя проси — за Наруто. — Какаши здесь вряд ли что-то сделает или даже Ибики, — возразил Асума. — Свободных домов и так нет, все заняты. Честно говоря, лагерь уже с трудом принимает выживших. — Разве Ямато и остальные не заняты стройкой? — Да, но из-за дождей она продвигается медленно. К тому же, я слышал, не хватает материалов — нужно выбираться за стену. — Все в порядке, не беспокойтесь, — подал голос Ирука. — Я не могу просить большего, после того, что вы для меня сделали. Куренай с Асумой переглянулись. — Тебе уже провели экскурсию по нашему местечку? — Честно говоря, нет, — ответил Ирука. — Мы можем пройтись, я покажу, что к чему, — предложил Асума. — А я могу пока приглядеть за Наруто, — добавила Куренай. — Да, не стоит, я могу и с ним пройтись, — сказал Ирука, смутившись. Он не очень горел желанием отдавать ребенка кому-то чужому. — Давай, тебе ведь тоже нужно когда-то отдыхать, — подбодрил его Асума. — Мы недолго, минут на пятнадцать. Ирука сдался. Убежище, где он оказался, представляло собой небольшое поселение в несколько жилых и хозяйственных построек, окружённое стеной в горах, которые надежно защищали их от посторонних глаз. К нему вела одна дорога, что играло на руку поселению безопасность в случае нападения. Строения, в которых проживало большинство, в том числе и Ирука, представляли собой дома, а скорее, хижины из подручных материалов, которые были сложены с большим трудом благодаря знаниям и умениям немногих стариков, успевшие передать свои знания молодым. Некоторые выжившие ютились в обычных палатках. Недалеко от поселения протекал ручей. Также в лагере было большое костровище, рядом с ним располагалась крытая столовая, куда три раза в день все стекались, чтобы поесть горячей пищи. Запасы еды были под строгим учетом, и у каждого был свой размер пайка. У тех, кто выходил за стену, паек, естественно, был больше. Ирука не мог сказать, было ли это справедливо, но смирился, принимая правила лагеря. В целом, здесь текла размеренная жизнь благодаря тому, что над ней царил почти армейский порядок, который не давал окончательно пустить все на самотек и принуждал каждого в лагере работать на благо остальных, на благо всеобщего выживания. Асума оказался действительно хорошим парнем. Его отец, Хирузен, был одним из тех, кто помог основать убежище. За те небольшие пятнадцать минут, что они неспешно прогуливались, Ирука почувствовал себя так, словно у него был старший брат. Это было странное чувство, ведь он был единственным ребенком в семье, но ему всегда казалось, что именно такого бы старшего брата он хотел. — Ты не обижайся на тех двоих, — сказал Асума в конце, когда они собирались расходиться. — Они нормальные ребята, если поближе познакомишься. — Ага, — отозвался Ирука, отстраненно подумав, что ближе знакомиться он с ними явно не будет. *** — Как там твои подопечные? В тесном складском помещении стояла завеса табачного дыма. Эта картина раз за разом напоминала Какаши ранние годы службы, когда они шкерились в каптерке или ещё где-то, прожигая легкие, пока разъяренный сержант искал их по всей части. У Обито тогда еще не было шрамов, и он не кривил правым уголком рта при улыбке. Это было так давно, словно в другой жизни. Какаши поднял голову, оторвав взгляд от винтовки, чей ствол он сейчас чистил, и посмотрел на Обито. — В порядке. — Жаль, — хмыкнул тот. — Слышал, ты извел на них весь запас антибиотиков. — Так было нужно, — вмешался Генма. — Ирука хороший парень, он стоит этого. — Ах, вы ему ещё и цену набиваете. Ну, и почем сегодня задница бестолочи с прицепом? Обито сплюнул. Какаши ничего не ответил, только перевел взгляд и молча уставился на него. Иные назвали бы этот взгляд ничего не выражающим, но Обито, наверное, мог различить в нем мельчайшие изменения. — Не знаю, что у вас там произошло, но мне кажется, что ты слишком предвзято относишься к новенькому, — заметил Генма, прерывая напряженное молчание. Он передал цибарку по кругу. — Одним словом — доебался. — Просто я ещё не утратил способность рассуждать здраво, — ощерился Обито, но окурок взял, тут же затягиваясь. — Этот недоносок сорвал нам план, появившись в ненужное время в ненужном месте, сожрал наши запасы антибиотиков, а теперь — жрёт наши запасы еды, при этом нихера не делая! — У него грудной ребёнок, что ты от него хочешь? — лениво отозвался Какаши. — Чтобы он в рейды ездил с младенцем наперевес — в одной руке соска, в другой — автомат? Генма хохотнул, представив эту картину. — Да уж нет, ставлю сотню, что он даже стрелять не умеет, — фыркнул Обито. Сигарета уже истлела, но он выдавливал из пожелтевшего смятого фильтра остатки никотина. Были бы спички, он, наверное, и фильтр весь скурил бы. — На базе всегда есть, чем заняться — раз в рейды и зачистки ездить не может, на охоту не ходит, стройкой не занимается, как все нормальные мужики здесь, пусть в столовой батрачит или белье стирает, как бабы. Что, разве я не прав? — Вообще-то, в рейды ездит и Анко, пусть она и баба… — возразил Генма. — Она вообще не баба, а пиздец какой-то, — отмахнулся Обито и кинул изжеванный окурок наземь, притаптывая его. Какаши достал новую сигарету. Курить было вредно, но