Дьявол

Комната была погружена в полумрак. Свеча на столе догорала, пуская в воздух мягкий медовый дым. Юджи сидел на полу, прислонившись к стене, колени подтянуты к груди, пальцы медленно перебирали угол пледа. На улице стихли голоса. Пыльное солнце коснулось горизонта, окрашивая мир в серо-оранжевое. День закончился — но в голове мальчика всё ещё гудел эхо. Фонтаны. Шёпот. Шлёпок. Рука на ткани. Слова, вырванные из контекста. "Он просто стал твоим новым любимцем." Юджи закрыл глаза. Он не плакал. Просто не мог найти опоры внутри себя. — Зачем я пошёл туда… — пробормотал он себе под нос, но в комнате никто не ответил. В углу тихо потрескивала дощечка. За окном шептались листья. Ветер прохаживался меж щелей, остужая кожу. Юджи поднялся, подошёл к столу, зажёг вторую свечу. Свет стал чуть теплее, но всё равно казался ненастоящим. Он достал из тумбочки старую тетрадь. Не чтобы писать — просто держать что-то в руках, делать вид, что всё идёт по плану. На полке стояла кружка — пустая. Он взял её и крепко сжал пальцами. — Может, всё было бы проще… если бы я ничего не знал. — вслух произнёс он, без интонации. Снова тишина. И только неясный шепот где-то в глубине сознания прошёлся холодом по позвоночнику. Не слова — ощущение, будто кто-то наблюдает. Но Юджи проигнорировал это. Сейчас — не время. Он сел обратно на пол. Смотрел на стену. Ни на что. Внутри — тишина, такая же пугающая, как и крик. Юджи уже собирался задуть свечу, когда заметил — на столе лежит лист. Он был не там раньше. Он точно это знал. Бумага была сложена вдвое, края — чуть подгоревшие, как будто она прошла через огонь, но не сгорела. Он медленно подошёл. Сердце защемило. Развернул. Почерк — мелкий, угловатый, почти каллиграфический. Пахло чем-то старым, прелым. Бумага будто помнила дождь. **"Мы все несём бремя. Некоторые молчат. Некоторые кричат. А некоторые смеются, пока не начнут гнить изнутри. Ты один из нас?" — K.** "K?" — Юджи не знал, кто это. Не знал, откуда письмо. Но тело отреагировало мгновенно: мурашки, холод вдоль позвоночника, и лёгкое подташнивание, как от слишком сладкого запаха в гнилой комнате. Он отложил лист, как будто тот мог обжечь. — Что за чёрт?.. — пробормотал он. За окном заплакал одинокий филин. Юджи снова сел. И не заметил, как в темноте угол письма сам по себе обуглился чуть сильнее, пепел едва заметно сорвался и упал на пол. Юджи долго смотрел на письмо. Не перечитывал — просто держал, как держат оберег, который не знаешь, куда повесить. Потом аккуратно сложил его, как было. И — не в ящик, не под подушку — а между страниц тетради, наугад. — Пусть лежит, — сказал он тихо, сам себе. — Пока не понадобится. Свеча догорела, хлопнула фитилём. Комната снова потонула в полутени. Юджи лег, не надеясь уснуть быстро. Но заснул почти сразу. И не запомнил ни одного сна. Утро выдалось прохладным, но ясным. Солнечные лучи едва проникали сквозь высокие витражные окна, бросая на пол длинные полосы цвета. Юджи оказался в библиотеке — сам не зная, зачем пришёл. Никто не отправлял его, никто не звал. Просто... захотелось тишины. Но не такой, как в комнате — тишины, наполненной чем-то живым, словно стены здесь умели шептать. Полки уходили вверх, до потолка. Где-то скрипела лестница. Где-то шелестел кто-то незримый — или мышь, или время. Он прошёл вдоль ряда. Пальцы нащупывали корешки — кожаные, пыльные, потрёпанные. — Вот бы дед тут оказался, — пробормотал