Человеческая природа

      На Янтаре никогда не всходило солнце: да и ни к чему оно было, этой выжженой, слякотной, смертоубийственной равнине. Как на Радаре тут, только гаже. Ход на Янтарь был через Дикие территории, то еще местечко, развалы южной части Ростка, руки Долга до нее не дотянулись, и местечко было действительно диким: сучьи снорки, кровососы, пёзд псевдособачьих немерено. Говаривали, что до отключения установки, тут паслись наёмники, а на самом Янтаре бродил зомбячий полк, года эдак четыре назад ученые из комплекса нанимали тех, кому жизнь в Зоне медом казалась, на охрану модуля, так мужики практически никогда не возвращались. Суть была в том, что плавный спуск в тоннель — поди пройди через мигрирующие жарки — упирался в растрепанную грунтовую дорогу, а та дорога спускалась прямиком в низину, где и стоял за трехметровым блочным забором модуль, так вот, дорога эта была одной и той же дорогой, но даже если на Диких территориях можно было уловить кусочек незатянутого серым неба, то где-то за тоннелем, ближе к спуску, неба ты уж увидеть не мог. Точно кто-то большой и недобрый перегораживал тебе обзор, и никогда не позволял взойти солнцу на Янтаре. Может, и к лучшему. Вода начиналась практически сразу: спуск дороги, обрыв, вода. По колено, как и обещали. Сапог не было, Топор постоял над водой, поворчал, готовясь к мокрым берцам и кровяным мозолям на пятках, кинул взгляд на Митяя: тот молчал, сунув руки в карманы, ветер драл у него капюшон плаща, и весь он из себя напоминал рыцаря печального образа, в серых ландшафтах Дзинтарса кажущегося нуарным. Топор посмотрел на него пару десятков секунд, словно забыв, что ему можно и дольше: — Что скажешь? — Красиво, — сильным голосом отозвался Митяй, неожиданно низким, хрипловатым. Топор не удивился, в свое время он уже успел узнать, что его друг — техноёб и технодрочер, так что он и впрямь видел красоту в развалах завода и затопленном бункере. — Красиво, блядь. — Ноги промочим. Вместо ответа, Митяй на похуях шагнул в темную воду, даже не подобрав плаща, и побрел к бункеру. Топор помялся секундочку, но ощущая, как берцы понемногу набирают мерзко-ледяную воду, нагнал друга, тронул за плечо: — Когда-нибудь ты начнешь держать ствол не на плече. — А зачем, — беспечно фыркнул Митяй и Топору захотелось его треснуть. — Ты не слышишь, что ли? Никого нет. Топор прислушался, прислушался всем телом, всем своим нутром: Дзинтарс был мертв. Только на заводе, по всем традициям, точно кто-то был, и много ума не требовалось, чтобы в бессмысленном бормотании десятков перекошенных ртов узнать зомби. Но впереди, на открытом пространстве, в бункере — были только трупы. Даже тушкана завалявшегося не было. Полная тишина, не треснет под ногой трухлявая ветка, не увязнет в грязи с чавканьем берц, нет шороха в кустах, вечного гула дизеля за модулем. Только плеск воды в ногах. Топор запнулся, уставился себе под ноги, в темную воду, заглянул и не увидел там ничего. Вода не отображала его растерянную лопоухую рожу. — Не тормози, — окрикнул Митяй, он споро преодолевал метры вперед, в горячечном, отчаянном каком-то энтузиазме. — Посмотри в воду, — отозвался Топор и склонился ниже. Вряд ли бы из воды кто высунулся, конечно, но на всякий случай, он выставил ствол Тихаря перед лицом. Вода по прежнему ничего не отражала. — Смотрю, — подтвердил Митяй, его голос слышался поодаль. — Мне удивиться? — А ты не хочешь? — Напряженно поинтересовался Топор и потыкал в воду дулом. — Из окна дуло, — голос Митяя приблизился и