это, казалось, была его единственная радость в этой беспросветной жопе, которую он мог себе позволить. Он все еще мечтал выцепить в магазине или на складе несколько блоков раковых палочек, чтобы больше не испытывать в них нужды. Единственным человеком в лагере, у которого всегда водился табак, был Асума, но у него, кажется, всегда болталась последняя сигарета в пачке, и никто не решался у него стрелять — не принято было. Ведь как считается, последняя сигарета — последний бой. В последнее время все они были суеверными. — Держись от них подальше, раз они тебя так раздражают, — все, что он сказал. Обито с нескрываемой завистью наблюдал, как Какаши подкуривает новую сигарету. Полные лёгкие дыма, вызывающего метастазы. Отвратительно. Они ничем не лучше ходячих мертвецов, только у тех пульса нет. Хочется ещё. Какаши выпустил дым и, потянув время, протянул наконец руку к Обито. Тот нетерпеливо выхватил тлеющую сигарету из его пальцев. — Как скажешь, «босс». Но ничего не обещаю. Какаши не ожидал ничего другого от него. На самом деле, его несильно трогал гундеж Учихи, потому что знал, что тот вряд ли перейдёт от слов к действиям. Хотя в юности он имел привычку сначала махать кулаками, а уж потом думать, Обито был контуженным, но не отмороженным. К тому же, он действительно имел право чувствовать то, что он чувствует — в его словах была доля правды. Все в лагере так или иначе работали — гражданские в основном занимались бытовыми делами, такие как стройка, приготовление еды, попытки земледелия и прочее. Такие, как Какаши, брали на себя обязанность защиты и продовольственного, материального обеспечения — топливо, оружие, медикаменты, пища, все это можно было достать только в городе. Они имели свойство быстро заканчиваться, потому что в лагере было более четырёх десятков человек, и в рейды обычно выезжали каждую неделю по три-четыре человека. С каждым разом им приходилось уезжать все в дальние и дальние части города в поисках жизненно необходимого. Также были так называемые зачистки — многомиллионное население города никуда не делось и теперь бродило в виде живых мертвецов по всем окрестностям, представляя серьёзную опасность для живых. Дорога к лагерю была одна, и любые подступы к ней необходимо было охранять и зачищать от мертвяков, иначе была велика вероятность того, что они собьются в стихийную толпу, с которой уже будет в разы тяжелее справиться. Такое стадо было самым опасным — правительство рухнуло как раз из-за того, что не смогло сдерживать натиск инфицированных, которые в считанные дни всё заполонили. Ируке тоже можно было бы найти какое-то занятие. С тех пор, как его выпустили с карантина, они стали меньше пересекаться. А жаль — Какаши уже привык к нему. И не то, что бы они много общались. Бывало, зайдёт он в фургон, едва приоткроет дверь, собираясь позвать Ируку, но потом видит, как тот спит бочком на нешироком диване, свернувшись калачиком, а к груди прижимает сопящего ребенка — и Какаши не говорит не слова. Тихо прикрывает дверь, чтобы не скрипела, проходит вовнутрь и оставляет еду и воду на столе. Спящий Ирука не выглядел таким уставшим — межбровные складки разглаживались, и его загорелое лицо приобретало почти умиротворенное выражение. В первые дни Ирука казался Какаши таким истощенным, что он отдавал ему половину своего пайка в придачу с его собственным — он был достаточно большим, а Какаши привык довольствоваться малым. Иногда Какаши хотелось остаться здесь подольше — в такие моменты он неожиданно чувствовал себя уютно. Может, дело было в едва уловимом запахе детской молочной смеси, навевавшем воспоминания о доме. Дом… Больше ни у кого здесь не было дома, но Какаши лишился его ещё раньше. На самом деле, он никогда не чувствовал себя по-настоящему дома. В какой-то из дней Какаши, принеся еду и ведро с водой для стирки, задержался дольше обычного. Ирука, казавшийся спавшим до этого времени, вдруг приоткрыл глаза, уставившись на Какаши, и первой его реакцией после пробуждения был мимолетный испуг, но потом, вспомнив, где он находится, его отпустило. Какаши тогда смутился, словно он сделал что-то непристойное, и поспешил уйти под сонный взгляд Ируки, пробормотав что-то под нос. Какаши не хотел сталкиваться с ним, чувствуя что-то похожее на стыд, которое усугубляло и без того большой груз вины, который он таскал на себе. Это были всего лишь неосторожные слова, вырвавшиеся под воздействием эмоций, но Какаши предполагал, что они задели Ируку, хоть тот и старался не подавать виду. Конечно, Какаши не позволил бы убить ни его, ни ребёнка. Наруто вызывал что-то в его, казалось, закоснелой душе, и каждый раз при виде него Какаши очень хотелось хотя бы подержать его на руках, пусть он ни разу даже не видел близко настолько маленьких детей. Наруто казался ему таким хрупким, и было удивительно, как Ируке удалось так долго оберегать его в одиночку. В конце концов, это означало, что, он не был таким слабым, каким казался, и это озарение посетило Какаши намного позже. — Нам пора, — Обито натянул протекторы и проверил оружие. — Ты скоро там? — Да, — Какаши кивнул, откладывая винтовку в сторону. Предстояла тяжелая работа на зачистке. Нужно было идти.