он себе под нос. — Ему бы понравилось. Между книгами кто-то оставил засушенный лист. Юджи вытащил его, покрутил, положил обратно — не хотел нарушать порядок. Здесь всё было слишком личным, даже для незнакомца. Он остановился у маленького стола в углу. Там лежала раскрытая книга. Пожелтевшие страницы, неровный почерк. “Истинная вера — не в знании, а в сомнении. Там, где задают вопросы, рождаются святые.” Юджи провёл пальцем по строкам. Он не понял до конца, но почувствовал. — Сомнение, да?.. Он сел. Положил подбородок на руки. Пахло старыми страницами и чем-то, что нельзя назвать словами. Он закрыл глаза. И в этой утренней библиотечной тишине стало чуть-чуть легче. На несколько вдохов. На несколько строк. Юджи почти задремал за столом, когда послышался лёгкий скрип пола. Не громкий — но выверенный, сдержанный. Он обернулся, не поднимаясь. У прохода, освещённого полосой света, стоял тот самый мальчик. Чёрные волосы. Высокий лоб. Спокойное лицо, будто вырезанное из тени. Он держал в руках книгу, прижав её к груди. — Уютно тут, — негромко произнёс он, подходя ближе. Юджи приподнялся на локтях. Сердце почему-то сразу участилось. В комнате стало теснее. — Ты… Тойя? Тот кивнул. — А ты Юджи. Без удивления. Без вопроса. Будто знал. Или слышал. — Что ты здесь делаешь? — То же, что и ты, наверное. Прячусь от того, что шумит. Он сел за другой край стола, бережно положил книгу перед собой. Некоторое время оба молчали. Не враждебно. Просто не спешили. — Ты часто сюда приходишь? — спросил Юджи, немного склонив голову. — Когда хочу остаться настоящим. — Что? — Люди ведут себя не так, когда видят тебя. Притворяются. Здесь… книги молчат честно. Юджи не знал, что на это сказать. Поэтому просто кивнул. И снова уставился в свою книгу, хотя мысли уже были не там. Тойя тихо открыл свою. Страницы перелистывались почти беззвучно. Только лёгкий шелест — как дыхание чужой истории. — Хочешь, прочитаю вслух? Юджи поднял на него взгляд. Тот не смотрел на него. Просто ждал ответа. — Давай, — прошептал он. И голос Тойи наполнил библиотеку. Медленно, строчка за строчкой, он читал. А Юджи слушал. И впервые за долгое время не чувствовал в себе чужого голоса. Только — голос из книги. И голос того, кто читал. — "...и он долго смотрел в небо, не понимая, в нём ли пустота, или в самом небе..." — голос Тойи стих. Пальцы его коснулись последней строки. Он не перевернул страницу. — Ты когда-нибудь чувствовал… будто кто-то внутри тебя не спит? Юджи вздрогнул. Он открыл глаза — не сразу понял, что всё это время сидел с закрытыми. Слушал. Доверял. — В смысле?.. Тойя медленно повернул голову. Его глаза — не колкие, не вызывающие. Они были уставшими. — Просто чувство, что ты не совсем один. Что в тебе — кто-то ещё. Не обязательно плохой. Но... чужой. Воздух в библиотеке стал плотнее. Юджи сглотнул. — Я… не знаю. Иногда... кажется, что я думаю не то, что хочу. Что кто-то там, внутри, смеётся, когда я злюсь. Молчит, когда мне страшно. Но я говорю себе — это просто я. — А если нет? Наступила тишина. Юджи отвёл взгляд, смотрел на пол. Голос его стал глуше: — Мне страшно думать, что я — не один. Что… кто-то может говорить за меня. Или вместо меня. Тойя долго молчал. Затем тихо произнёс: — А мне страшно, что во мне — больше меня. Что если однажды я исчезну, а то, что останется, будет жить вместо. Они не смотрели друг на друга. Просто сидели. Два мальчика. Два