input parameters

Гудение мотора чувствуется вибрацией в теле. Мерседес скользит по зеркальной поверхности асфальта. Потоки прохладного воздуха гуляют по коже рук, вызывая мурашки. Чонгук боится сделать лишний вздох. — Может, всё-таки заедем куда-то? — легко спрашивает Тэхён, удерживая руль одной рукой. — Ты утром так ничего и не поел. Разумеется, Чонгук не поел. Тошнота снова подступает к горлу при одной только мысли о еде. Во рту — кислый привкус. Чонгук проснулся в постели Тэхёна. Чужая рука поперёк талии, прижимавшая ближе к себе, осталась фантомным ощущением на теле. В памяти отложились все детали: горячее дыхание в заднюю часть шеи, отсутствие белья и онемевшие конечности. Наверное, Чонгук должен был обрадоваться такому пробуждению. Глупо улыбнуться, прижаться к широкой груди, накрыть большие ладони своими, прикрыть глаза и подремать ещё немного. У Чонгука не получилось. Он как можно тише выскользнул из-под чёрного одеяла, тем самым избежав ловушки чужих рук. Начал приходить в себя и вспоминать, что случилось вчера, как только голые ступни коснулись холодного ламината. Чонгуку потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы не выбежать из квартиры в ту же секунду. В сброшенных комом вещах на полу он смог найти своё белье. Стыд окутывал с головы до ног, вызывая зуд под рёбрами и давление в черепной коробке. Напряжение во всём теле ощущалось слишком явно, особенно на контрасте с максимальной открытостью вчера ночью. Чонгуку просто хотелось исчезнуть. Он сгрёб ком одежды, пытаясь быть настолько тихим, насколько это возможно. Чонгука поглощало чувство стыда. В утренней тишине он отчётливо слышал мерное дыхание Тэхёна у себя за спиной. Пока тот спал, у него был шанс сбежать. Шанс разбился с тем же громким звуком, с которым ремень брюк упал на ламинат. Отголосок металлической бляшки, приземлившейся на пол, остался звоном в ушах. Мерное дыхание за спиной прекратилось. Шуршание одеяла, вымученный стон, зевок. Чонгук вздрагивал от каждого звука. — Доброго утра, — сиплым ото сна голосом — попало Чонгуку прямо между лопаток. Одежду — ближе к себе, словно защиту. Пришлось всё же повернуться, столкнуться взглядами. Тэхён молча наблюдал за ним из-под густых ресниц. Лицо было расслабленным, нет даже складки между вечно хмурыми бровями. Смотрел пронзительно — казалось, в самую душу. Пальцы Чонгука непроизвольно задрожали. — Доброго. Тэхён молчал. Его каштановые волосы рассыпались по чёрным наволочкам, тело было накрыто одеялом. Выражение лица — на грани с безразличием: отчасти задумчивое, отчасти отрешённое. По крайней мере, именно так это воспринял Чонгук. — Я перенёс тебя сюда. После того, как ты вырубился, — спокойно сказал он. Чонгук тяжело сглотнул. Смотреть в глаза не получалось. Он всё ещё чувствовал чужие ладони на своём теле, касания губ, горячее дыхание и шёпот на ухо. Будто фантомная вспышка, перед глазами возник вечер предыдущего дня. Тогда он рассыпался на диване, выпуская стон за стоном. Сейчас его накрыло очередной волной стыда: щёки полыхали, ладони потели. — Даже в душ не сходишь? — упрёк, смешанный с обидой. Чонгук поджал губы, опустил глаза в пол, задумался. Наверное, всё-таки стоило. Нет, не сказать о том, что беспокоило. Конечно же нет. Сходить в душ. Чонгук неловко кивнул головой и, не сказав ни слова, спрятался в ванной комнате, надёжно закрыв за собой дверь. Рука повисла на ручке. Глаза крепко зажмурены. На губах — всё ещё вкус чужих. Чонгук понял, что дрожит. Ему понадобилось много времени, чтобы зайти в душевую кабину и встать под струи тёплой воды. Как только он закрывал глаза, сознание перемещалось в момент их с Тэхёном поцелуя. На стекле и кафеле собиралась влага, на коже — беспокойство, которое не смыть ничем. Всё липло — к груди, к горлу, к памяти. Рёбра трещали, не в силах более сдерживать сомнения, а в черепной коробке кто-то пронзительно кричал. Возможно, здравый смысл. Чонгук не жалел, нет. Но неловкость сковывала всё тело. Гель для душа с ароматом цитруса не мог убрать чужих отпечатков с тела. Для Чонгука они были клеймом. Даже после того как смысл пену, он всё ещё чувствовал Тэхёна. Словно каждая клетка тела впитала в себя его запах. Тот проник под кожу, просочился в вены и стал частью самого Чонгука. Ему стоило больших усилий всё-таки выйти из душа и взглянуть в зеркало. Как оказалось, было стыдно смотреть не только в глаза Тэхёну. Самому себе тоже. Умывание холодной водой не помогло смыть навязчивые мысли. С кончика носа скатывались капли. Чонгук смахнул их тыльной стороной ладони, вытер лицо махровым полотенцем. Не мог понять, почему на щеках всё ещё застывали влажные ленты, которые, попадая на губы, оказывались солёными на вкус. Что, если для него это была не более чем обыденность? Что теперь между нами? Что, если он рассчитывал на продолжение? Что, если он во мне разочарован? И самый главный вопрос: Что мне теперь делать? Чонгук смотрел в зеркало и в его отражении не мог увидеть. Здравого рассудка. Стекло запотело от пара, оставив лишь размытый силуэт, в котором он едва узнавал себя. Если бы пару месяцев назад ему кто-то сказал, что он проснётся в обнимку с Тэхёном в его постели — Чонгук бы посоветовал этому человеку обратиться к психиатру. В тот момент он подумал о поиске специалиста сам. Негромкий стук в дверь заставил его подпрыгнуть на месте. — У тебя всё в порядке? Пальцы крепко стискивали край раковины, а желудок скручивало тугим узлом. — Угу, — выдавил из себя Чонгук. Открыв дверь ванной, готовился выйти не в спальню — на поле битвы. В руках ни оружия, ни силы. Доспехи с него сняли ещё вчера. Тэхён вёл себя странно, оттого Чонгук себя чувствовал ещё хуже. Он бросал взгляды украдкой, наблюдал из-под чёлки, даже не упоминал вчерашнее. Чонгук просто хотел как можно скорее уйти. Отказался и от кофе, и от завтрака. Готов был вызвать сам себе такси. И только тогда голос Тэхёна стал действительно обиженным: — Мне не составит труда тебя отвезти, если ты, конечно, позволишь. Мы всё ещё вместе работаем. О