Гузен

Верхняя Австрия. Концентрационный лагерь Гузен I. Пронзительный свист паровоза прозвучал уже совсем близко. Он разрезает воздух и давит на уши, заставляя обратить на себя внимание. Звук мобильный. Громкий механизм предупреждает о своем приближении, одновременно жалея о том, что везет свой груз куда-то далеко от дома. Крытые грузовые вагоны для скота скрывают толпу обреченных людей, пряча их от уходящих лучей последнего солнца. Сдерживают их внутри, лишая возможности вновь оказаться на свободе. Все они — люди разных национальностей и положений: евреи, цыгане, итальянцы, поляки и пленные военные. Они такие разные, но было в них что-то одно, объединяющее их одной сцепкой цепью — причина, по которой они здесь, в этих тесных вагонах. Все они — грязь чистой немецкой нации. Поезд медленно останавливается на положенном месте, демонстрируя происходящее по обе стороны железнодорожного полотна. Большинство не догадываются, что это билет в один конец. Подгоняемые дулом ружья, из вагонов выходят или даже выползают замученные хворью, жаждой и голодом люди. Часть из них — кто умер по пути от недомогания — осталась в прицепах, и скоро их немедленно ликвидируют. На узкой тропе образовалась огромная толпа людей, выстроенная в одну полосу. Сейчас их поведут туда, откуда выбраться будет невозможно. Один из тех солдат, что стоял в самом начале кучи голов, дунул в свисток. Строй из отбросов нации под дулом пистолетов и периодических подгонок маршировал строго по направляемому маршруту. Их, словно стадо овец, пасли со всех сторон: сзади, по бокам и спереди. Вели их долго, приблизительно полчаса или, может быть, час, в сторону востока, откуда дул умеренно холодный ветер. Большинство по дороге обессилело от голода и жажды — их сию секунду расстреливали, чтобы не замедлять настроенный марш. Их перешагивали и шли дальше, старались не обращать внимания. Впереди показалась и по мере приближения вырастала белая стена, за ней — часть треугольных крыш с двух сторон. Это сторожевые вышки, оснащенные пулеметами и прожекторами. Сооружения были реконструированы и теперь были из гранита. Их окружали мощные каменные стены высотой около двух метров, которых обвивал забор из колючей проволоки; между заграждениями ходил дневной патруль охраны. Совсем скоро показались черные ворота. Обдувающий волосы ветер будто бы затихал за железным барьером отчуждения. Чуть выше ворот нависало искривленное железное табло с огромными буквами, надпись гласила: «ARBEIT MACHT FREI» — лозунг, берущий истоки с Аушвица. Едва Себастьян увидел это место, он сразу понял две вещи. Во-первых, он уже видел его в своих снах, но настолько кошмарных, что потом, просыпаясь, он их не помнил вообще, как будто разум не позволял ему вспоминать их. А во-вторых, это место буквально дышало убийством, безумием и смертью. Чудовищный запах горящих тел ощущался по всему лагерю. Ночью небо над Гузеном рдело красными оцветами. Толпы людей, выстроенные в одну полосу, направлялись прямо на свою погибель. На площади «смерти» их встречает оберштурмбанфюрер — высокий, стройный, молодцеватый, в безукоризненной, просто ослепительной форме, холеный мужчина. Такой неизмеримо далекий от тех существ, как они. Для них он бог, решающий, кому отсрочит смерть, а кому ускорит. Тут собрались все. Например, оберфюреры, которые встречали людей с поезда и напевали Шуберта или Вагнера. Создавали иллюзию, что на самом деле тут совсем неплохо. Все ради того, чтобы не устроить панику в толпе. Осенний ветер пронизывал до костей. Сердце Себастьяна билось так гулко, будто вот-вот готово вырваться из плена грудной клетки. Ноги, прикованные к земле невидимыми гвоздями, холодели и теряли чувствительность. Он смотрит на свинцовое небо, которое сопутствовало мыслям. Детская рука улавливает отцовскую и крепко сжимает, становится больно, однако Себастьян не делает ни малейшего движения, чтобы убрать руку. Мэри — его любимая дочь — смотрит на него в пол оборота, и он понимает, что никогда не видел дочку настолько потерянной и запуганной, что сердце будто бы сжалось под натиском чьей-то руки. Ей очень страшно. Она поворачивается к отцу, вжимаясь в его тело настолько крепко, что отцепить ее, казалось, уже невозможным. Себастьян бережно опускает руки на ее плечи, затем кладет руку ей на макушку и обнимает ее, защищая свое дитя от злобных немецких акул, вальсирующих перед мелкими рыбешками, чтобы съесть их. Взгляд коменданта останавливается на ребенке, который вцепился своими маленькими пальчиками в одежду, судя по всему, отца. Жалко? Нет. Наверное, нет. «Все будет в порядке, милая. Я здесь, я с тобой», — успокаивает себя Себастьян, опасаясь озвучить свои мысли вслух. Впрочем, «хорошо» уже точно ничего не будет, это ему стало известно с первой минутой в этом строю. Разлучили их слишком быстро. Самого оттолкнули шагов так пять назад. Себастьян упал в грязь и ударился спиной, но быстро встал и вернулся в строй. Не сводя глаз с уходящего солдата, небрежно волокущего его дочку, Себастьян стиснул зубы, но вовремя понял, что сделает еще хуже.  