безмолвия. И только книги слышали их. И принимали всё без осуждения. — Я… — Юджи замялся. Пальцы теребили край страницы. — У меня был дед. Он улыбнулся. Слабо. Неуверенно. Но от сердца. — Он единственный, кто знал, как со мной говорить. Не как с «проблемой». Не как с «ошибкой». Он просто был. И рассказывал сказки. Даже когда я был уже не маленький, всё равно рассказывал. Тойя кивнул, не перебивая. — Он умер. А утром… — Юджи провёл ладонью по груди, словно ощущая всё заново. — Мама сказала, что это я. Что я его убил. И выволокла меня на улицу, к корыту для свиней. Он замолчал. Глаза не моргали. Только губы дрожали еле-еле. — Она называла меня демоном. Тойя не опустил взгляд. Не отвёл. — А ты веришь ей? Юджи долго молчал. Потом чуть кивнул. — Иногда. Повисла тишина. Тойя медленно поднял руку, словно хотел коснуться его плеча, но замер в воздухе. Отвёл. — У меня тоже была мама. — он выдохнул. — Она… не кричала. Не била. Просто делала вид, что меня нет. Ни взгляда. Ни слова. Знаешь, что это — когда ты как воздух в собственном доме? Юджи кивнул. — А отец?.. — спросил он почти шёпотом. Тойя сжал пальцы. — Он был. Но только в теле. А потом — не был. Его хватило на восемь лет. И всё. Осталась тень. Они снова замолчали. Не от неловкости — от понимания. — Но ты ведь сейчас не один, — тихо добавил Юджи. — Ты здесь. Тойя усмехнулся — почти бесшумно. — Это ты сейчас не один, Юджи. На мгновение между ними — ни страха, ни тяжести. Только то, что бывает между двумя одиночествами, когда они впервые находят друг друга. И этого пока хватило. Далеко в коридоре раздался глухой колокольный звон. Не торжественный — скорее, напоминание. В библиотеке слегка задрожали оконные стёкла. Где-то в другом конце зала — хлопнула дверь. Юджи поднял голову. — Зовут? Тойя закрыл книгу, аккуратно проводя ладонью по обложке, как по чему-то живому. — Наверное. — Ты… придёшь ещё? Он не ответил сразу. Только, проходя мимо, чуть склонился вперёд и сказал: — Если захочешь — я буду. И ушёл между полками. Юджи остался сидеть. Несколько секунд. Потом тоже поднялся. Книгу, которую читал Тойя, он взял с собой. Словно часть его. Запах библиотеки всё ещё тянулся за ним, как выдохнутый сон. В голове крутились слова Тойи, обрывки мыслей, и этот странный жар под кожей, как от воды, в которую опустился слишком резко. Юджи шёл по коридору и ловил себя на том, что вслушивается в тишину. Словно там, внутри, кто-то шевелился. "Ты ведь понимаешь, что ты не один?" — звучало в нём, но он отгонял голос, как назойливую муху. На повороте он столкнулся с кем-то — и только потом понял, что в него врезалась та самая служительница, что всегда ходила с корзиной трав. Она ничего не сказала, только нахмурилась, кивнула и пошла дальше. "Никто не здоровается. Только смотрят. И ждут. Чего?" Он свернул к пристройке, где, как сказал один из старших, требовалась помощь. Склад оказался не таким уж большим, но заставлен до потолка ящиками, мешками, корзинами. Здесь пахло сухим деревом, мукой и мятой. Юноша не успел оглядеться, как в углу кто-то буркнул: — О, герой дня пожаловал. Юджи узнал голос. Бастиан. Тот сидел, облокотившись на мешок с зерном, жевал яблоко и ухмылялся. — Что, решил поиграть в трудягу? Или думаешь, если постоишь здесь с минуту, тебе галочку в списке поставят? — Лучше яблоко доешь, пока кто-то не решил, что его можно использовать как подношение, — Юджи не стал смотреть на него, просто прошёл дальше. Бастиан хмыкнул. — Я смотрю, у тебя теперь яйца выросли, раз тебя Мэй под своё крыло взяла. Юджи остановился. Медленно повернулся. