Игра алого

Балкон в круге Гнева был их маленьким личным раем. Воздух, пропитанный дымом и пошлостями, для них двоих был сладким. Под тихий наплыв джаза из квартиры, Столас и Блитцо медленно кружились, забыв о всём мире. Когти Блитцо осторожно лежали на его спине, а его собственные руки на чужих плечах. В глазах Столаса, недавно полных слёз и боли, теперь танцевали отражения неоновых огней города импов и бездонная нежность. — Я так счастлив, моя любовь, — прошептал Столас, наклоняясь, чтобы коснуться лбом лба чертёнка. — Знаешь, Блици, думаю, я мог бы привыкнуть к такому... В этот миг неоновые огни погасли. Джаз сменился пронзительным, искажённым скрипом винила. Воздух сгустился, наполнившись статическим электричеством и запахом пережаренного зефира. Из статичной тени, удлинившейся на балконе, возник он. Высокий, худой, с неподвижной улыбкой и глазами, в которых плясали радиоволны. Слова Столаса повисли в воздухе, а затем были безжалостно разорваны. — Какая трогательная сцена! — раздался голос, слишком яркий и неестественный, как старый радиоприёмник. — Просто дух захватывает. — речь Аластора была липка, как яд, и гудела, как искорёженный граммофон. — Аластор, — Блитцо мгновенно рванулся вперёд, заслоняя собой Столаса, его хвост ощетинился, — каким хуем тебя занесло в Гнев? — а рык был низким и обещающим расправу. Оверлорд стоял, опираясь на свой микрофонный посох, его неподвижная улыбка, казавшиеся вырезанной на лице, расширилась. Его глаза, радио-диски, скользнули по Блитцо с безразличием и остановились на Столасе. — Не волнуйся, малютка-убийца, не за твоей паршивой шкурой. Я здесь по делу. — Убирайся к чёрту! — Не стоит грубить, стрелок. — Аластор сделал лёгкий шаг, игнорируя его, как назойливую муху, внимание повелителя было приковано к птице. — То, что я пришёл лишь к твоему пернатому другу, не значит, что у меня безграничное терпение. И ваш по-старому хороший, правильный вкус в музыке вам не поможет, хах-ха-ха. Столас замер, инстинктивно сжимаясь от страха. Он чувствовал ту же опасность, что исходила от Стрикса, но в разы мощнее, непредсказуемее. И лишённую даже намёка на жалость... Принц выпрямился, стараясь вернуть себе остатки былого достоинства, но. Его перья были взъерошены, а сердце бешено колотилось от вторжения чужака в его новый дом. Он был слишком слаб без своей магии. Он не мог сопротивляться повелителю. — Мистер Аластор, — начал он, пытаясь говорить уверенно, — я не помню, чтобы у нас были запланированы встречи. Не веду дел с Гордыней. — О, именно об этом я и говорю! – Аластор сделал шаг вперёд, игнорируя яростный взгляд Блитцо. — Ты сейчас, скажем так, свободный агент! Лишён статуса, изгнан. Что ты будешь делать? Протирать свой пернатый зад на диване этого чертёнка? — он презрительно фыркнул. — Я волен оставаться, где хочу!.. — Пустая трата талантов! А у меня, между тем, Гордыня на подъёме! Свалки превращаются в полигоны, горят контракты с самим Маммоном на переработку мусора! Мне нужен человек с мозгами. А ты, мой дорогой принц, хоть и пал низко, но мозгами не обделён. Никогда не был. — У меня с вами нет никаких дел! — попытался он снова возразить, но голос дал трещину. — Ещё как есть! — Аластор рассмеялся, и звук этот был похож на треск ломающихся костей. — Видите ли, как я и сказал, ваш статус... Изменился. Сидеть тут и прозябать — такое расточительство для ума, знакомого с королевской бухгалтерией и контрактами. Прежде чем Столас успел ответить, Аластор исчез и в следующее мгновение возник прямо за его спиной. Холодная, костлявая рука обхватила талию Столаса. Принц вздрогнул, словно его ударили током, его перья встали дыбом пуще прежнего. Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но хватка была стальной. Щёлканье радио-статики прямо у его уха заставляло содрогаться от страха, что терзал душу. — Отпусти его, ублюдок! — зарычал Блитцо, но тени вокруг Аластора сгустились, угрожающе зашевелившись, не давая ему приблизиться. — У меня, — продолжал Аластор, двигаясь по кругу и теперь уже кладя руку ему на плечо, заставляя Столаса вздрогнуть всем телом, — в Гордыне идёт набор в армию, начались тренировки новобранцев. Им командир нужен. Да, вы, конечно, больше по контрактам, но и тут вы можете помочь. О сверхурочных мы договоримся. Принесите же пользу! — Я сказал отстань от него, радио-придурок! — снова зашипел Блитц, бросаясь вперёд, но Тень отбросила его назад, как назойливую муху. Когти царапнули плечо Столаса. Падший Принц подавил всхлип. Для Аластора это была игра. Проверка терпения, демонстрация власти. Его прикосновения были не похотливыми, а собственническими, как хозяин хватает свой инструмент. Но для Столаса, чья жизнь была полна намёками, унизительными требованиями и сексуальным насилием под видом «супружеского долга», каждое такое прикосновение было иглой, вонзающейся в самое больное место. Если добавить сверху все те угрозы насилия, что практически ежегодно взваливали на него все те наёмники, которых нанимала его бывшая, можно сказать одно — Столас был в тихом ужасе. Он замирал, старался дышать, но скрыть дрожь и панический блеск в глазах было невозможно. Олень, видя ужас, конечно трактовал его иначе. Страх смерти. Радиоведущий играл, развлекаясь. Мысль о том, что причина страха куда глубже и грязнее, даже не приходила в его, забитую проблемами, голову. Наконец, он закончил свой круг, встав перед совой и обхватив его запястье, прижимая к себе так, что Столас почувствовал холод сюртука грешника-оленя через перья. Он смотрел поверх его плеча на злющего и непонимающего Блитцо. — Ну, птичка? Готовы покинуть этот, кхм. Милый бордель и заняться настоящей работой? Столас закрыл глаза. Он видел лицо Блитцо, искажённое яростью и бессилием. Он чувствовал ледяные пальцы Аластора на своём запясьте. Он вспоминал пустой дворец и унизительный суд. У него не было выбора. Никогда и не было. — Я-я... Я. — голос Столаса срывался. Аластор не обращал нервы внимания. Он наклонился к самому уху Принца, его статическое дыхание заставляло мелкие перья шевелиться. — Я предлагаю тебе занятие! Достойную работу!.. Ты будешь моим секретарём. Наводить порядок в контрактах, помогать с бухгалтерией для новой армии… В общем, приносить пользу. Согласен? Его рука сжалась на тонком запястье, и Столас, побледнев, кивнул, не в силах вымолвить слова. Нарастающая паническая атака парализовал его. — Вот и славно! — Аластор отпустил, похлопал по плечу, оставив на дорогой ткани свитера ощущение осквернения. — Я принимаю твоё добровольное согласие на сотрудничество! Олень щёлкнул пальцами. Зелёный свет окутал двоих. — СТОЛАС! — закричал Блитцо, но было поздно. Принц исчез. На балконе остались лишь Блитцо, полный ярости и бессилия, и эхо довольного смеха Аластора, смешанное с радиопомехами. Имп в бешенстве крушил всё на балконе. Его птицу снова украли. И на этот раз похититель был куда страшнее наёмника или бывшего любовника. Рев импа был оглушителен. Он выстрелил в небо, в пустоту, куда забрали его птицу. Его ярость была слепой, всепоглощающей. Кто-то посмел. Кто-то посмел украсть его Столаса, его сумасшедшую птицу, когда они наконец-то... наконец-то... Чёрт! Чёрт возьми!!!