да, Чонгук прекрасно помнил, что они всё ещё вместе работают. Именно поэтому сейчас, сидя в машине и чувствуя удавку ремня безопасности на шее, он готов расплакаться. — Чонгук?.. Точно. Он так и не ответил на вопрос. — Я не хочу есть. Тэхён тормозит не так резко, как вчера. Просто аккуратно съезжает к обочине и включает аварийку. Тишина выжигает кислород. На периферии сознания слышно только клацанье дворников и тяжёлое дыхание обоих. — Жалеешь? Нет. Чонгук нервно перебирает пальцы, сдирая кутикулу. Морщится от боли, но успокоиться не может. Он кусает внутреннюю сторону щёки до крови. Приходит в себя только после того, как чувствует на языке железный привкус. — Нет, не жалею, — по сути, правда. Вот только не вся. — А я вот начинаю жалеть, — поникшим голосом говорит Тэхён. Чонгук резко поднимает голову. Видит: взгляд в сторону, пальцы потирают подбородок, дышит часто-часто. Собственные невысказанные слова вдруг рвутся наружу. Прямо из груди, вверх по пищеводу, через горло и на язык, который готов уже озвучить, выплеснуть, вывалить как есть, и будь что будет. Не успевает. — Прости, что я не смог сдержаться. Я должен был, но не смог. — Тэхён поворачивается, смотрит глаза в глаза. — Я никого не хотел так, как хотел тебя вчера. С первой встречи. До сих пор. Я не знаю, что ты со мной делаешь, но у меня всё внутри, прямо тут, — пальцем в грудь, — бурлит. Я ни о чём другом думать не могу, когда вижу тебя. Мне хочется тебя всего. Это правда. От макушки до пальцев на ногах. Всего. Себе. Чонгук теряется. Глаза напротив распахнуты, брови сведены. Тэхён дышит всё так же часто. Лицом — в ладони, затем по волосам. Резко. Нервно. А потом: — Если бы ты знал, что мне хотелось вчера с тобой сделать, — громко шепчет. — Честно говорю, я бы не смог остановиться, даже если бы сильно захотел. И я знаю — я бы не захотел. Я бы тебя любил до самого утра — так, как планировал изначально. Нет, стой. Прости. Изначально план был просто тебя выебать, — вот так откровенно и грязно. — Но сейчас всё иначе. Я бы действительно тебя любил до самого рассвета, если бы ты позволил. Но, чёрт, я понимаю, что поторопился. Не нужно было так быстро всё это, — машет руками в попытках показать. — Я должен был держать себя в руках. Но когда ты сам меня поцеловал, я… — Тэхён. — Я просто… Во мне что-то взорвалось. Просто вспышка, которая ослепила. Я такого никогда не испытывал, я… — Тэхён, — уже громче. Тот загнанно дышит и смотрит виновато-виновато. Чонгук в растерянности. Он не ожидал услышать и половины того, что было озвучено. Чонгук вообще ничего хорошего не ожидал. Приготовился к худшему, надеясь на лучшее. Уже буквально слышал чужим голосом сказанное: Это ничего не значило. Мне больше неинтересно. Я не думаю, что нам стоит продолжать. Всё-таки ты мне не нужен. Я ничего к тебе не чувствую. Чонгук накрывает его дрожащие ладони своими. Говорит спокойно и чётко: — Я ни о чём не жалею. — В чём тогда проблема? — спрашивает слишком быстро. — Ты выглядел утром так, будто собираешься сбежать. Я знаю, как такое поведение выглядит, поверь. Ни разговоров, ни завтрака на двоих. Ты просто молчал. Чонгука будто ледяной водой окатывает. Он открывает-закрывает рот, медленно осознает. Тэхён не знает. Тэхён не знал. — Это был мой первый раз, — торопливо и с зажмуренными глазами. — И я вообще не понимаю, как себя вести и что это меняет между нами. Мне дико неловко, — руками обнимает себя и по плечам — вверх-вниз. — Но это просто потому, что у меня никогда такого не было, — тихо и стыдливо. Ногтями сдирает кутикулу, зубами снова в нежную слизистую щёк. Чонгук чувствует мягкое касание пальцев на подбородке. Поднимает взгляд. Смотреть в глаза сложно, но он всё же смотрит. Ощущает, как краснеет. — Почему ты мне не сказал? — удивлённо и на выдохе. — А как о таком говорить? — вопросом на вопрос. — То есть ты никогда и ни с кем… — Никогда. Рот Тэхёна принимают форму буквы «О» на долю секунды. Он убирает руки и вскидывает брови. Чонгук поджимает губы, внимательно наблюдает за реакцией. Эмоции на лице Тэхёна сменяются одна за другой, а затем Чонгук не может не заметить: уголок губ дёргается несколько раз. Тэхён пытается сдержать улыбку. И у него не получается. Дальше происходит что-то из ряда вон, исключительно из-за перегрузки операционной системы эмоциями. Чонгук вдруг ударяет Тэхёна в плечо и совершенно искренне кричит: — Эй! Тэхёна прорывает на смех. — Ты чего ржёшь?! — снова удар в плечо. — Прости, пожалуйста, прости, — задыхается в смехе, и это заставляет самого Чонгука улыбнуться тоже. — То есть твоя реакция, получается, абсолютно нормальна в данных обстоятельствах. А я себя накрутил и уже подумал, что сделал что-то не так. Чонгуку вся эта ситуация начинает казаться даже забавной. Напряжение в теле уходит через тихий смех и неловкое движение пальцев, которыми он поправляет волосы. Они успокаиваются через время. Тэхён протяжно выдыхает, Чонгук дышит глубже и размереннее. — Тебе было хорошо? — спустя несколько минут спрашивает Тэхён. На колено Чонгука ложится ладонь, мягко поглаживая. У него от таких движений спазм внизу живота и яркие картинки вчерашнего перед глазами. — Да, — голос почему-то сиплый. Тэхён протягивает руку. Накрывает щёку, большим пальцем оглаживает подбородок. Чонгук чувствует слабое давление и сам подаётся вперед. — Честно и эгоистично скажу, — шепотом говорит Тэхён, — рад быть первым, кто прикоснулся к тебе. — Ты так и не ответил на мой вопрос. — Тяжело думать, когда в желудке всё переворачивается от таких касаний. — Какой? — Тэхён медленно тянет Чонгука на себя, не сводит взгляда с приоткрытых искусанных губ. — Что между нами теперь? — голос хрипит. — Теперь, совёнок, — губы в губы, – ты мой. Поцелуй мягкий, медленный, совсем не похож на вчерашний. От него выкручивает внутренности, и Чонгуку приходится плотнее сжать колени. Не получается. По внутренней стороне бедра вверх ползёт ладонь, даже через брюки заставляет кожу покрываться мурашками. Чонгука целуют мокро и неторопливо. Он выбирает верить.

