Иха дель Пекадо

– Скажи ему! – Ты скажи! – Пусть Сми скажет. – Сми? Ты где? – Эй! Позовите дуралея! – Сми! – Сми!!! – СМИ!!! – Да здесь я! Какого х.. БАХ!!! - громоподобный выстрел и всплеск, знаменующий гибель однозарядного капитанского пистоля в прибрежных водах маленького итальянского городка-порта Джовинаццо, мгновенно утихомирили нестройный мужицкий галдёж, а после угрожающего «КАКОГО ХЕРА», буквально снятого капитаном с языка старого боцмана, воцарилась полная тишина. – Я же. Уволил вас. На трое суток. И единственное. Что просил. НЕ!!! ТРЕВОЖИТЬ!!! МЕНЯ!!! - взорвался пиратский капитан, выхватил было шпагу, свистнул ею в воздухе, но его верные головорезы, давно привыкшие к подобным вспышкам ярости, лихо разбежались в стороны, минуя взмахи смертельного лезвия. Прикинув, что атаковать своих глупых псов, используя шаги ногами – это слишком много чести, капитан вернул шпагу в ножны, думал взяться за другой пистоль, но с разочарованием обнаружил, что перевязи с запасным огнестрельным на нём не болталось. Тяжело вздохнув, он тогда плюхнулся на услужливо оказавшуюся рядом пороховую бочку, лениво потёр аристократично горбатую переносицу крюком, заменяющим ему правую кисть, зевнул и с самой усталой и безэмоциональной интонацией повторил вопрос, какого же, всё-таки, хера тупоголовые кретины побеспокоили его. – Сми хотел сказать кое-что, - трусливо пискнул похожий на пень смуглый мужичок по имени Хоуви, служивший на Весёлом Роджере канониром. – Ага, ага, - поддержал его Другой Верзила, самый низенький из всех тощий чумазый парнишка-бондарь. – Я?! - охнул Сми с таким кряхтением, с каким мог охнуть только очень толстый и очень старый человек, – Да что ж это такое творится-то… В общем-то, старый боцман, первый помощник капитана, смиренно нёс этот свой вечный крест – отдуваться перед капитаном Крюком за всех, ведь он был единственным членом экипажа, прилагающимся к бригу с самого начала (ещё в ту пору, когда корабль только-только был взят молодым амбициозным пиратом на абордаж и сменил полотно флага), а также таким несусветным рохлей, что даже хладнокровный Крюк не мог вспороть в качестве наказания его брюхо, хотя и пытался сотни раз. Рука на старикашку-боцмана ни у кого не поднималась. К Сми на короткое мгновение подскочил итальянец Чекко (вернее, «Новый» Чекко, который, так же, как и «Другой» Верзила, не имел отношения к прежнему экипажу капитана Крюка) – это в его родной городок заглянул Весёлый Роджер – он шепнул что-то в старческое ухо, боцман охотно кивнул ему, показывая, что хорошо понял, о чём речь, и с вдохновением шагнул к капитану. – Разрешите доло… – Валяй, Сми, - перебил его Крюк, цыкнув, - докладывай и катись к чёрту. – Есть катиться к чёрту, сэр, - Сми по привычке стукнул жирными пятками, никакого звука у него не вышло, хотя много десятилетий (или столетий?) назад этот манёвр сопровождал готовность верного боцмана служить пиратскому капитану звонким «цок», – Там в «Иха Дель Пекадо» одна певичка… Капитан Крюк, самый грозный и опасный пират в Семи Морях, а также интеллигентный, благовоспитанный, строгий, начитанный и вечно глубоко разочарованный в жизни печальный джентльмен, сам не мог точно назвать причину, по которой его экипаж вдруг решил дарить ему женщин. Началось это, как будто бы, так давно, что никто бы уж не упомнил ни года, ни эпохи, но продолжалось по сей день и каждый раз вызывало у Крюка тошнотворную жалость к самому себе. Сначала бедняжек силой