***

В своём кабинете, в королевском дворце, Аластор материализовал растерянного и дрожащего Столаса. Принц прямо из воздуха рухнул в кресло с мягкой бархатной обивкой. Его перья были взъерошены, сердце бешено колотилось. Он дрожал, обхватив себя руками, пытаясь прийти в себя. Воздух здесь был другим – пахнущим старым деревом, щелочью и мощной, неукрощённой магией. — Не бойтесь, Ваше высочество! — весело сказал Аластор, подходя к своему столу. — Пока ты полезен, твоя жизнь в безопасности. Я не какой-то монстр. И даже если это так, все мои подчинённые имеют иммунитет. Он не видел определённого ужаса в глазах Столаса. Он видел лишь страх смерти, который считал вполне разумным и легко управляемым. Столас же, глядя на эту вечную ухмылку, понимал лишь одно... он снова стал вещью... Только теперь его хозяином стал не отец и не жена, а жестокий оверлорд, который был слишком могущественен и непредсказуем, чтобы с ним бороться. — Чтож, — хмыкнул Аластор, садясь в кресло напротив, — добро пожаловать в Гордыню, официально. Надеюсь, путешествие удивило. — Ч-что, что это значит? — голос Столаса срывался, он пытался вдохнуть в него былое высокомерие, но получался лишь испуганный писк. — Блицо, он... — Ах, тот самый чертёнок-неудачник? Не тратьте силы, — Аластор махнул рукой, и на столе перед Столасом материализовалась стопка документов, — он не найдёт вас здесь. А если найдёт, что он сможет сделать?.. Устроить истерику под моими окнами? Мило. — Н-но... Аластор резко встал, подойдя ближе, его Тень накрыла Столаса целиком. — Вы всё ещё задаётесь вопросом «зачем»? Я ведь уже говорил, ха-ха. Всё очень-очень просто! Пока вы ублажали свою никчёмную личную жизнь, я наводил порядок в этом хаосе. Свалки превращаются в полигоны, формируется армия, идут тренировки. Мне требуется... Секретарь. Компетентный. С опытом управления. — Я не секретарь! Я — Принц Ада! — в очередной раз попытался возразить Столас, но это прозвучало жалко. — Бывший принц.— мягко поправил его Аластор. — А сейчас вы бездельник, который полагается на какого-то плебея. Непозволительная растрата. У меня здесь куча контрактов, договоров, сделок. Куча крючкотворства и скрытых в красивых оборотах лазеек... Вы же всё это любите, не так ли? Цифры, договоры, магия мелких деталей. Столас смотрел на груду документов, а потом на неизменную улыбку радио-похитителя. Его охватила леденящий тревога. Это был не тот страх, который он испытывал перед Стеллой или Судом. Это был страх перед полной потерей себя, перед тем, что его снова втиснут в роль, которую он не выбирал. Только на этот раз его хозяином был не традиционный адский режим, а нечто куда более хаотичное и непредсказуемое — Аластор.

***

Прошло несколько месяцев. Что-то в душе Столаса, надтреснутой и выжженной, начало медленно, робко затягиваться живой тканью надежды. Гордыня, которую он когда-то презирал как оплот плебейского вкуса и хаоса, преображалась на его глазах. Воздух, некогда густой от смрада и отчаяния, теперь был свеж и напоен ароматом цветущих садов, что Аластор приказал разбить на месте бывших свалок. Улицы не сияли золотом Гнева, но они были чисты, безопасны и полны странной, кипучей жизнью. Это не был Рай — но это и не был Ад, каким Столас его знал. Это был проект. Масштабный, безумный и, что удивительнее всего, работающий. Сидя в своем новом кабинете — просторном, светлом, с видом на простиравшийся у подножия холма парк — Столас позволял себе думать. Эти мысли были когда-то запретными, словно прикосновение к раскаленному металлу, но теперь они согревали его изнутри. Работа. Рутинная, сложная, отнимающая все силы: контракты, логистика, отчеты для Маммона, снабжение новой армии. Но это была его работа. Он видел результат своих усилий. Он был нужен. Не как символ или пешка в династических играх, а как специалист. И его начальник, этот невыносимый, улыбчивый