Мужчина в форме жестикулирует руками при каждом новом лице. Указывает налево или направо, оценивающе вглядываясь в «животное» перед собой. Политика лагеря запоминается мгновенно — так отсеивают больных и неработоспособных людей. Первый взмах руки направо отправляет дряхлого старика на верную смерть, в газовую камеру. Мужчина телосложением покрепче отправляется налево. Женщин и детей разделяли по такому же принципу, однако к этой категории людей Ричард был снисходителен. Не велел убивать их сразу. Солдаты уводили непригодных людей в небольшое красное кирпичное здание, а тех, кто претендовал на продление жизни, заново выстраивали в шеренгу и отбирали принадлежащие им документы, если они, конечно, имелись. Распределение длилось чуть больше часа, и когда слева образовалось новое построение, комендант с важным видом встал напротив первого ряда. На его лице не было улыбки, но предложение Йоханнеса Вайса, его заместителя, казалось на первый взгляд неплохой идеей. Прибывшая партия действительно собирала в себе много еще не обессиленных людей. Тех, из кого еще можно выдавливать соки. — Третий рейх давно ищет способ, чтобы очистить германскую нацию от такой грязи, как вы. Однако, прежде чем вы удобрите эту землю, вы поработаете во благо фюреру, — сказал Ричард. Его волосы цвета смолы скрывались под фуражкой с эмблемой немецкого величия. Он с отвращением смотрел на обреченных. Голос его был рычащим, грозным и приказывающим. Тон внушал страх, говорить что-то против равнялось самоубийству. Кажется, даже солдаты старались молчать, когда он говорил. Англоязычный переводчик, стоящий рядом, переводил каждое его слово. По другую сторону — офицеры и полковники, следящие за казармами, проверяют ход работы и наказывают неугодных людей. Стоило только показать слабость, кожа плети рассекала воздух и «целовала» тело бедного мученика. Тут слабость не любили. При любой возможности таких отправляли в газовую камеру, но чаще убивали прямо на месте. Строгий и неожиданный голос, как гром среди ясного неба, врезается в уши и вынуждает забыть все, что гуляло в голове. В выстроенном из отобранных людей ряду повисла мертвая тишина. Себастьян дрожал, кажется, впервые в жизни. Ричард следует в сторону первой шеренги, продолжая говорить. Взор его голубых глаз проходится по лицу каждого, по его мнению, урода. Он не запоминает лиц, не запоминает, кто эти люди, потому что понимает, что в конце концов увидит их, дай фортуна шанс, еще пару раз. Все они — расходная сила. Никто не имеет даже мысли сохранить их грязную душу. Рано или поздно на замену старых деталей придут новые, способные работать. И так будет идти раз за разом, циклично. Себастьян слышит, как в противоположном женском строю рыдала женщина, обращаясь с мольбами к Богу, а в ответ откуда-то сбоку послышался выстрел. У мужчины подпрыгнуло сердце. — Все неугодные и неработоспособные люди сгниют в трупной яме. Здесь не будет поблажек. — И в конце концов вы будете грызть друг другу глотки за кусок хлеба. Сколько раз я слышал болтовню о том, что все тут едины. И сколько раз находились забитые до смерти люди, которые посмели взять слишком много от положенной суточной нормы еды. Стадо, вы просто стадо. — чей-то голос вливается в речь и говорит на английском без помощи переводчика. — Вас будут водить по расписанию, выдавать положенную норму еды и выделять время на сборы. А после — работа до последнего луча солнца. Женщины отправятся в швейную мастерскую, чтобы обеспечивать вас... нужной одеждой. Мужчины разделят пару работ. Это строительство, уборка мусора и работа на карьере. После хорошо проделанной работы будет дополнительное вознаграждение в виде хлеба и воды. Затем отбой. Ложь. Ложь, в которую поверят. Комендант смотрит в глаза мужчины своего роста, подмечая, что некоторые пленники имеют на удивление неплохое телосложение, что будет только плюсом для тяжелой работы. — Вы не имеете права делать это с нами! Бог накажет вас! Вы не може... После недолгой паузы видится сам