тащили прямиком в капитанскую каюту, и Крюк всегда моментально выгонял их, а проявивших инициативу членов экипажа грозился протащить под килем (и неоднократно протаскивал). Потом девиц заманивали на бриг перспективой подзаработать и провести время с легендарным красавцем, но Крюк ни разу не соизволил и носа показать на палубу. Затем пираты стали просто рассказывать капитану о тех или иных рыбках, коих можно было выудить в той или иной таверне, и Крюк, чаще всего, не глядя стрелял в упор. И вот, спустя неизвестное количество времени и жизней, экипаж Весёлого Роджера научился, наконец, прикрываться мистером Сми. Крюк уже множество раз сообщал ему (приказывал, настаивал, угрожал, просил, даже молил), чтобы тот перестал соблазнять его спорными удовольствиями, утверждал, что его не интересуют шлюхи, а, если речь касалась простых юных жительниц прибрежных городов, то дело было в том, что его, свободолюбивого пирата, не прельщает перспектива так называемых «достойных знакомств», но Сми вёл себя, как упрямый баран, и капитан в итоге просто благодарил его за информацию, обещал попытать удачу и – никуда не ходил. Но так было не всегда. Когда-то капитан Крюк с удовольствием сходил на сушу и рад был пользоваться своей шагающей вперёд него репутацией, а ещё, он и впрямь был дьявольски привлекателен. Соблазнить любую девицу, хоть королеву, не составляло для него никакого труда. Во всём мире знали Джеймса Крюка, каждый моряк жаждал назваться его другом и как бы то ни было услужить легендарному пирату, каждая леди мечтала заполучить если не его сердце, то, хотя бы, его тело на одну ночь. Крюк чувствовал себя всесильным. Пока однажды не… умер. Угодил в пасть исполинской Крокодилицы. Прожёван, слава богу, не был, но был проглочен, выжил чудом, кое-как выбрался на сушу, нуждался в помощи… и никто никакой помощи ему не оказал. Никто не бросился спасать его из крокодильего желудка, никто не соизволил хотя бы попытаться искать его труп на морском дне и, более того, никто по нему не горевал. Весёлый Роджер под руководством Питера Пэна был возвращён в Нетландию и брошен в бухте, пираты сползлись на корабль и… всё. Ни флага не приспустили, ни из пушек не пальнули. Просто пировали, никем не возглавляемые, высушили все запасы рома, опустошили трюм, раздербанили сокровища и потихоньку ушли на оставшихся шлюпках в открытое море. Вероятно, кто-нибудь из них угнал бы и горячо любимый капитаном бриг, но за бриг вступился Сми, и корабль оставили ему. Сми и нашёл израненного Крюка в пещере, Сми в очередной раз помог ему оправиться от травм, Сми признался, что предлагал траур по безвременно почившему великому пирату, Сми сказал, что его, толстого седого дуралея, осмеяли, и Сми, добросердечный старик, плакал, пока докладывал капитану эти подробности. С тех пор прошло много лет, но капитан, разок сошедший на сушу в Тортуге и лицезревший воочию, как не только старые члены его экипажа, но и девицы, что так часто скакали на нём верхом и клялись в вечной любви, облизывали да обхаживали какого-то другого богатенького красавца-мореплавателя, решил, что больше он на всю эту жалкую лесть в жизни не поведётся. Тортуга была тогда сожжена до тла, а ранимое пиратское сердце – навек разбито. – …и она англичанка, - хитреньким тоном добавил Сми, окончив рассказ об очередной девице, который Крюк целиком прослушал. – Англичанка, - безучастно повторил он, – Прекрасно. Благодарю, Сми. А теперь катись к чёрту. И вы