***

Для Юнги дни сливаются в один. В понедельник он сдался. Окончательно. Бессилие взяло верх. Юнги не сопротивлялся. Плевать было и на работу, и на дедлайны. На офис, на Чонгука, которого утвердил стажёром, и на документы о его переводе в отдел разработчиков. На отдел тоже было плевать. На компанию, на Тэхёна, на отвественность, на иллюзию успешной карьеры. На жизнь с наигранной стабильностью с понедельника по пятницу с девяти до пяти. На совесть и на преданность. На воспитание. На себя. Юнги не сказал никому ни слова, после того как вышел из кабинета Чимина. Перед глазами застыла картинка красных роз на чужом рабочем столе. Он не помнит, как дошёл до своего отдела, как скинул вещи в наплечную сумку, как спустился на парковку, как завёл мотор и как добрался до первого попавшегося бара. Ему жутко хотелось домой. Быть там, на самом деле, казалось ещё более жутким. В четырёх стенах своей камеры спиваться проще: там никто не бросает косых взглядов, потому что пить в двенадцать часов дня чистый виски по определению хреново. Тем не менее Юнги пил. Не дома. Телефон пришлось всё же отключить. И второй тоже. Хотелось вообще разбить. Разбить на мелкие куски пластика и стекла, рассыпающиеся по светло-коричневому полу не самого лучшего бара. Спустя пять пустых стаканов Юнги понял: на самом деле домой не хотелось. Хотелось исчезнуть. Спустя десять осознал: ему будто снова двадцать. Второй курс университета на факультете компьютерных систем; вот уже два года как он в каждом видит своего человека. Он полюбил его с первого взгляда. И оказался ему совершенно не нужен. Влюбиться в Чимина было проще всего на свете. Особенно если ты самый обыкновенный школьник с синдромом отличника, всегда выбирающий книги о силе науки, о превосходстве компьютерного анализа и тихий читальный зал библиотеки. Особенно если ты сидишь на задней парте, уткнувшись носом в учебник по математике, и надеешься, что никто не замечает, как ты сквозь пальцы подсматриваешь за одноклассником с ярко-розовым цветом волос, сидящим всегда на первой парте и не стесняющимся своего громкого смеха. Особенно если ты заучка, ботаник, задрот. Особенно если ты подросток, впервые познавший чувства к человеку своего пола. Особенно если тебя не замечают большинство школьных лет, а ты таскаешься сзади, прикрываясь тетрадями и учебными пособиями. Влюбиться в Чимина было проще всего на свете. В его высокий голос, сверкающую улыбку, уверенность в себе. В его мягкость, в которой вся сила. И в его силу, в которой вся мягкость. В умение заполнять собой любое пространство. В исходящий изнутри свет, способный зажигать других. В колкий характер и острый ум. В кокетливость и игривость. Влюбиться в Чимина для Юнги было проще всего на свете. И он отдал бы всё, что у него есть, лишь бы эта любовь не плескалась вместе с остатками виски на дне стакана. Алкоголь скатывается в горло, жжёт пищевод и заканчивает свой путь в желудке, оставляя неприятную горечь на языке. Юнги будто снова двадцать. В Юнги будто снова ничего больше нет. Только чистый виски и разбитое последствиями никому не нужных чувств сердце. Он не знает, как добрался до дома. Помнит только наполовину пустой Джек Дэниэлс в руке и преследующий по пятам запах ягодного бальзама для губ. Юнги плетётся по коридору, опираясь руками о стены. Чтоб самому не свалиться. Чтоб опоры дома не рухнули. Забыл, что уже. От входной двери и до гостевой спальни — шагов десять. Каждый из них — за год.

ОДИН

Первый год старшей школы. Юнги уже погружён в подготовку к вступительным экзаменам, следит за успеваемостью и, как и всегда, отмалчивается. Познакомиться хотят многие. Класс абсолютно новый, никто никого не знает. Юнги не реагирует ни на мягкие улыбки, ни на вежливость. Не грубит тоже. Но общения избегает. Когда порог классной комнаты переступает парень, с ярко-розовыми волосами, в стилизованной под себя школьной форме, и сразу же громко смеётся с глупой шутки одноклассников о своей ориентации — Юнги теряется. Через два урока он узнает, что человека с громким смехом зовут Чимин.