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — А мне и не нужно. Всё видно по твоей морде. Теперь ты избранный, да? На шрам можно молиться? Или это такая мода у проклятых? Юджи поднёс руку к виску. В этот момент в голове что-то резко дёрнуло. Будто кто-то тряхнул за волосы изнутри. "Оставь его. Он тряпка. Но если хочешь — я помогу. Только скажи." — Замолчи, — выдохнул Юджи, сжав зубы. Бастиан встал. — Что? — Говорю, заткнись, — он выдохнул с усилием, удерживая равновесие. Парень стоял, как будто собирался броситься, но тут мимо проходил один из взрослых служителей. Бастиан резко отступил и ушёл, хмыкнув сквозь зубы. Юджи опёрся на стол. Сердце било в горле. "Ты ведь хотел его ударить. Почему не дал мне это сделать?" Он не ответил. Только покачал головой. Чуть позже он уже стоял у другого конца склада, помогая рассортировывать мешки с целебной травой. Тишина обволакивала. Иногда кто-то заходил, кто-то молча уходил. Он не думал о Тойе. Не думал о Сатору. Даже о Мегуми — не думал специально. Но ощущение чьего-то взгляда не покидало. Иногда — со стороны. Иногда — изнутри. Он сжал край мешка, чувствуя, как сквозь пальцы пробивается пыльца. "Если бы кто-то мог просто сказать, кто я. Кем я должен быть." Но вместо этого — шелест трав. И никого рядом. Он аккуратно передвигал мешок ближе к дальнему ряду, когда пальцы задели сухой стебель мяты. Он хрустнул — не громко, но отчётливо. И в ту же секунду — вспышка. Не боли. Не страха. Тепло. …Летний вечер. Мята пахнет сильнее всего, когда солнце вот-вот исчезнет. Он идёт босиком по заросшей дорожке, в руках — старая деревянная чаша, чуть тёплая от ладони. На пальцах — грязь. Его не дергают за это. Где-то позади смеётся дедушка. Тот самый, с рыжими бровями и тёплыми морщинами у глаз. — Догонишь — получишь печенье! — говорит он, играючи стуча палкой по тропинке. Итадори был тогда ещё маленький. У него расстёгнута пуговица на рубашке. Он это помнит, потому что мама всегда ругала за это, а дед — никогда. Он догоняет. Хватается за край рубахи старика, тянет его на себя. Оба смеются, заваливаясь на траву. С неба капает сиреневый свет, и воздух пахнет чистотой, чаем и печеньем с семенами мака. — Знаешь, Юджи, — тихо говорил тогда дедушка, пока тот лежал у него на груди, — если однажды ты забудешь всё на свете… просто запомни, что ты был любим. Он не понял, что это значило. Но запомнил. …Запах мяты снова ударил в нос. Он резко открыл глаза — уже стоя на складе. Пальцы сжимали угол мешка. На губах — тёплая, лёгкая улыбка, такая редкая, что он сам удивился ей. "Если забудешь всё… просто запомни, что ты был любим." Юджи провёл пальцами по виску. Боли не было. Ни голосов. Ни шорохов. Просто — покой. Он глубоко вдохнул. — Спасибо, — прошептал он небу. Или полу. Или деду. Неважно. Потом снова взялся за работу. Вечер стекал по стенам храма, как тёплый мёд. День кончился. Работы — выполнены. Вокруг царила тишина, которую время от времени нарушал только скрип половиц, отдалённый звон колокола и щелчки закрываемых окон. Юджи медленно шёл по вымощенной тропке, ведущей к бане. Пахло еловыми вениками, влажной корой, чем-то земным, почти дикарским. На нём была лёгкая одежда — простая хлопковая туника и полотенце на плече. Ботинки давно