был веселым. — Штирлиц закрыл окно. Дуло исчезло. Игорь, ты решил пристрелить наводнение? — Можно? — С надеждой уточнил Топор. Вода не подавала признаков жизни. Она вообще ничего не подавала. — Такая большая домомучительница в такой маленький телевизор? — Прокряхтел Митяй, а потом изобразил ртом что-то похожее на пропеллер. — Ничего не получится. Топор оторвал глаза от черного зеркала воды и уставился в смеющееся лицо Митяя, и оно вдруг, знакомое до мелких деталей, уже родное, и где-то внутри тихо любимое, показалось ему чужим, неестественным, рот улыбался по-злому широко, умные, словно принадлежащие старому, мудрому коту глаза недобро блестели, лицо поплыло, ужесточась, стало угловатым и резким, эспаньолка стала совсем уж мефистофельской. Кто-то посторонний глянул на Топора изнутри черных митиных глаз и Топор сделал шаг назад, не переставая держать контакт с этим кем-то. — Ты чего, — хрипловато, но мягко уточнил Митяй, и пугающее волшебство кончилось. Топор не моргал, и увидел, как части лица встали на место, точно поехавший пазл, и Митяй снова стал Митяем, Митькой, Митей, иногда — Митенькой, по доброму саркастичным, ласковым, умным мужиком, настоящим товарищем, что еще лучше — другом, и совсем чуточку — что уж греха таить, чуть больше, чем другом. — Мне стремно здесь, — проскрипел Топор и протянув руку, потрогал Митяя за лицо, по свойски, нимало не смущаясь. — Кажется, излучатель работает, меня кроет. Мне показалось, что у тебя лицо чужое. — Пойдем тогда, — с готовностью предложил Митяй, враз теряя смешинку из голоса. Он подставлял лицо неуклюжим пальцам, которые все еще потряхивало от знакомства с тем. Топор умилился: Митяй, что теряя тапки, торопился на проклятую землю Дзинтарса, обзывался всякими там «красиво, блядь» на развалины завода, прислушивался, безошибочно чувствовал дурное озеро, вдруг фигурально взвел курок и развернулся в сторону тоннеля. Потому что Топор сказал, что ему стремно тут. — Ты это зачем? — С нежностью уточнил он и за шею притянул Митяя вплотную, сильно ниже ростом, тот с готовностью влетел лицом Топору в грудь, удобно устроился под руками. — Потому что я послушался и не пошел на Агропром? — Ебанько, — вкусно цокая, пробормотал Митяй, его тон не предполагал ответа: — Давно у нас с тобой бартер был, ты, залупа? — Никогда, — подтвердил Топор и, подняв за подбородок к себе больше не пугающее его лицо, поцеловал почти целомудренно, одними губами. — Ну вот и залупа ты тогда, — заявил Митяй, едва их губы с влажным звуком рассоединились. — Пошли, реально, в пизду ваш Янтарь. Топор даже пожалел, что и впрямь не может развернуться и уйти, вернуться в Бар, посушить берцы, переночевать в тепле, наконец. — Излучатель надо отключить, — признал он и вздохнул так, что воздуха на Янтаре не осталось. — Ты же понимаешь. Митяй фыркнул. — Кому надо? Мне? Мне не надо. Пошли в Бар, давай. — Всем надо, — потыкал его в эгоистичный бок Топор. — Все пусть и отключают, — скривился Митяй. — Ну же. Игорь, пошли. — Если ты не пойдешь, я пойду один, — честно ответил Топор. — Мить, ну правда. Я знаю, что ты никогда альтруистом не был, но Она же все видит. — Ничего Она не видит, — отмахнулся Митя, но Топор понимал, что он уже почти что перестал ломаться. — Пси-блокаду глотай. Пока не нажрешься колес, с места, сука, не сдвинусь. — Тогда и ты глотай. — Я и так все время глотаю. Топор явственно ощутил, как краснеют уши. Бункер был пуст и залит водой. Распахнутые в черноту двери-провалы будто звали войти и одновременно строго-настрого