ДВА

Второй год старшей школы. Середина апреля. Предметы всё сложнее, экзамены всё ближе, репетиторов всё больше. Мама работает без выходных в попытке собрать деньги на университет. Юнги учится без передышек в попытке получить грант и избавить маму от тяжёлой работы. Он берётся за первый в жизни крупный проект, чтобы получить стипендию. Библиотека становится его новым сакральным местом. Там он позволяет себе мечтать: об успешной жизни, достатке, мальчике с розовыми волосами. Однажды Юнги так сильно погружается в мысли, что буквально ощущает запах Чимина — ягодный бальзам для губ и цитрусовый одеколон. В тот день в библиотеке, как оказалось, он был не один. Мысль о Чимине материализовалась в виде лёгкого прикосновения к плечу, мягкого голоса и яркой улыбки. Чимин с ним заговорил в первый раз. Спросил что-то про алгебру. То ли дифференциалы, то ли интервалы. Юнги не запомнил. Единственное воспоминание — он не смог сказать ни слова. С Юнги заговорили снова через неделю. Прямо в классе. Этот день он отчётливо помнит, потому что: — Мне никогда не стать таким же умным, как ты. Я вообще не понимаю эту гребаную алгебру. — Геометрию. — Что? — Это геометрия. Юнги вплоть до вечера переваривает свои слова: сухие, безэмоциональные, отстранённые. В голове разыгрывается спектакль из всех других возможных вариантов ответа. В других воображаемых версиях диалога Юнги веселый, интересный, саркастичный, добрый, вежливый. Не такой, какой есть на самом деле. В других воображаемых версиях диалог не заканчивается неловким молчанием и отводом глаз. Юнги всё так же усердно учится, наблюдает, слушает, придумывает новые варианты упущенной возможности поговорить. Отмалчивается. Ещё через неделю всё повторяется: — Хоть алгебра, хоть геометрия. Скучно и неинтересно. Мысленно Юнги отвечает с улыбкой на лице, с какой-то глупой шуткой. В реальности он молчит. Слышит только раздражённый вздох и наблюдает за удаляющейся спиной своего одноклассника Чимина. Он просто встал и вышел посреди урока. В библиотеке тихо. Жужжат лампы, работают компьютеры. Карандаш царапает на бумаге цифры. Через время появляется шум: госпожа Кан говорит, что уходит домой через десять минут, и Юнги пора идти. В пустом коридоре школы скрип кроссовок звучит отрезвляюще. Глупая привычка. Он выходит на улицу, вдыхает душный жаркий воздух. Голова гудит от усталости. Юнги рассматривает мыски своих кроссовок и не сразу замечает вторую пару обуви в поле зрения. — Ты не хочешь пойти погулять? Растерянность, отсутствие слов и глупое выражение лица. — Погулять? — Мы можем пойти взять кофе и поговорить о твоей любимой геометрии. — Она же тебе неинтересна. — Но мне интересен ты. Карамельный маккиато и айс американо. Мороженое с шоколадной крошкой. Юнги схватывает каждый выбор Чимина моментально. Запоминает. Записывает. — Розы — это банально и вульгарно. Мне пионы больше нравятся. Через месяц Юнги дарит Чимину пионы. — Сейчас дочитываю «Тёмную башню». Последнюю книгу в цикле. Просто балдею! В смысле ты не читал Кинга? Вообще ни разу? Даже «Сияние»? Юнги покупает «Сияние». Юнги прочитывает книгу за две ночи. — Обожаю длинные сериалы. «Сплетница», «Дневники вампира», «Сверхъестественное». И циклы фильмов тоже. Кстати, надо бы пересмотреть «Властелин колец». Давно не видел. Юнги скачивает все фильмы. Юнги смотрит их вместе с Чимином. — Прям любимый? Ну, точно не розовый. Он просто мне к лицу. Мне по душе больше синий. От него спокойно сразу. Юнги дарит плюшевого кита. — Мун Сохи? Нет, мы с ней не прям дружим. Просто хорошие знакомые. Дружба — это для меня нечто больше. Это прям, знаешь, когда вы родственные души. Грубо говоря, соулмейты. Юнги очень хочет дружить. Он узнает о Чимине многое. Со временем — даже сокровенное. Чимин любит своих родителей. Они заводят разговор о родных случайно, пока сидят на лавке в парке в конце июня. Чимин курит, Юнги — осуждает. Чимин болтает языком, Юнги — ногой. — Твои предки знают, что ты травишься этим? — кивок головы на пальцы, между которых зажата сигарета. — Мама подозревает, то есть можно сказать, что знает. Отец… — Чимин машет головой, затягивается глубоко, говорит: — Страшно представить, что будет, если узнает. — Строгий? — Юнги почти никогда не говорит напрямую то, что думает. Привык аккуратно прощупывать почву. Собирать общую картину. Делать выводы. Они никогда не говорили об отношении родителей к тому, что их сыновья предпочитают явно не девушек. — Немного, — уклончиво. — Он просто консервативен, то есть понимает и принимает исключительно укоренившиеся в обществе правила. Видел бы ты его реакцию, когда я впервые волосы покрасил. Сначала злился, потом отмахивался рукой. Он так ко всему относится — мол, перебесится. Считает, что мама меня избаловала, потому я…такой, — Чимин пожимает плечами и снова делает затяжку. — А ты что думаешь? — Думаю, что я делаю всегда так, как чувствую. Мама мне с детства повторяла, что главное — чтобы я был счастлив. Остальное — детали. — То есть ты не перебесишься? — Что ты имеешь ввиду? — В подростковом возрасте много кому нравится экспериментировать и познавать себя. Чимин хмурит брови, а Юнги смотрит в сторону, на шелестящие на ветру листья, продолжает болтать ногой. — Я открытый гей, Юнги. И не стыжусь этого. Отец может думать что угодно. Рано или поздно ему придётся смириться. Главное, не показывать, что это именно те слова, которые так хотелось услышать. Главное, не выдыхать так облегчённо и перестать кусать губы. — Я всегда знаю, чего я хочу. Потому не сомневаюсь в своих выборах или поступках. Если мне нравится курить, то мне нравится курить. Если мне нравятся парни — то мне нравятся парни. Всё очень просто. — А мне, кажется, нравишься ты, — тихо и, по сути, стыдливо. — Ты мне тоже очень нравишься, Юнги. И мне не кажется. Курить Чимин всё-таки бросил.