тиран, был безжалостен, но справедлив. Он требовал совершенства и получал его. И в редкие моменты, когда статичная улыбка Аластора казалась чуть менее натянутой, а в голосе слышалось легкое одобрение, Столас ловил себя на странном чувстве гордости. А потом был Блицо, конечно, хих. Его яростный, неутомимый Блици. Раз в неделю, с завидной регулярностью, замок сотрясался от взрывов, слышался визг ангельской стали и яростный рёв: «АЛАСТОР! Я ТЕБЕ ВСЮ РОГАТУЮ БАШКУ ОТКРУЧУ! ОТДАЙ МНЕ МОЮ ПТИЦУ!». Столас закатывал глаза, прятал самые хрупкие вазы и с трепетом ждал развязки. Она всегда была одинаковой... Аластор появлялся в гостиной, слегка помятый, с дымящимся рукавом, хмурился и, бросая на Столаса раздражённый взгляд, ворчал что-то вроде того, чтоб он контролировал питомца тщательнее. И всё. Никакой мести. Никакой ответной атаки. Просто театральное ворчание. И Блицо, отчитанный и выдворенный за ворота, уже под вечер вползал в окно спальни Столаса, пахнущий порохом и злостью, но живой. Целый. И вот уже пару недель Блицо ночевал здесь, в особняке Столаса, чаще, чем в своём офисе И.М.П. в центре Гордыни. Их сосуществование было странным, колючим, наполненным ворчанием и старыми обидами, но оно было их. По вечерам они сидели на террасе, смотрели на очищенное небо Гордыни, и Столас думал. Думал о том, чтобы однажды просто повернуться и сказать... переезжай, останься, навсегда... И позвать с собой Луну. Подарить ей комнату с видом на сад, по-соседству с комнатой Вии. Да, самая большая, самая страстная надежда, та, что жгла его изнутри, была связана с Октавией. — Моя малышка Вия. — шептал он, глядя на её фотографию в изящной рамке. — Ты не должна оставаться с ней. С этой женщиной. Теперь у него был шанс. У него не было титула, но у него была власть другого рода. Власть управителя в самом стремительно развивающемся проекте Ада. У него была репутация. У него была стабильность. И его новый покровитель, Аластор, пусть и был тираном, но тираном прогрессивным. Он не цеплялся за старые порядки. Он приветствовал Чарли как наследницу, поддерживал её начинания. Социальный лифт в новой Гордыне работал исправно, под его присмотром уж точно. Люцифер пострадал, но был жив. А королева Лилит… её возвращение всё меняло... Стабильность понемногу возвращалась в высшие эшелоны власти. Мир не рухнул. Он, неожиданно, трансформировался. — Принцесса Шарлотта такая милая девушка, — мысли Столаса текли плавно, как вода в новом фонтане в его саду, пока он прильнул к окну в своём кабинете, бормоча под нос. — А её друзья… такие неординарные души... Может, и моя Вия найдёт среди них друзей? Выйдет из той позолоченной тюрьмы, что я ей построил. Он закрыл глаза, представляя: этот особняк, наполненный смехом. Октавия в своей новой комнате, заваленная книгами по экологии — ведь окружающая среда в Гордыне теперь была образцовой. Блицо, ворчащий на кухне над завтраком. Луна, рисующая в углу гостиной. И он, Столас, не изгой и не неудачник, а хозяин этого странного, шумного, прекрасного дома. Депрессия, та самая чёрная дыра, что пожирала его годами, отступила. Не исчезла, нет. Она притаилась где-то на периферии, но её гнетущая тяжесть больше не душила его каждую секунду. Ему было ради чего жить. Ради кого стараться. Принц отошёл от окна. Внизу, в саду, садовники, нанятые по его личному контракту, высаживали новые кусты сирени. Сквозь чистый воздух доносилась лёгкая, бодрящая музыка из радиобашни Аластора. Столас глубоко вздохнул и позволил себе улыбнуться. Тихо, про себя. Аластор показал себя разумным существом и хорошим начальником... к тому же, все страхи были беспочвенны, новый правитель Гордыни был очарован королём Люцифером... Он попросит Аластора о содействии в свиданиях с дочерью. Он уговорит Блицо переехать. Он заберёт свою Вию. У них всё срастётся. Всё налаживается. Всё будет хорошо.