наказывали не приближаться. Топор постоял на пороге, двинулся вперед. За спиной Митяй будто вплавился в ландшафт, его было не слышно и не видно, Топор всегда гордился тем, что шумный и смешливый Митяй умеет, когда надо, притвориться ветошью так, что ты этой ветошью приклад вытрешь и не заметишь подвоха, но сейчас — сейчас ему хотелось слышать Митьку. Знать, что он тут не единственный живой. В глубине бункера шевелилась темнота. Прихватив приклад Тихаря поудобнее, Топор приник глазом к окуляру. В темноте вставали люди. Ну, уже не люди, конечно. — Зомби, — выдохнул он, спусковой крючок лег под палец будто самостоятельно; Митька услышал его выдох и за левым плечом щелкнул фонарь, и сразу же, без перехода, загавкал его L85, безжалостным красным лазером выхватывая из темноты разъехавшиеся рты, вымокшие светло-голубые халаты. Это были научники, лаборанты и сам Сахаров — его снимать было почти больно, Топор не был с ним знаком, но Сахаров был практически легендой Зоны, а вот же, гля, бредет своим заведенным маршрутом, тянет скрюченные пальцы, тянет заунывную песню. В Сахарова пришлось выпустить половину рожка, старик все порывался встать. Стоя над ним, Топор практически заставил себя отвернуться, потому что никак не мог, как будто бы, поверить в то, что ему пришлось пристрелить Сахарова. Митяй все еще стрелял, но уже добивал, а не защищался, и походя кинул взгляд на Топора: взгляд был извиняющимся. Не обменявшись и словом, взялись осматривать трупы, КПК и журналы. В дальнем кабинете что-то гулко ухнуло, раздалось меланхоличное митино «бля» и выстрел. — Какого дьявола ты здесь шумишь, — забормотал Топор, залезая пальцами в мокрые и холодные карманы лаборанта — там нашелся только мусор да несколько разбившихся ампул, наколовших осколками удобно подвернувшуюся мякоть подушечек. Митя выглянул из дверей, ослепляя фонарем и буркнул: — Лаборант недобитый. — Сделал тебе кусь? — Уточнил Топор, и попытался спрятать кровящие пальцы. — Зубы обломает. — Митяй сдвинул брови, добрался в пару шагов, молча взял за запястье, свободной рукой вскрыл бинт. Сдвинутые, точеные брови хмурились. Завязав бинт щегольским бантиком, он сунул руки снова в карманы, и потупился: — Короче, да. Знаешь, что еще странно? Ну, помимо очевидного. Выгляни во двор. Ветер — аж кустарник по земле стелется. — И? — Не понял Топор, но во двор на всякий случай выглянул. — Рябь по воде где? — Сердито спросил Митяй и сплюнул под ноги. — Допрыгался Сахаров, зуб даю. Доизучался. — Стремно мне, — вздохнул Топор. — Пиздец стремно, Митька. Я однажды лазал в подвал депо, тот, где вход за грузовиком, понял, да? Там всякое барахло валяется, Михалыч с Кордона просил пошарить на предмет редукторов-транзисторов. Иду, в общем, по коридору, а там — ну, там никого, Мить. Вообще никого. Ни тушкана, ни снорка, нихера короче. Заворачиваю за угол, и слышу — как бы тебе объяснить-то. Детское пение. Ну, вот, как в страшилках. Ты скажешь — бюрер, и вот не прав ты нихуя. Никого там не было, Мить. Правда, вообще никого. Ни бюрера, ни зомби, ни полтера завалящего. Никого. И ни одной закрытой двери. Я, правда, обосрался. Вот сейчас такое же ощущение. — Что ты обосрался? — У Мити улыбались губы, но не улыбались глаза. — Практически. — А на Янове? — На Янове… — Топор помолчал, пожал плечами. — Ну, когда от Безликого драпал — конечно, срал. Прям по дороге. А потом — потом нет, потом просто было очень грустно. Понимаешь, Мить. На Янове я хотя бы видел, отчего мне страшно. Митя помялся с ноги на ногу, заглянул в