ТРИ

Третий год старшей школы. Каникулы проходят слишком быстро. Юнги не хватает времени, чтобы насладиться Чимином. За все эти месяцы они вдвоём выяснили: Юнги не особо интересна геометрия — ему просто нужно хорошо её сдать. Родители Чимина считают Юнги «не того уровня». Ягодный бальзам приятный не только по запаху, но ещё и на вкус. Им не нравится ругаться. Они безоговорочно и навсегда влюблены друг в друга. Первый скандал Юнги тоже хорошо помнит. Через две недели после того, как в большом особняке семьи Пак, по инициативе Чимина, появилась не только комната Юнги, но ещё и его чашка, одежда, зубная щетка и тапочки — выяснилось, что господин и госпожа Пак видят своего сына достойным мужем какой-нибудь хорошей девочки. — Они же знают о твоей ориентации, — больше с упрёком, чем с пониманием. — Знают. И не осуждают. — Чимин достаёт очередную сигарету из пачки, продолжая раскачиваться на садовых качелях. Бросает и снова начинает. Отговаривается, что курит, только когда нервничает. — Тогда я вообще ничего не понимаю. Ты не можешь с ними поговорить? — Не всё так просто, Юн-и, — Чимин запрокидывает голову, чтобы не дать слезам скатиться по лицу, и выпускает струю дыма. — Тогда давай я поговорю. Да, они меня не любят, потому что я не такой богатый, как им бы хотелось, и моя мама простой бухгалтер, а не владелец сети салонов красоты. И мой папа не владеет финансовой компанией, а просто где-то там существует, не зная, что у него есть сын. Это всё можно понять! — Чимин научил Юнги быть эмоциональным. Иногда это срабатывало не в пользу Чимина. — Но они же, как и любые родители, хотят, чтобы их ребенок был счастлив, так? Чимин курит ментоловые сигареты, кусает губы и не знает, что ответить. — Мы справимся, слышишь, — Юнги стискивает чужую ладонь в своей. В саду запах мандариновых деревьев смешивается с сигаретным дымом. Уже давно стемнело. Ветер играет с листвой. Негативные мысли и тяжесть разговора подхватываются им же, чтобы исчезнуть в ночной тишине. — Не нужно ни с кем разговаривать. Я справлюсь сам. — Мы, Чимин. Сигарета остаётся недокуренной. Она тлеет в стыках небольших дорожных плиток. — Ты ничего не сможешь сделать, Юнги. Позволь мне разобраться самому, — обречённо. — Почему ты не даешь мне помочь нам?! — Юнги вскакивает с садовой фурнитуры, с мягкими дополнительными подушками, отчего та качается гораздо быстрее. — Потому что это моя семья, Юнги! — ответный крик не заставляет себя долго ждать. — Ты ничего не понимаешь! — Что я не понимаю?! Что твои маменька и папенька хотят, чтобы ты женился на какой-то тёлке?! Что фиктивные браки в мире большого бизнеса — это норма?! — Именно! Ты не можешь всего этого понять! Ты не жил моим детством и моей жизнью! — Мне тебя пожалеть сейчас надо типа?! Ты вырос в полном достатке, Чимин! — И именно поэтому у меня есть обязательства перед родителями! — крик теряется в листве и горьком запахе мандариновых деревьев. Юнги делает шаг назад. — Обязательства… — Юнги, я не это хотел сказать… — Ты уже всё решил, да? — Нет, конечно! Что тут решать вообще можно?! Я не давал своего согласия и не дам! Юнги молчит и часто-часто моргает. Стоит на расстоянии вытянутой руки, но Чимину уже не перепрыгнуть через образовавшуюся пропасть. — Ты… ты любишь меня? — у Юнги ломается голос. — Конечно люблю. Зачем ты вообще задаешь такие вопросы?! Юнги хмыкает себе под нос, а затем скалится. — Зачем? — коверкает. — Действительно. Такое спрашивать незачем. Он прячет руки в карманы спортивной куртки и, не прощаясь, идёт на выход из сада. — Юнги, уже поздно! — Чимин бежит следом. — Мы же договаривались, что ты останешься сегодня у меня. Тот останавливается на секунду, чтобы бросить через плечо: — Я хочу домой. Чимин заламывает руки и сильно кусает губы, съедая весь ягодный бальзам. Он не понимает, что ему делать: бежать за Юнги или оставить его сейчас в покое. — Ты позвонишь завтра? — звучит вдогонку. Юнги не отвечает. Они не разговаривают три дня. Впервые так долго. Юнги не вылезает из учебников и почти не ест. Мама не прекращает лезть со своими вопросами. Грубить ей не хочется. Это получается само собой. — Я переживаю за тебя! — звучит настолько отчаянно, что у Юнги ком в горле стоит. — Поговори со мной, я тебя прошу. Что у тебя случилось? Что-то не так в школе? Или ты поругался с Чимином? — Я тебе ещё раз повторяю: у меня всё нормально! — Юнги никогда не кричал на маму. — Юнги… — Ладонь ко рту, чтобы заглушить всхлип. — Оставь меня в покое! Впервые за три дня он выходит из комнаты. Точнее, вырывается ураганом. Прыгает в кроссовки, хватает в прихожей ветровку. — Ты куда?! Куда ты идешь? — Видеть слёзы мамы для Юнги невыносимо. Ему лучше уйти. Прямо сейчас. — Подышать воздухом. Громкий хлопок двери, ярость, тяжесть в груди. Тишина ночной улицы и ветер в волосах. Узкая дорожка через внутренний двор и забор с калиткой. Сначала Юнги чувствует — лёгкий запах цитрусовых и клубники. Затем видит — розовые волосы, красные глаза и топчущийся силуэт. — Что ты здесь делаешь? — отчасти удивлённо, отчасти грубо. — Ты не берешь трубки, — Чимин пожимает плечами. — Мы можем поговорить? Юнги бы хотел сказать нет. Фыркнуть, дать злости выйти наружу и пройти мимо. Но проблема в том, что Юнги Чимина любит. Они неторопливо прогуливаются по пустым улицам спального района на окраине города, где за более-менее приличное жилье нужно отдать бо́льшую часть минимальной зарплаты матери Юнги. — Так о чём ты хотел поговорить? — вопрос разрезает липкую тишину. — Я обещаю, что поговорю с родителями, Юнги. Честно. Просто это должен сделать я сам, пойми меня, пожалуйста, — Чимин тараторит и путается в словах. — Ты мне очень дорог. Я не хочу тебя терять. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты был счастлив. — Юнги неосознанно тянется к лицу, утирает солёные слёзы. Затем прижимает к себе и утыкается носом в розовые волосы. — Я буду счастлив, если ты будешь со мной. Если ты будешь рядом, — шепчет и не может выпустить из объятий. Сердце сдавливает тисками, когда Юнги чувствует руки Чимина на талии. Тот дрожит. — Я люблю тебя, Юнги. Я очень сильно тебя люблю, — шепчет в сгиб шеи и роняет слёзы. — Я тебя тоже люблю, Чимин, — целует в макушку. Затем в лоб. — Давай больше никогда не будем ссориться. — У Чимина всё ещё дрожит нижняя губа, а Юнги не может сдержать улыбки. — Прям никогда-никогда? А если совсем чуть-чуть и очень редко? За это получает пинок по рёбрам. — Никогда-никогда. Юнги хохочет и тянется за поцелуем, но его снова пинают в бок. — Эй! А это за что? — За то что трубки не берешь. Я извёлся весь! Чимин показательно дует губы и складывает руки на груди. Не даёт себя целовать. Оборона падает быстро, ведь они оба понимают, что дурачатся. Юнги чувствует, как Чимин тает в его объятиях. Хватается пальцами за плечи и углубляет поцелуй. — Останешься у меня сегодня? — шепчет Юнги. Разговор с мамой уже дома состоит в основном из извинений. Чимин виновато топчется рядом и тоже просит прощения. Уже в кровати они долго лежат в обнимку и смотрят друг другу в глаза. — У нас всё будет хорошо, правда? — почти беззвучно спрашивает Чимин. — Правда, — отвечает Юнги, перебирая пальцами розовые пряди. Ему очень хочется в это верить.

