Музыка — это ядовитая змея

Всё на свете может сорваться, как верёвка, как голос, как струна на гитаре, срывается всё и всегда, сроки, стрелки часов, если их потянуть, то можно и отодрать от циферблата, Фрэнк и Джерард делают так не то чтобы недавно, некоторое время назад, правда, для них время теперь совсем чуть-чуть, капельку, немного пустое слово. Фрэнк чувствует, что оно идёт, что сегодня он спит слишком мало, но не хочет прилечь ещё, ладно, хорошо, перед работой появляется лишний часок, можно долго пить кофе и не бежать до соседнего здания. Утро как гладь озера, бледное и холодное, молоко заливает небо вместо облаков, вместо всей послов с летающих кораблей, Фрэнк вчера читает древние легенды о таких ладьях, они снятся во снах, нужно будет написать что-нибудь такое, про древних пиратов, когда суда ещё строятся из дерева и бруса, Джерарду должна понравиться такая идея. Он тоже ещё дома, у него хуже получается с работой, возможно, его уже и не ждут на новом месте, а может быть он и пойдёт, в любом случае ещё слишком рано, есть время потянуться, щёлкнуть позвонками, сварить кофе — три щелчка по гладкому чувствительному пластику, и включается неон машины, подсветка обвивает корпус, как лиана, но горит красным. Джерард любит холодный и воздушный, совершенно не горький латте, Фрэнк предпочитает что-то покрепче, с сахаром, но не доведённое до карамельной отдушки, машина знает эти две программы наизусть, так быстро учит их, что Фрэнк говорит «жуть», Джерард пожимает плечами: «будущее». Фрэнк оглядывается, кажется, что Джерард сидит на балконе, что-то наигрывает на гитаре, его лохматая макушка видна в окне, конечно же он ещё не расчёсывает кудри, когда кофе будет готово, нужно захватить с собой расчёску — нет, Джерарду не лень, просто «мне так нравится, когда ты прикасаешься к волосам», Фрэнк улыбается краем губ. Он вспоминает, каким Джерард бывает, когда говорит это или что-то подобное — мягким, как его шапка волос, как кот, как что-то взбитое, кофемашина умеет делать такую молочную пенку, правда Фрэнк не уверен, что такая пена создаётся из молока, а не из каких-нибудь растительных субстратов, фосфатов или ещё чего-нибудь похуже. Джерард мягок, как размокшая кора дерева, теперь деревья не пощупать вот так, выйдя в лес, загород или ещё куда, есть специальные оранжереи, а когда-то давно, ещё до чудо-перехода, Джерард, кажется, любит деревья. И обнимать их, чувствовать тепло спиной, с одной стороны дерева стоит Фрэнк, с другой — Джерард, они оба заводят руки назад, и сплетают ладони, или едва-едва касаются пальцами, это уже зависит от дерева, в любом случае так стоять можно долго, ужасно долго, пока не поймёшь, насколько вокруг темно. Дверь на балкон открыта, иначе духота набивается в комнаты, как пыль, века идут, а эта проблема остаётся неизменной, и слышно все, что происходит на улице, весь чокнутый город, он плачет кислотными дождями и подслушивает чужие секреты люками-ушами, слышит, как ревут трубы — водопроводные и выхлопные, хотя у современных автомобилей, наверное, таких уже нет. Это Фрэнк и Джерард, перешагнувшие целый век, знают что такое выхлопная труба и двигатели внутреннего сгорания, здесь только тонкий нерв электричества и автомобили, похожие на ватрушки, плюшки, другие мотобайки летают как чайки. Интересно, переводятся ли последние, существуют только в виде голограмм, или они ещё есть, только не здесь, не в душном городе из многоквартирных домов, а где-то у моря, у синего-синего моря. Там, где когда-то мечтает жить Джерард, чтобы выходит и сразу бросаться в воду, плыть, плыть, а потом трогать друг друга мокрыми руками, утаскивает обратно, целоваться в волнах, целоваться после волн, смывая соль с тела, от этой морской сказки у Фрэнка щиплет нос. Пролетают три машины на воздушной подушке и одна двухколёсная игрушка, ещё ездящая по дороге, такие дарят детям на первый юбилей или за заслуги в учёбе, пахнет красной пылью, сожжённой спичкой, теперь так всегда и везде, Джерард морщит нос, а потом привыкает, Фрэнк так и не смиряется с тем, что каждая бродячая собака пахнет серой, а не мокрой свалявшейся шерстью. Помимо машин слышна песня, роботрек, броский и электрический, отлично подходящий для пейзажа за окном, это ребята из яркой группы, популярной тогда, когда время для Фрэнка ещё идёт, когда он не ступает на этот временной гололёд и не проскальзывает вперёд, впрочем, не сказать, что он об этом жалеет, в любом случае, он не сможет отменить этот прыжок. Джерард всегда хочет вот так: «чтобы ты и я, и совершенно новая земля под нашими ногами, никем не изведанная и неопознанная, где нас никто не знает», Фрэнк добавляет: «тогда это луна, и она сделана из сыра», а Джерард выдыхает: «главное не съесть её с вином», и они смеются, смеются, Фрэнк утыкается носом в плечо Джерарда. Кофемашина оповещает, что обе кружки кофе готовы, она умная, не пищит после каждой, Фрэнк не помнит, что настраивает её так, он до сих пор сомневается, что включает её правильно, наверное, это Джерард, у него с машинами выходит лучше, чем у Фрэнка, возможно, поэтому после крупнейшего шага Джерард приживается и врастает в век, а Фрэнк нет. Фрэнк берёт свой кофе, опять по ошибке делает две порции, а может быть и нет, он смотрит на балкон — неоновый гель, ультразвуковой свет рекламных фонарей — кажется, будто Джерард взаправду сидит, склонившись над гитарой, крутит колки, а ветер шевелит его кудри, но Фрэнк не идёт на балкон, он предпочитает оставаться здесь. Фрэнк слушает песню, конечно, на балконе играет не магнитофон, а сложнейшая плоская коробочка, Джерард выторговывает её задешево вместе с кофеваркой ещё в самом начале, наверное такая техника здесь обыденность, может быть она даже устаревшая, а Фрэнку кажется настолько чуждой, что тот продолжает называть гладкий и чертовский умный проигрыватель магнитофоном, хотя ни разу не вставляет туда никаких кассет. «When it's right there put it in my hand», всё-таки музыка — чертовски ядовитая змея, она перенесёт куда угодно, хоть на другой материк, хоть во времени, вперёд или назад, и её яд поначалу незаметен, а потом отравляет так, что можно потерять себя. Однако эта змея никогда-никогда не предаст тебя, ни разу у неё не промелькнет такой мысли, она есть всегда и везде, и в магнитофонах, и в этих новых устройствах, она отражается во второй кружке кофе, которого Фрэнк не переносит. «Lie with crossed hearts and hopes to die», у Фрэнка катится тихая слеза, змея видит её, скользит невидимым брюшком по ручке кружки, дотягивается до балкона, до модного магнитофона, играющего по сети, без кассет, и только змея видит, что никого на балконе нет, и выпускает раздвоенный язык.