все вместе с ним. Точно оголтелые необъезженные кони, пираты, гогоча, поскакали обратно в город, а боцман, пожав плечами удалился вниз в сторону камбуза, чтобы там заняться тем единственным, что ещё доставляло ему некую радость – прикладываться к креплёному и гонять кока. Англичанка. В прошлый раз Крюк, когда боцман завёл ту же шарманку насчёт некоей очередной женщины, что и сегодня, отмахнулся от боцмана, как от назойливой мухи, со случайным замечанием, что все француженки (а бриг тогда стоял в порту Гавр) – жеманные сучки, не то, что англичанки. Англичанка. Это была чистая правда, вообще-то: француженки – жеманные сучки, итальянки – истеричные стервы, испанки – чернявые ведьмы, немки – о них вообще и думать противно. Другое дело – англичанки… пусть надменные, пусть часто чопорные, да, но всегда знающие себе цену и не разменивающиеся на общение со всяким сбродом леди… Англичанка. Крюк и сам не понял, этот ли умышленный комментарий гадюки-боцмана сподвиг его сойти-таки с корабля, или просто такое было настроение, капитан ведь искренне не планировал наведываться в старый какой-то там дочери трактир. Трактир напомнил о себе сам, взял и возник на первом же углу, вернее, не трактир, а таверна: Таверна «Hija del Pecado» еда, выпивка, комнаты СДАЙ ОРУЖИЕ ИЛИ СДОХНИ Капитан неопределённо хмыкнул, почесав крюком нос. Вечер сегодня выдался пасмурным и дождливым, ливень барабанил по полям капитанской шляпы, образуя в них лужицы, прохожих на улочках Джовинаццо было маловато, но таверна кишела гостями, звуки музыки, плясок, ругани и хрюкающих смешков можно было услышать издалека. Что ждало его внутри, Крюк знал хорошо, а также хорошо помнил, как следует себя вести, чтобы соответствовать репутации, поэтому он напустил на себя величественный и пренебрежительный вид и, подгадав момент, толкнул дверь с раскатом грома. Петли скрипнули. Посетители утихли, прерванные небесным грохотом, и повернули головы на нового гостя. Изогнув бровь, как бы оценивая, стоит ли эта жалкая забегаловка его бесценного внимания, или нет, капитан не соизволил даже шагнуть внутрь, дождь поливал мостовую под его крокодильими сапогами, за спиной сверкнула молния, её блик металлическим сиянием отразился на изгибе крюка… – Джеймс..! - глухо ахнула тучная темноволосая женщина, хозяйка таверны, она держала в руках огромный поднос с пивными кружками, а на том месте, где располагалась когда-то талия, у неё был повязан заляпанный рваный фартук, – Джеймс Крюк! Не может быть! Многолетний опыт работы в злачных местах помог ей не выронить тяжёлый поднос, но в силе и искренности её удивления никак нельзя было сомневаться. Сию секунду по таверне побежали всё более и более громкие шепотки: – Это Крюк… собственной персоной… – Крюк, Крюк, глядите, это он… – Крюк… ого… – Легендарный капитан Крюк… – Джеймс Крюк… – Джеймс! – Здравствуйте, Джеймс! – Капитан! Добрый вечер! – Позвольте Вас угостить! – Держите! – Проходите! – Ваш камзол… – Шляпа… – Пива? Вина? Рома? – Угоститесь сигарой..! – Мяса для капитана Крюка! – Может, капитан хочет уединиться… – Хочет ласки… – Любви… – Удовольствий… Не прошло и минуты, как Джеймса окружили, должно быть, все гости старой таверны, кто-то налил ему выпить, кто-то поднёс аппетитно дымящийся ужин, какой-то пират протянул ему сигару, другой её поджёг, третий подвёл его к бару, четвёртый усадил на самый роскошный стул, на коленях у капитана сразу же устроились две пышногрудые девицы, а ещё две