ЧЕТЫРЕ

Первый курс университета. Первая весна без Чимина. Общежитие, комната на двоих и знакомство с Хосоком. Сон по три часа в сутки, сигареты и долгие разговоры с соседом за выпивкой. Пустое лето и такая же пустая осень. Лекции, семинары, экзамены. Всё как-нибудь. Пустые бутылки и опустошённые стаканы. Виски, соджу, водка. Всё вперемешку. Газетные вырезки в ящике письменного стола. Они же в мусорном ведре. Новые вырезки. То же ведро.

ПЯТЬ

Второй курс университета. Отчисление. Запой.

ШЕСТЬ

Звонок от Хосока. Юнги не перезванивает.

СЕМЬ

Пусто.

ВОСЕМЬ

Пусто.

ДЕВЯТЬ

Пора приходить в себя. Давно пора. Так сказал Хосок. Он предложил работу. Юнги отказался. Не хотел чужих подачек и жалости. Поэтому взломал базу данных KimTechSolutions. Его нашли. Быстро. Пришлось согласиться на работу, чтобы не видеть небо исключительно в клеточку. Быстрый карьерный рост, своя команда, свой отдел. Крупные проекты. Хороший заработок. Первая машина. Вторая машина. Продаются обе. Юнги покупает Ягуар. Жилье в центре Сеула. Новый дом для мамы, в пригороде. Достаток, стабильность, новая жизнь. Пусто.