***

Перо в его руке — не магическое, а самое обыденное, перо-рука — скользило по бумаге, выписывая изощрённые юридические каверзы. Каждая запятая, каждое уточнение «и/или» были крошечными кирпичиками в стене, которая должна была оградить его новый, хрупкий мир от небесного произвола. Столас, бывший Принц Гнева, сидел за столом переговоров между Адом и Раем и отвечал за бухгалтерию Апокалипсиса. Мысли его, обычно столь упорядоченные, сейчас метались в тихом, вежливом безумии. Принцесса сейчас явно давала себе волю. Небесный свод законов. Она цитирует им их же собственные законы. Откуда? От Аластора? Но как он получил... Нет. Неважно. Он украдкой наблюдал за своим начальником. Аластор, восседавший в углу как тёмный монарх на карнавале, с невозмутимым видом пододвигал к Люциферу очередной кусок чизкейка. Падший Ангел, создатель всего их мира, ел с ложечки с видом растерянного, но довольного ребёнка. А Бог-Отец, сидевший напротив, смотрел на эту сцену с таким выражением, будто ему на ногу уронили целую вселенную. В его взгляде читалась не просто ярость, а нечто большее — растерянность, страх за сына и внучку, и... опаска... Опаска перед тем, кто вальяжно кормил его дитя десертами. Они его боятся, — с щемящим трепетом осознал Столас, — сам Господь, Творец, опасается того, кто сейчас вытирает сливочный крем с щеки моего бывшего повелителя. Они напридумывали себе жути, глядя на эту демонстрацию. Но кто их винит? Воздух в заброшенной кофейне Канзаса трещал от напряжения, как перегруженная ангельская схема. Он был густым, сладким от запаха десертов и горьким от невысказанных угроз. Столас ловил на себе взгляды архангелов — Михаила, чьё лицо было искажено яростью от обвинений в некомпетентности. Азраила, чей безмятежный скепсис дал трещину. Уриила, Гавриила, Рафаила — сияющих, могущественных и беспомощных перед этим спектаклем абсурда. А в центре бури стояла она. Принцесса Шарлотта. Его новая, фактическая, повелительница. Та, кому его фигура управленца достанется, кхм, по наследству. Она не сияла, как они. Она горела. Горела праведным гневом за разрушенные парки, за невинных адорожденных, за попранную справедливость. Она аппелировала не к милосердию, а к их же бюрократии, к их же правилам. И это было гениально. Это было оружие, против которого у них не было защиты. Она выигрывает, — с изумлением констатировал Столас, — не силой, не угрозами, а фактами и их же сводом правил. И он... Он позволяет ей это делать. Он её щит. Её молчаливое одобрение. Столас чувствовал исходящую от Аластора волну спокойной, почти хищной поддержки. Это не была любовь или отеческая гордость. Это было удовлетворение мастера, чей инструмент работает безупречно. И Чарли, чувствуя эту энергию, говорила смелее, жёстче, увереннее. А Столас, в это время вычёркивал лазейку, которая позволила бы истребителям Адама трактовать «охоту на грешников» как «сбор урожая душ с последующей утилизацией имущества». Его перо было его шпагой. И он никогда не думал, что эта шпага будет скрещиваться с перьями архангелов. Он сидит здесь. Он, Столас Гоэтия, лишённый титула, состояния и короны, и его слово имеет вес. Его подпись на этом контракте будет значить больше, чем подпись любого из этих сияющих идиотов. Потому что он служу тому, кто завтракает с их Богом и использует их же законы как капкан из ангельской стали. Капкан на архангелов. Это было величайшее, самое величественное идиотское представление за всю историю мироздания. И он был его частью. Не зрителем. Соавтором. Он отложил перо, давая чернилам просохнуть на очередном исправленном пункте, и позволил себе на секунду откинуться на спинку стула. Он видел ярость на лицах архангелов, растерянность Бога, тихую радость Люцифера, яростную решимость Чарли и спокойную, всепоглощающую уверенность Аластора. И впервые за долгие-долгие годы, в груди у Столаса, рядом с трепетом и страхом, зародилось что-то новое. Не надежда. Она уже жила в нём. Не счастье. Оно приходило с мыслями о Блицо, Луне и Октавии. Его, теперь большой, семье. Это было чувство причастности. Причастности к чему-то грандиозному, меняющему реальность. Он был не просто очевидцем истории. Он был архитектором. Пусть и тем, кто чертил мельчайшие узоры на стенах нового мира. Мир окончательно сходил с ума, хех. И, чёрт побери, это было прекрасно.