сняты, босые ноги шлёпали по камню. Он любил это время. Ни крика. Ни взглядов. Ни чужих вопросов. Баня была старой. Камни на пороге уже отполированы веками, деревянные двери скрипели, будто у них есть душа. Внутри — мягкий пар, поднимающийся от разогретых валунов. С потолка капала вода. В углу — ведро с прохладной настойкой мяты и дуба. Юджи молча разделся, аккуратно сложил одежду. Осторожно опустился на каменную скамью, подставив лицо пару. Глаза закрылись. Мышцы тянуло. Не больно — приятно. Усталость давала телу ощущение «настоящести». Он чувствовал каждую жилку, каждый вздох. Здесь не надо было никого играть. Никем быть. "Ты ведь чувствуешь, как легко быть собой, когда никто не смотрит?" Он проигнорировал голос. Но не отверг. Просто… оставил без ответа. Юджи облил себя прохладной водой. Пар подскочил вверх, лаская кожу. Он провёл рукой по груди, по шраму на плече, по ребрам. Смотрел на свои ладони. — Живой, — прошептал он, словно уточняя. Он откинул голову назад, прислоняясь к тёплому дереву. Воздух дрожал. Всё дрожало. …Где-то за пределами деревянных стен — кто-то скрипнул калиткой. Он открыл глаза. Шаги. Кто-то заходил. Не торопливо. Уверенно. Юджи остался сидеть. Ни страха. Ни напряжения. Только — ожидание. "И снова — не один." Дверь в баню приоткрылась. Юджи почти не шевельнулся, только чуть распрямил плечи. Тихий шаг. Скрип пола. И — женский голос, тёплый, без стеснения, но без наигранности: — Ты не возражаешь? Он обернулся. На пороге стояла девочка, примерно его возраста, может, чуть младше. Светлая кожа, волосы цвета молочного мёда, заплетённые в свободную косу, и бледно-серые глаза, будто пепел растёрли в воде. На ней — просторная хлопковая туника и плотно повязанный пояс. — Эм... — Юджи не знал, что сказать. — Тут… я… — Это общая баня, — с мягкой улыбкой сказала она, не заходя пока дальше. — Так что я спросила из вежливости. Не бойся, я не кусаюсь. — Да я… — он кашлянул. — Просто не ждал, что сюда кто-то придёт. Вечером. Сейчас обычно тихо. — Вот и хорошо, — она прошла внутрь, без лишних движений. Села не рядом, но и не слишком далеко. Словно знала, сколько места оставить. Юджи краем глаза наблюдал за ней. Та молча плеснула на камни воды, и мягкий пар снова окутал помещение. Несколько минут — тишина. И только потом: — Я — Саюри, — спокойно сказала она, не оборачиваясь. — Ты — Юджи. Он кивнул, потом вспомнил, что она на него не смотрит, и тихо ответил: — Откуда ты знаешь? — Здесь все знают. Тот, кто пришёл не из деревни, тот, кого привёл Кенто, тот с шрамом. — А, — только и выдохнул он. — Но не бойся. Не все шепчутся. Некоторые просто наблюдают. Она повернулась к нему. В глазах не было жалости. Только спокойствие. — Я слышала, ты хорошо справляешься. Лучше многих. Особенно для «пришедшего извне». — Это комплимент? — Это факт. Она усмехнулась и закрыла глаза, позволив пару окутать лицо. Юджи смотрел на неё молча. Он не знал, кто она. Откуда. Почему так говорит, будто знает, как всё устроено. Но было в ней что-то... неподдельно простое. Как старое одеяло — не броское, но тёплое. Он почувствовал себя рядом с ней не замеченным, а замеченным правильно. — Мне не часто говорят такие вещи, — сказал он тихо. — Значит, пора начинать. Саюри встала. — Не сиди долго. Вода отнимает мысли. И вышла. Юджи остался сидеть. Он даже не понял, что почти не дышал всё это время. "Саюри…" Имя, как звон маленького колокольчика.