ДЕСЯТЬ

Чимин. Юнги упирается обеими руками в дверной проём. Пытается хоть как-то устоять на ногах. Прикладывает много усилий, чтобы удержать равновесие. Делает несколько смачных глотков Джека. В полутьме гостевая спальня выглядит совсем не уютно. Одна двуспальная кровать, две тумбы, шкаф и телевизор. Юнги шаркает ногами. Слышит противный скрип кроссовок. Ноги путаются, а предательский прикроватный коврик срабатывает получше любой гравитации. Мягкие простыни касаются кожи лица, а встать теперь кажется вообще чем-то невозможным. Постель становится влажной и липкой. Юнги вливает в рот остатки виски и бездумно отбрасывает бутылку в сторону. Звук битого стекла кажется не таким громким через пелену алкогольного тумана и истязающих мыслей. Запах. Какой же на простынях остался запах. Цитрус, клубника, мягкая кожа. Юнги не может надышаться. Он стискивает в кулаках ткань, утыкается лицом в подушки. Дышит полной грудью. Позволяет воображению рисовать того, кто в этой кровати спит. Скоро Чимин приедет с работы, а Юнги тут в алкогольной отключке занимается гипервентиляцией лёгких с помощью цитрусовых ароматов. Так нельзя. Нужно встать и донести себя до своей постели. Ещё и собака, боже… Мог бы и выгулять, руки бы не отсохли. Удивительно, что эта псина не лает прямо сейчас… Юнги соображает туго. Сгибает ноги в коленях, чтобы подняться. Скользит по мокрым от виски простыням, падает. Снова пытается. Потом вспоминает. Ошибся. Не спит. Спал. — Сука-а… Обречённо падает в алкогольную лужу. Телефон. Срочно нужен телефон. Был же где-то в карманах джинсов. Позвонить. Нужно позвонить. Пока не поздно. Пока он ещё в стельку пьяный, а в алкогольных фантазиях Чимин уже вернулся к себе домой и наткнулся там на этого недомерка, с зализанными волосами и в дорогом пиджаке, сшитом на заказ. «Если он тебя снова будет душить, не звони мне». Что за мудак… Набрать цифры. Найти в контактах. Перед этим сначала разблокировать. Скорее, пока ничего не произошло. Пока не опоздал. Пока гордость свалилась в алкогольный нокаут. Пока Юнги готов продать душу, чтобы услышать хотя бы его голос. Трубку не берут. Два сообщения записываются на автоответчик. И снова набор. Наконец Юнги слышит растерянное: — Алло? — Где ты? — с места в карьер. — Юнги? — Где… ты. Его мутит. Алкоголь вперемешку с фантазиями — дерьмовый коктейль. Особенно если в них твоего любимого человека душит социопат в дорогом пиджаке. После пятисекундной тишины неуверенно отвечают: — Дома. Что случ… — Зачем ты принял от него… букет? Его сейчас точно вырвет. Интересное совпадение: слово, обозначающее какое-либо количество цветов, собранных вместе, и звук, сопровождающий опорожняющийся желудок, имеют общий слог. — Ты пьян? Юнги раздражённо стонет в трубку. Садится в постели и придерживает голову руками. — Я не должен был. Кричать не должен был. И про «не звони, если будет душить» тоже. Не надо было. Но розы! Зачем ты принимаешь их… Почему? — Юн… — Нет, послушай. Подожди и послушай. — Рука в волосы, к корням. И тянуть сильнее. Так, чтобы прийти в себя. Чтобы мысли протянуть по невидимому телефонному проводу прямо в чужую голову. Глупую, безумно глупую голову. — Он мудак, Чимин. Просто… Блять. — с тяжёлым выдохом. — Ты его любишь? — Что? Корпус телефона почти трещит под пальцами. Он не должен пропустить ответ. От сказанного сейчас будет зависеть абсолютно всё в жизни Юнги. Там — тишина и тихий вздох. Тут — тяжёлое дыхание и ожидание, от которого белеют костяшки. — Юнги. — Да? — Ты очень пьян. — Да. — Это был не вопрос. — Я не имел ввиду то, что сказал.– На языке Юнги это почти как попросить прощения. — Юнги… — Тебе небезопасно жить у себя. — В переводе: просит вернуться. Тишина. Стук сердца и гудение в голове не позволяют услышать, что там, на другой стороне трубки. — Чимин? Может, он уже давно разучился понимать скрытые намеки? Может, он уже давно разучился понимать Юнги? — Давай я приеду, и мы поговорим. Выдох. Вдох. Выдох. Облегчение. И силы исчезают. Ушли все на разговор. Язык тяжёлый, неповоротливый. Голова будто из свинца. Тянет вниз. Тянет… блевать. — Хорошо. Кажется, Чимин помогает ему дойти до душа, снимает джинсы и включает холодную воду. Юнги не сопротивляется. Где-то мелькает розовый пиджак, отброшенный на пол. Юнги сидит в ванне в одной футболке. Ледяная вода скатывается с кончиков чёрной чёлки. Он упирается локтями в колени, кладёт на руки голову и вымученно стонет. — Холодно. — Секунду. — Таким тоном только прощения вымаливать. Вода становится теплее, а мысли — яснее. Алкогольный туман выходит через поры, исчезает в сливе. Юнги не может оторвать взгляда от маленького торнадо в собственной ванной. Вода течёт спокойно по акриловому днищу, собирается в одной точке, закручивается по спирали и уходит вниз. Юнги тоже так хочется. Чимин выключает воду и вешает душ на держатель. — Лучше? — Да. Трясёт головой, разбрызгивая капли во все стороны. Интересно, Чимин так же купает Шу? Юнги скажут, что он хороший мальчик, и оботрут полотенцем? — Я нашёл чистое в шкафу, держи. — Вешает махровое на край ванны. Топчется на одном месте, поднимает пиджак с пола. Измывается над костюмной тканью и не знает, куда себя деть. — Кофе? Или сразу спать? Юнги всё ещё мутит. Но ему срочно нужно прийти в себя. — Кофе. Чимин выходит из ванной и аккуратно прикрывает за собой дверь. Махровое полотенце тоже помогает вернуть трезвый разум. Юнги зарывается в него лицом и тяжело дышит. Возле раковины находит ещё и хлопковые домашние штаны. Хочется позорно заплакать, но получается только пару раз хныкнуть и снова утереть лицо полотенцем. Желательно так, чтобы содрать кожу. В зеркало смотреть не собирался, но не зацепиться взглядом