***

Атмосфера в Гневе была такой же, какой Столас еë покинул: густой, пропахшей высокомерием, дорогими духами и скрытой гнилью. Но сегодня в нём витала новая нота — напряжение. Не просто от очередного скандала в королевской семье, а от присутствия сил, перед которыми даже Грехи чувствовали себя неуютно. Сам суд был фарсом, и все это понимали. Сатана, сидевший на своём гигантском троне, выглядел подавленным и растерянным. Рядом, в тени, восседали другие Грехи. Бельфагор с отстранённым видом, Левиафан с гаджетом в руках, и раздражённый Маммон, которому это всё давно наскучило. Но главным присутствием был тот, кто формально не имел здесь власти, но чья тень нависала над залом. Аластор стоял у дальней стены, опираясь на посох, его статичная улыбка казалась особенно широкой. Он был здесь как «наблюдатель», но каждый знал — он был гарантом. Тем, кто диктует правила игры. Именно на эту незримую опору и опирался Столас, выходя на середину зала. Его оперение, когда-то унылое, теперь было ухожено и собрано в элегантный стиль, напоминающий его старые придворные наряды, но лишённые вычурности. В его глазах не было и тени прежней паники. Стелла, облачённая в очередное кричащее красное платье, язвительно улыбалась. Её брат, и какой-то очередной родственник, готовились зачитать «прегрешения» Столаса, как отца. — Обвиняемый, Столас Гоэтия, был уличен в пренебрежении родительскими обязанностями, в связи с чем высокий Суд Гнева... — Прошу прощения. — голос Столаса прозвучал тихо, но так чётко, что эхо пошло по залу, он не кричал, он говорил с холодной, неоспоримой уверенностью. — Но прежде чем мы продолжим этот фарс, я хотел бы обратиться к фактам. На чьём попечении находилась принцесса Октавия последние несколько месяцев, пока я, по вашему мнению, пренебрегал обязанностями? — На моём, разумеется! — фыркнула Стелла. — Пока ты валялся в Гневе, утопая в саможалости! — В Гневе? — Столас мягко улыбнулся, это была не его старая, наигранная улыбка, это была улыбка хищника. — Милая Стелла, вы, как всегда, плохо информированы. Последние месяцы я нахожусь в Гордыне. Я руковожу административными и экономическими реформами под непосредственным началом нового управителя. — он сделал легкий жест в сторону ухмыляющегося Аластора. Тот в ответ лишь слегка склонил голову, и его статичный смешок на секунду заполнил зал. Великий монарх Гнева, король Пеймон, отец Столаса, наблюдавший за процессом со своего места, сжал ручку своего трона так, что костяшки побелели. Его лицо, обычно выражавшее лишь снобистское равнодушие, исказила гримаса ярости и... Гордости? Его сын. Его слабый, мечтательный, разочаровывающий сын наконец-то стоял здесь, излучая ту самую уверенность и правость, которых Пеймон ждал от него века. Но он стал таким не благодаря урокам отца, не благодаря могуществу Гоэтии. Нет. Он нашёл опору в этом... выскочке... Этом хаосе в костюме, этом захватчике! Это было невыносимо. — Что это меняет? — ядовито встряла Стелла. — Ты всё равно никто! Изгой! — «Никто» не заключает контракты с Маммоном. — парировал Столас, его голос приобрёл стальные нотки. — «Никто» не обеспечивает логистику для армии, способной дать отпор любым... Внешним угрозам. «Никто» не имеет слова на переговорах, где решаются судьбы всего Ада. — он сделал паузу, глядя прямо на Стеллу. — Ч-что? — насупилась бывшая супруга. — Вы предлагаете Октавии будущее в этом музее былого величия? Где её главной перспективой будет выйти замуж за такого же, как вы, самовлюблённого аристократа? Я же предлагаю ей будущее в самом стремительно развивающемся регионе Ада. Образование. Перспективы. Безопасность. Её экологические проекты будут поддержаны на высшем уровне, ведь новая Гордыня нуждается в таких умах. Он мысленно видел его — Аластора, который переиграл самого Бога. Который заставил архангелов подчиниться воле юной принцессы. И с этой мыслью его собственная аура, аура Принца Гоэтии, но закалённая в новой реальности, разомкнула свои крылья. Она не была агрессивной. Она была неоспоримой. Подавляющей. Стелла отшатнулась, словно от физического удара. Её язвительная ухмылка сошла с лица. Она смотрела на бывшего мужа и видела не того, кого могла унижать, а правителя. Более могущественного, чем когда-либо. Её рот приоткрылся, но звука не последовало. Она была раздавлена. Не аргументами, а тем, кем он стал. — Ну, раз спорить не можете, значит, так тому и быть! — Сатана, похоже, игнорировал всю дискуссию, но, видя, что Стелла замолчала, мрачно хлопнул лапой по подлокотнику. — Опека передаётся отцу! Встреча окончена!