лицо: — Это…может, пойдем в Бар все-таки? Пожалуйста? — Излучатель, — с сожалением выдавил Топор. — Надо. Правда, надо. — Ладно, — засопел Митька. — Пошли хоть хабар заберем, тут склад был. Учёные, в говне мочёные, парни были запасливые. На складе нашли небольшое состояние: от патрона до гондона, разве что, гондонов точно не было, но Митяй смахнул в рюкзак, поверх плотно уложенных картонок с патронами, не менее десяти пузырьков с анабиотиками и пси-блокадой, и, пока Топор, не стесняясь, обвешивался ремнями СВДмок, подкрался тихонечко сзади, протянул руку совсем рядом, ухватил бутылку воды с полки, прохрипел куда-то в линию роста волос, так, что мурашки пошли: — Водички попить не найдется? Топор выдохнул и засмеялся наконец, и все напряжение из него выпустилось, словно воздух из проколотой шины. — Забегает как-то сталкер в бар, и кричит, — сквозь смех выдавил он, — мол, спасайтесь, мужики, идет Черный сталкер. — А, я его знаю, — фыркнул кладезь анекдотов, и мимолетно прижался губами к шее, тут же отпустив, но прикосновение это загорелось огнем. — Там в конце все умерли. Топор обернулся, ухватил за наплечный ремень этого доморощенного соблазнителя и сцеловал с его губ смех, потому что так проще дышалось в пропитанной безумием коробке бункера. — Представь, как мы с тобой нахуяримся, когда отключим излучатель, и съебемся отсюда. — шепнул Митька и забрался горяченными руками под броник, где между его ладонями и телом была только тонкая хэбэшка тельника. — Кстати, об этом, — некстати сказал Топор и подумал еще чуточку — ладони под броником отключали излучатель, речевой аппарат, мозги. — Я же журналы проверил. КПК. Там не отключить излучатель надо, а наоборот, включить. И не излучатель, а охладительную установку. — Я так надеюсь, что твоя следующая фраза будет «И не нам, а Стрелок придет и все включит». — Я слышал, что Стрелок помер, — признался вдруг Топор. Ему и без того было тошно молчать об этом, как и о том, что инфу эту в клювике ему принес небезызвестный Митьке военстал из Припяти, которого Топор встретил совершенно случайно на Юпитере, когда шел на Янов во второй раз, уже прицельно за Митькой, чтоб умыкнуть его из Долга и взамен предложить рай на земле: судьбу вольных без базы. Тот отпрянул, и тяжелые, отменно греющие ладони исчезли. Он поморгал и поднял удивленное лицо, рот у него, по обыкновению был приоткрыт и прихотливо вздернутая верхняя губа чуть припухла. — Он же в НИИЧАЗ ушел, — оторопело сказал этот приоткрытый рот (потому что Топор смотрел только на него). — Там и помер. Вроде как. Ну, не помер. Сказано было, что убили его. — Быть того не может, — уверенно заявил Митяй, и переведший взгляд с губ на его лицо, Топор моргнул даже, показалось на мгновение, что тот, ну, тот, который смотрел на него во дворе из глубины митиных глаз, снова вернулся и смотрит недобро. — Херню всякую несут, а ты слушаешь. Не слушай. Не мог Стрелок помереть. Топор подумал не меньше минуты, он мялся меж желанием расколоться и не пиздеть, и желанием оставить все, как есть, не смотреть на митькино смурное лицо. Отчего-то Стрелка Митяй уважал пуще прочих, хотя и было, конечно, за что. Однако ж, пиздеть — вот, что Топор не любил, хоть и делал отменно, даже против воли. Да и выбор был прост, он не любил пиздеть, зато Митьку…это самое. — Дегтярев сказал, — раскололся он, и мягко взял Митяя за плечо. — Я его на Юпитере видел. Митя тоскливо вздохнул, бросил свой рюкзак на полку стеллажа, вывернулся из хватки и пошел из подсобки на воздух. Топор за ним не