прилепились к плечам. – Джеймс… мы давно не виделись… – Джеймс… я так скучала… – Джеймс… ты совсем не изменился… – Джеймс… такой же молодой, как тогда, когда мне было шестнадцать… – Джеймс… – Джеймс… – Джеймс… – Джеймс… Капитан Крюк, конечно, был баснословным красавцем. С фигурой атлета, всеми любимый, вызывающий восхищение, дерзкий. Он был выше всех ростом, белозубее всех улыбался, громче всех хохотал и неумолимо приковывал к себе самое пристальное всеобщее внимание. В Иха дель Пекадо Крюк провёл, быть может, час, от силы полтора, не без труда высвободился из цепких похотливых объятий своих поклонниц, сунул каждой по золотой монете и покинул таверну под дружные аплодисменты. Выступления англичанки не дождался, да и не ждал его особенно, если честно, зато сдуру пообещал Карине, хозяйке таверны, что зайдёт ещё. Слушок, что бриг по имени Весёлый Роджер, пришвартованный в порту, это тот самый Весёлый Роджер, а капитана Крюка – того самого капитана Крюка – можно нынче случайно встретить на улицах, облетел Джовинаццо за один день. Ясное дело, на корабль никто из зевак ступать не посмел, однако в доке к вечеру образовалась самая настоящая толпа: всем было интересно хоть одним глазком взглянуть на легендарного пиратского капитана, морского волка, грозу Семи Морей. – Джез, - Сми, обыкновенно помогающий однорукому Крюку в различных бытовых вопросах вроде расчёсывания, покрасивее расправил капитанские кудри, – Надо бы Вам пойти их развлечь. Крюк раздражённо заёрзал на пуфе. – Я клоун что ли тебе какой? - фраза эта прозвучала скорее как утверждение, чем как вопрос. – Вы легенда. – Легенда. Ха-х. Иди ты. Скажи им, что ты тот самый Сми, который гоняет корабельного повара. – Джез, - добродушно вздохнул старый боцман, но добавлять больше ничего не стал. Когда роскошная капитанская укладка была готова, Джеймс, одетый с иголочки в свой лучший алый камзол, задержался у зеркала, запустил пальцы в волосы и поправил свои чёрные кудри так, будто это был парик. Саркастично хмыкнул: – Allez. Сложно сказать, чего было больше в улюлюкании толпы, ожидавшей его в доке, восхищённых мужских аплодисментов или любовных женских воздыханий. Уверенно шагая по палубе, Джеймс состроил всем зрителям снисходительно-одобряющее выражение лица, горделиво улыбнулся, послал какой-то блондиночке воздушный поцелуй. Незаметно глубоко вдохнул и выдохнул, спускаясь в док по доске. Радостная толпа поклонников буквально на руках понесла его по всем трактирам Джовинаццо, и к моменту, когда Джеймс, обнимая сразу трёх хихикающих девиц, ввалился в Иха дель Пекадо, он был изрядно пьян. – Золотко… - сахарно растягивая слова, обратился он к одной из них, – будь так любезна, подай-ка мне ещё выпить… Симпатичная рыбка с кудрями почти такими же, как у пиратского капитана, только рыжими, уплыла, виляя хвостиком, в сторону бара, и Джеймс тогда попросил двух других: – А вы… лапочки… найдите-ка мне донью Карину… – Здесь я, красавчик, - прозвучал низковатый голос у капитана над ухом, – Ну, что прилепились к нему? Лапочки? Брысь! Шикнув на двух милашек, рассевшихся на капитанских коленях, донья Карина погнала их тряпкой, словно облезлых кошек, и лапочки мгновенно смылись, прихватывая с собой третью девицу, ту, которая «золотко»: она уже бежала к столу с кружкой пива. – Моя выпивка… - с наигранным недовольством фыркнул Джеймс, и проворная Карина перехватила целую бутыль рома с подноса неуклюжей официантки, пробегавшей