***

Столас вышел в коридор, его сердце билось в такт победе. Он знал, что это была лишь формальность, но она значила всё. Из зала за ним вышла Октавия, её лицо было скрыто под капюшоном, наушники на шее. — Ну что, отец? Поздравляю с завоеванием ещё одного трофея. — её голос был полон привычного сарказма, но в нём не было ожесточённости. Была усталость. И любопытство. — Это не трофей, Вия. — мягко сказал Столас, оборачиваясь. — Это шанс. Для нас обоих. Вдали, у массивных дверей, стояла Стелла. Она смотрела на них, и в её глазах плескалась ярость, смешанная с осознанием поражения. — Ты думаешь, он тебя ценит, Столас? — прошипела она, но уже без прежней мощи. — Он использует тебя. Как все! Или, он тобой пользуется, а? Уже променял своего импа на кого получше? Мятежника!.. И успешного, хах. Молодец, муженёк, молодец. Столас посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни злобы, ни страха. Только холодное, тихое спокойствие. Куда более опасное, чем гнев. — Он даёт мне работу, власть и уважение. Ты же за всё время нашего брака не дала мне ничего, кроме унижений. Выбор, кажется, очевиден. Он повернулся к дочери, игнорируя Стеллу, как игнорируют надоедливого комара. — Поехали домой, Вия. Я покажу тебе твой новый дом. Там... там есть сад... И вид на парк. И, полагаю, тебе будет на что посмотреть. Октавия молча кивнула, бросив последний взгляд на мать. Не из триумфа, а из смутной жалости. Затем она направилась к выходу, где их с отцом уже ждал автомобиль. Она ждала будущего. Столас шёл рядом, и в его груди, рядом с радостью, жила тревога. Он выиграл битву. Но война за доверие дочери только начиналась. Однако теперь у него была не только любовь, чтобы предложить ей. У него было будущее. И он был полон решимости сделать его для неё лучше.

***

Воздух Гордыни, некогда удушливый и отравленный, теперь был свеж и напоен ароматом цветущих садов, что разбили по приказу Аластора. Столас шёл рядом с дочерью, и его сердце пело. Октавия, закутанная в своё привычное чёрное пальто, хоть и не улыбалась, но и не отстранялась. Её взгляд, скользя по витринам новых и ярких, незнакомых бутиков, выдавал сдержанный интерес. — Правда чисто. — наконец проронила она, глядя на вымощенную аккуратным камнем улицу. — Я же говорил, моя сова. — мягко отозвался Столас, сдерживая желание обнять её. — Здесь многое изменилось. В лучшую сторону. Они зашли в один из бутиков — мрачноватый, но стильный, с преобладанием кожи, кружева и металлических шипов. Именно там, у стойки с аксессуарами, они её и увидели. Высокая, под два метра, с густой серебристо-серой шерстью и пронзительными жёлтыми глазами. Гончая. На ней была чёрная косуха с заклёпками, рваные джинсы, а в руках она вертела ошейник с шипами. Это была Луна. Октавия на секунду замерла, её глаза расширились от узнавания. Та самая гончая из И.M.П., что помогала ей тогда, на Земле. Та, что не стала грубить и фактически покрыла её побег. Луна подняла взгляд и нахмурилась, уловив на себе пристальный взгляд. Её взгляд скользнул по Октавии, потом по Столасу. Недовольная гримаса смягчилась на грани узнавания. — О, цап-царапка. — хрипло бросила она, возвращаясь к ошейнику. — Подтянулась. — Луна. — кивнула Октавия, и в её голосе прозвучала несвойственная ей теплота, она зыркнула на отца. — Пап? Столас, наблюдавший за сценой с мягкой улыбкой, понимающе хмыкнул и кивнул. Он видел, как загорелись глаза