пошел. Он не знал, какие отношения связывают Митьку и Дегтярева, но еще в первый свой приход на Янов услышал, что в бытность Митьки полувольным, еще не долговцем, но уже и не простым сталкером, Дегтярев вытащил его из плена бандосов на контейнерном складе. Дальше история тонула в грязной луже у ворот на станцию, однако Митяй не переставал зубоскалить на предмет неуставных коммуникаций Дегтярева с Монолитом, а Дегтярев приходил на Янов, когда Митяй уходил в караул, и никто не упоминал, что Дегтярев вообще был на станции, негласный был такой договор. Собственно, столкнувшись с военсталом на Юпитере, Топор не сразу признал в нем того самого, даже дюжий молодчик в монолитовском комбезе, трущийся рядом, не подсказал ему. Они тогда попалили в воздух, представились, побалакали малость, да и разошлись, и Топор нутром чуял, что этого Митьке рассказывать не стоит. Может, и стоило. Повозившись с отмычками, он вскрыл дальнюю лабораторную. В лабораторной было бронированное окошечко высоко под потолком, отчего чернота тут преобладала меньшим образом, чем во всем остальном бункере, но не только от окошечка. Лабораторная сияла, как самый тот самый задрипанный коридорчик из катакомб Агропрома, усыпанный разноцветными газировками. За стеклом шкафов искрились маленькие вселенные: лучшей сборки Топор в глаза не видывал. Самое интересное, что вся сборка была сплошь измененная, это были не просто артефакты, это были продукты высококачественного скрещивания, ни один из артов не был ему знаком полностью, угадывались лишь детали, у нежно-голубой, искрящейся пружинки справа, «мама» с «папой» были явно электрической природы. Не давая себе раздумать, он сгрузил все в один контейнер, закрыл его плотно и пошел из бункера на воздух, находиться в нем было совсем уж невмоготу. На выходе пискнул КПК, он взглянул на него мимоходом и даже чуточку воспрял духом: «Погиб сталкер Юрий Семецкий, Мертвый Город, химера». К добру! Значит, можно идти на завод. Даже поспокойнее как-то стало. Митяй курил недалеко от входа, по армейски пряча хабарик в кулаке от внезапного, как бюрер в кустах, дождя. Рожа у него была мокрая и мрачная. — Семецкий помер, — сообщил ему Топор, приближаясь и протягивая рюкзак. — Видел? — Это меня и напрягает, — буркнул Митяй, но рюкзак свой взял. — Ерунда какая-то, с начала и до конца ерунда, со сна этого дурацкого на Свалке, до Семецкого. — Эээ, — глубокомысленно сказал Топор. — Митюш, у меня в башке вода и веревочка протянута, шоб уши не упали. Ты поясни, пожалуйста, раз нашу мозговую клетку взял попользоваться. Вместо ответа Митяй усмехнулся, как-то грустно: — Во первых, Юра Семецкий умер окончательно года полтора-два назад. Ни одного оповещения не было два года, а тут есть? Янтарь этот злоебучий мне приснился, скажешь, по приколу? В третьих, вот в том ангаре заперто штук двадцать зомбаков, извини уж, проверять не полезу. В четвертых — вот это что за хуйня? Он ткнул чадящей, намокшей сигаретой в сторону бункера, за плечо Топора. Тот обернулся: над остатками озера, что лет тридцать были болотистой трясиной, а сейчас сменили концепцию и превратились в матовое стекло воды, вставал на горизонте столб черного дыма. Даже не столб, скорее, туча спустилась пониже, заряженная статикой, чернобрюхая, пузатая. — Дымовая шашка?