не получилось. Волосы мокрые и взъерошенные, красные щёки, слишком блестящие глаза. Юнги стаскивает с себя мокрую насквозь футболку и оставляет её на полу. Натягивает штаны. Ещё раз умывается холодной водой. Ещё раз дышит через полотенце. — Всё в порядке? — голос из-за двери отчасти беспокойный, отчасти испуганный. — Щас выйду. «Щас» наступает минут через десять. Юнги сначала скрывается в своей спальне — конечно же, чтобы найти футболку. Сейчас, уже на более трезвую голову, он жалеет, что поддался порыву и позвонил. Клише, банальность, класса бульварных романов — звонить бывшим по пьяни. Везде одно и то же: загрустил, напился, сорвался, набрал номер, невнятно пробормотал что-то. По сути, инструкция, как напомнить о себе, имея при этом хоть какой-то, но повод. Плюс такими действиями даешь понять: ты пьян в дерьмо, но думаешь именно о нём — о том человеке по ту сторону провода. Что у пьяного на уме, то у трезвого на языке. А у полюбившего десять лет назад что? Инструкция простая. Соблюдай каждый шаг и придёшь к «давай поговорим». Цель достигнута. Подсказки, увы, на этом заканчиваются. Дальше на чистой импровизации. Прятаться в комнате, перебирать все футболки, имеющиеся в шкафу, винить алкоголь и дурную голову. Собираться с духом, зайти на кухню, попытаться не вырвать от запаха кофе. Бояться. Посмотреть, сказать, обратить на себя внимание. Отдать инициативу другому: — Ты как? Юнги думает: потерянно. Отвечает: — Нормально. И дальше через силу выдавливает: — Спасибо. Он рук не чувствует, настолько те холодные после отрезвляющего душа. Греет ладони о чашку горячего кофе, дышит через раз и не поднимает взгляд. Сейчас всё на ощущениях и звуках. Юнги впитывает: Чимин бегает взглядом по кухне, прокручивает в руках чашку, нервничает. Юнги смотреть не нужно: он его и так наизусть знает. Чимин открывает рот, чтобы что-то сказать. Отбрасывает эту мысль. Жует губы и нежную кожу щек. Шумно сглатывает. Юнги поднимает взгляд. Чимин скребёт ногтем край чашки, всё-таки делает глоток, долго облизывает губы. Снова порывается что-то сказать, снова передумывает. Всё же решается: — Нет. — Что «нет»? — Я его не люблю. Конечно же нет. Он весь обращается в слух и замирает без движения. Юнги будто снова двадцать. Юнги снова молчит, пока Чимин болтает. — И я не принимал тот букет. Да, достал всё из пакета. Я не знаю почему и не знаю, как это объяснить. Не хотел верить, что всё это реально. Хотелось убедиться, что… Не знаю… Приснилось в кошмаре, понимаешь? — Юнги смотрит. Чужие пальцы проворачивают чашку. Кадык — вверх-вниз. — Он меня до ужаса пугает, если честно. Поэтому я не могу ничего сделать, когда он приходит. Я просто… жду, когда всё закончится. Я понимаю, это не решение проблемы, но… А что мне делать? — Взгляд прямо на Юнги, будто и правда ждёт ответа. — Ты к нему что-то испытываешь? — Что… — Хмурит брови, пальцы замирают, во взгляде — обида. — Я же сказал, что нет. Ты что, издеваешься? — Это не я над тобой издеваюсь. Юнги тянется к краю стола, чтобы взять айкос. Всё-таки отпивает немного кофе. — Ты мне не веришь? Юнги бросает взгляд исподлобья. С каких пор изменщикам верят на слово? — М, понятно, — сквозит неприкрытой обидой и злостью. — Ты зачем мне позвонил вообще? Хотел поговорить? Ну так давай. А то я себя чувствую будто на допросе, мне только лампы в лицо не хватает. — Я просто тебя слушаю. — Знаешь что, Юнги. — Чашка отставляется с громким стуком. — Я устал. Я долго тебя терпел. Все твои оскорбления, неуместные шутки. Сколько ещё ты будешь плеваться ядом? Ты имеешь на это право, я понимаю и не осуждаю, но тогда не надо мне помогать так, будто делаешь одолжение. Ты этим даёшь мне надежду, понимаешь? А потом просто продолжаешь огрызаться. Я знаю, у тебя такой характер, лучше других знаю, но и ты знаешь меня. — Юнги ёжится под умоляющим взглядом. — Я не смогу так. Если ты меня ненавидишь, то ненавидь до конца. — Вопрос. Чимин замирает. — Как я могу тебе верить, если я не знаю, где правда? — О чём ты? Я же сказал тебе про Сана… — Я не о нём. — Юнги хмурится и делает глубокий вдох. — Тогда, в паник-руме. Ты ясно дал понять, что я чего-то не знаю. Ты что-то недоговорил, либо скрыл, я понятия не имею. Но это, видимо, что-то очень важное. Юнги пытается найти ответ в чужом взгляде, а Чимин бледнеет. Замирает, кажется, даже не дышит. Быстро-быстро моргает, оживает, говорит: — Не понимаю, о чём ты. — Чимин. Юнги знает, когда тот врёт. Чимин врать ему не умеет. Они вдвоём на кухне у Юнги. Сидят друг напротив друга, смотрят в глаза, не пьют кофе и впервые за многие годы разговаривают. Юнги решает, что свою взращённую обиду можно пока спрятать и задать вопрос, который до момента паник-рума и разговора с Хосоком он никогда даже не думал задавать. — Ты изменял мне? Ни слова, ни звука. Только напряжённая тишина, вибрация айкоса, шум электричества от лампы. — Уже поздно, мне лучше поехать домой, — торопливо и испуганно. Чимин спешит вскочить со стула, схватить пиджак и быстрым шагом направиться по коридору к двери. — Стой, — ловит у самой двери за локоть, даже в темноте видит мокрый блеск в глазах. — Ты всё так же можешь жить у меня. Я сказал на эмоциях тогда. Тебе небезопасно быть у себя, — повторяет второй раз за ночь. — Я договорюсь с Чонгуком, не переживай, — Чимин избегает смотреть Юнги в глаза. — Поживу у него. — Чимин. Костюмная ткань скользит сквозь пальцы. Юнги пытается снова словить чужую руку, но тщетно. — Юнги, не надо. Он отступает. — Увидимся в офисе, — Чимин захлопывает за собой дверь. Он наблюдает через окно за отъезжающим розовым Ауди. Юнги будто снова двадцать. Только в этот раз Юнги может поступить иначе. Он должен узнать правду.