нарушитель порядка — мужчина средних лет, в меру упитанный. Он верующий до костей, подбегая к Лео, затаившему дыхание на пару секунд, начинает зачитывать молитвы на незнакомом языке. Офицеры вскидывают оружие, готовые расстрелять религиозного фанатика, и только комендант одним взмахом руки останавливает их действия. — Не можем сделать что? Очищать неугодных чистой нации людей, потому что твой бог сказал, что так нельзя? Знаешь, я не верю в бога. А ты — мелкая чумная крыса, посмевшая пискнуть против приказа. Кулаки сжимаются, костяшки пальцев белеют под силой. Сжимая воротник грязной рубашки мужчины, Лео хватает одного движения, чтобы вынуть охотничий нож из своего ремня. И, несмотря на все протесты туши рядом с собой, юноша с легкостью вводит острое лезвие прямо в живот. Начинает давить ножом вниз. — Сейчас ты очень похож на свинью. Я вспорол тебе брюхо, как свинье при забое, — прошептал блондин на ухо умирающему, а затем вынул из него свой запачканный грязной кровью нож. Парень обращает внимание на коменданта, который безмолвно следит за всем происходящим, не смея прерывать увлечение свалившегося ему на голову молодого человека. Издательский смех перекрывает бульканье из рта умирающего. Его внутренние органы падают под ноги Лео. Тот недовольно фырчит. Его ботинки снова грязные. — Перестань, Фогель. Многие поняли, что их ожидает, если они вздумают совершить глупость. — Комендант не отстает от юноши и тоже переходит на хороший английский, с едва заметным акцентом. Туша падает на землю, и Лео замолкает. Он — ходячая бомба, меняющая эмоции на каждом своем тике. Только сейчас Фогель серьезен, и, стоит ему разозлиться, в ход пойдет его осточертевшее безумство. Себастьян посмотрел в сторону, и слева от него через несколько человек на холодной земле уже лежало тело. Он посмотрел в лицо молодого человека, и по спине неприятно дернуло дрожью. В этом лице не осталось ничего человеческого, только хладнокровие, безумие и мерзкое веселье. Ричард тяжело вздыхает. Показывает солдатам короткий жест с просьбой унести тело с площадки. Лео же рассматривает пленных, как вдруг его взгляд задерживается на рыжеволосом мужчине, выше его примерно в два раза. Он был крепкого телосложения, что очень сильно удивило его. Лео подошел к нему смелой походкой, замечая, каким был взгляд этого мужчины: ненавистный, пропитанный яростью и болью. Его тонкие губы были поджаты, а пальцы скованны в кулак, Лео хорошо прочувствовал его озлобленность. Но почему-то, смотря в его голубые глаза, не находил там должного страха. И ему даже показалось, что мужчина понимает его. — Ух ты, так редко можно встретить рыжих. Тебя, наверное, ведьмой кличут? — ухмыльнулся Лео, но в этом человеке его привлекло не только наличие рыжих волос. Его тело действительно было рабочим, вот только жаль, что эту форму он начнет терять уже через недели две. Лео кладет окровавленную руку на плечо мужчины, оставляя на его и без того грязной, ранее желтой рубашке кровавый след. А после, как ни в чем не бывало, следует дальше, но уже совсем молча. Комендант тоже обращает внимание на объект интереса Фогеля, но ничего примечательного в нем не находит. Рыжий мужчина не сводил с юноши глаз до тех пор, пока тот сам не потерял к нему интерес. До него начало доходить, что здесь он в двойной западне. Он провожает уходящего немца и хмурится. Молодняк и тот, кто постарше, стоящие рядом и сбежавшие от внимания военного, смотрели на него особенно волнительно. Тот легонько кивнул головой, как бы говоря: «Все в порядке. Я не мертв, уже хорошо». Гринберг смотрит на влажную от недавнего затяжного ливня землю и прикрывает глаза. Себастьян наблюдает за рыжеволосым мужчиной и не видит серьезных поводов для беспокойства. Его не пырнули ножом, не подстрелили и не убили, слегка напугали, но страшно было не ему одному. Больше всего грыз страх потерять Мэри, единственную жемчужину его жизни. Солдаты направляют оружие на пленников, указывая дулом автоматов направление. Именно так они созывают людей идти обратно в бараки. Патрик, он же рыжеволосый мужчина, поворачивается спиной к мужчине, наблюдая за стариком, который не побоялся озвучить вслух свои мысли. Смотреть на обессиленных стариков мучительно больно. Здоровье многих не выдержит здешних условий, особенно страдать будут дети, чье здоровье намного уязвимее взрослого. И вот — их опять куда-то ведут. Патрик придерживается строя, двигается не быстро, но и не плетется, а иногда приходилось останавливаться, чтобы перешагнуть тех, кто ослаб еще при построении.