его дочери. Не мрачным огнём цинизма, а энтузиазмом. — Конечно, Вия. Чем больше, тем веселее. — он улыбается дочери партнёра. — Мисс Луна, не желаете составить нам компанию? — Луна фыркнула, откладывая ошейник. — Э-э-э, у меня планы. Сидеть дома и пялиться в потолок. — но Октавия уже подошла к ней ближе. — Да ладно. Тот раз... ты была единственной, кто не пытался читать мне мораль... Помоги мне выбрать что-нибудь подходящее. У тебя вообще неплохой вкус. — что-то в тоне принцессы, в этой неожиданной просьбе, задело Луну. — Чёрт с вами. — она покосилась на Столаса, который смотрел на них с облегчением и радостью, затем пожала плечами. — Только если не будете торчать у каждой юбки по часу. Экскурсия по магазинам превратилась в нечто совершенно новое для всех троих. Октавия, обычно замкнутая, оживилась, спрашивая мнение Луны о том или ином готическом наряде. Луна, в свою очередь, хоть и ворчала, давала дельные советы, грубоватые, но точные. — Этот цвет тебя старит. Бери вон тот, с асимметрией. Скрывает фигуру, ты любишь. Столас же шел следом, превратившись в живого носильщика. Его длинные пальцы сжимали ручки бесчисленных пакетов, а на лице сияла самая глупая и самая счастливая улыбка. Он наблюдал, как его дочь, пусть и не с ним, но смеётся, споря с гончей о достоинствах матового чёрного лака против глянцевого. Это был тот самый покой, та самая нормальность, о которой он так мечтал. Под вечер, нагруженные пакетами и коробками со сладостями из местной кондитерской, они вернулись в его особняк в Гордыне. Тишина и порядок царили здесь, нарушаемые лишь шелестом листьев в саду, где работали несколько слуг-грешников. Воздух пах свежей краской, старым деревом и... — Чёрт возьми, Столас, где тут у тебя нормальная соусница? Почему в шкафу чудовище на три литра?! Зачем она тебе вообще?!! — донёсся с кухни яростный, знакомый до слёз голос. Октавия замерла на пороге. Луна, шедшая за ней, недовольно фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. — В синем шкафчике, мой дорогой! — просиял Столас. — На нижней полке! Они вошли в просторную гостиную, откуда был виден вход на кухню. Блицо, в своём потрёпанном жилете и с заляпанным мукой фартуком поверх, яростно копошился у плиты. Оттуда доносились божественные запахи чеснока, трав и чего-то мясного. Имп замер, увидев их. Его единственный глаз перебежал с сияющего Столаса на Октавию, затем на Луну. На его морде было редкое выражение — не ярость, не сарказм, а что-то неуверенное, почти робкое. — Ну... привет, девочки... — Блиц неловко помялся. — Ужин почти готов. Надеюсь, вы голодные, я, кажется, наготовил на целую роту. — Привет, босс. — отводя взгляд пробормотала Луна и, отложив пакеты, направилась помогать, будто это самая естественная вещь на свете. Октавия же, всё ещё держа в руках пакет с новой кожаной курткой, медленно подошла к столу. Она окинула взглядом уютную гостиную, пахнущую едой и свежестью, своего отца, счастливо разгружающего покупки, и Блицо, который, отводя взгляд, что-то яростно помешивал. — Пап? — тихо сказала она, Столас тут же поднял на неё взгляд. — Это... Это и есть дом? — Да, моя сова. — Столас подошёл к ней, и на этот раз не сдержался, мягко положил руку ей на плечо. — Это и есть дом. В его голосе не было пафоса. Только спокойная, непреложная уверенность. И впервые за долгое время Октавия позволила себе подумать, что, возможно, отец прав. Так оно и есть.