…— Рискнул предположить Топор, и полез за биноклем, не отрывая глаз. Митяй засмеялся, отрывисто, каркающе, потом закашлялся, сплюнул в воду. — Ерунды-то не неси. Она перемещается. — Аномалия. — Какая? — Саркастично уточнил Митяй. — У нас мало аномалий, что ли, новых, вылезает после Выброса? — Огрызнулся Топор, и посмотрел на чернобрюхую хуйню сквозь линзы бинокля. В бинокле четко прорисовались парочка статических разрядов, а еще было видно, что она и впрямь не привязана к месту. — Мало, — серьезно ответил Митяй. — Почитай — вообще нет. Все известные, новых давно никто не видел. — Ну вот, мы увидели. Визуализацию слова «шароебиться». — Не придуривайся. Пошли в Бар, Игорь, прошу тебя. Хватит, навоевались. Хабар какой-никакой взяли, и то хлеб. — Хлеба, кстати, не было, — невпопад заметил Топор и замолчал. Что-то было в этой жути. Что-то, чего встречать еще не приходилось. Это "что-то" его и сломало окончательно. — Ладно, пошли в Бар. Напоследок, почти у самой дороги, он перекрестился, совершенно по-дурацки, но почему-то чувствуя, что так правильно. Митяй заметил, усмехнулся (усмехался он нынче чрезмерно, и это чуточку было непривычным): — Нет тут вашего бога. И не было никогда. — Ты не православный, что ли, — вяло ответил Топор, спорить ему не хотелось. — Буддист, — внезапно ответил Митяй. — Все мы перерождаемся во что-то новое. Может быть, в прошлой жизни я был гондоном. Может быть, в прошлой жизни гондоном был ты. — Чего-то не помню я такого в Махаяне. — Это было в Сутра-питаке, — словоохотливо подхватил дурачество Митяй. Чем дальше они отходили от бункера, тем легче ему становилось, и это было видно, хотя бы потому, что он снова начал шутить. До Бара оставалось совсем ничего — марш-бросок через Дикую территорию, когда почти у тоннеля услышали вертушку — та явно летела к бункеру, зеленое бронированное брюхо ощерилось пулеметом. Что-то противно сжалось в желудке; Топор, топтавший Зону не менее года, считающийся уже опытным, реагировал на вертушки по прежнему, как впервые, ледяными пальцами и сердцем в пятках, потому что ничего хорошего в этом никогда не было. — Вояки, — шепнул Митяй, задрав голову. — Бежим? — С надеждой спросил Топор, обернулся на спасительный тоннель, даже он, пронизанный мигрирующими жарками, сейчас был лучше, чем вояки. — Бежим! К вечеру Митяй разворчался. Поставив свои берцы поближе к плохонькому, но радиатору, электрическому, конечно, он, неловко согнувшись в три погибели, заматывал бинтом натертые в кровь мокрыми берцами пятки, и все никак не мог остановиться причитать. Топор слушал его в пол уха, он почти засыпал, под тонким, но, слава Зоне, сухим одеялом, пахнущим пылью, было тепло, а еще было сыто, и даже спокойно: с плотно перехваченными канцелярскими резинками рулончиками денег глубоко в рюкзаке всегда было сильно спокойнее, чем обычно. Да и ужин удался, без тушняка не обошлось, конечно, но плитка шоколада примирила его с этой судьбой. Митяй бормотал убаюкивающе, и совсем не грозно, так, больше порядку ради, а потом скользнул в койку, прижал ледяные ступни к ногам Топора, сунул нос в развал ворота тельника, и стало совсем хорошо. Тикали ходики на стене: как только сохранились? Митька сопел, Росток понемногу засыпал, а с ним засыпал и Топор, крепко обхватив Митяя поперек живота, он тонул, тонул, и даже не сразу понял, что тонет в черной воде Янтаря, и не вода это вовсе, смола, заливает уши, глаза, нос, не выбраться из нее, не всплыть наверх, и смолы той — едва полметра, но держит крепко, вязко. Топор всхрапнул и открыл глаза. Ходики показывали половину первого. Он тронул Митьку за плечо и, дождавшись осоловелого, глупого взгляда, спросил наконец то, что никак не давало уснуть: — Мить. Откуда ты знаешь, что Семецкий окончательно умер?