мимо. – Вот, - гоготнула она, – Ну? Чем могу быть полезна старому другу? Хотя… старая теперь я, да, Джез-з-з-зи? А ты – всё тот же. Так же молод, так же хорош собой, и так же похож на моего титулованного прадеда. – Ты не сожгла портрет, - Джеймс кивнул в сторону потрёпанного полотна, истёртого и выцветшего, изображавшего хмурого человека с пышными чёрными локонами и синим адмиральским крестом на груди. – Ага, - хмыкнула Карина, – Здесь у меня таверна. Я стала важной птицей. Решила, итальяшкам следует знать, что мой бастардский род происходит не только от барышни-шлюхи, но и от губернатора Санта-Доминго, хе-хе! Так и что ты хотел, капитан? Зачем звал? – Хотел избавиться от тех милых… неважных птичек. – Ох-ха-ха-ха! Негодяй. Моё общество тебя больше прельщает? Джеймс откупорил пыльную бутыль крюком, выпил из горла. Сладенько улыбнулся грузной Карине: – Твоё общество меня меньше раздражает. – Негодяй, - повторила она, захохотав гавкающим смехом. Бутыль местного рома быстро превратилась в две, а затем и в три. – Нет, ладн-но, - икнул пиратский капитан, разваливаясь на колченогом стуле поудобнее, – п-пожалуй, я в н-настроении! Неси сюда тех птичек, Карина, всех т-трёх! Три их было? Я забыл. Не важно! Неси! Коли уж К-Крюк в порту, пусть легенды о нём н-найдут… новые уста, ха-ха! Давай сюда всех своих птичек, я займу их клювики, ах-ха-ха! И ту англичанку тоже п-подай сюда! Неустанно подливающая пьяному капитану выпивку, донья Карина, тоже уже весьма хмельная, комично нахмурила свой толстый лоб, обнаруживая определённое сходство с адмиралом с портрета, сохранившееся сквозь поколения. – Ка-а-а-ку-ю-ю англича-а-а-анку-у? Нет-т-так-к-ких! Местн-н-ную б-буд-дешь? Тут вс-с-се… ду-у-уры местн-н-ные-е… – Певичка, певич-чка, - кое-как совладав с ворочанием языка, пояснил Джеймс. – А! Дж-илл! Ув-в-волилас-сь! С-сука. Есть Дж-ина, Дж-емма и Дж-улия. Буд-дешь? – … - капитан невнятно буркнул какое-то матерное слово и изобразил крюком жест, видимо, обозначающий, что ему всё равно, каких птичек и в каком количестве ему подадут, лишь бы горяченьких и побыстрее. * – Какого хера… - Джеймс проснулся с жуткой головной болью оттого, что кто-то больно потащил его за волосы. Испытывая затруднения с тем, чтобы соображать ясно и шевелиться активно, он поплевался и поморгал, попробовал отвоевать тяжёлой и непослушной спросонья отлёжанной рукой свою длинную спутанную шевелюру. Всё тело сразу же заныло, будто бы капитан вчера единолично целиком сменил парусное вооружение судна или в одиночку счистил с киля весь бентос. Джеймс лежал в своей спаленке на полу. Голый. Прямо в щёку ему упиралась чья-то аппетитная женская задница, тоже голая, румяная и, очевидно, с пристрастием отшлёпанная – на ней повсюду горели смачные следы от левой ладони. Это она, голая задница, атаковала капитанские кудри, бессовестно навалилась на них и никак не хотела сдвинуться с места, Джеймсу пришлось как следует ущипнуть её, чтобы освободиться. – Ай! - весело пискнул серебристый голосок, принадлежащий владелице голой задницы, девица отодвинулась, перевернулась на спину, демонстрируя, что является хозяйкой также и двух прекрасных налитых грудей, беззаботно растянулась, приглашающе раздвигая бёдра на случай, если капитан захочет трахнуть её с утра, и зевнула, намереваясь спать дальше. Джеймс поморгал ещё. С его постели свисали вразнобой женские ножки всевозможных форм и размеров, капитан насчитал пять штук, а сколько их осталось под одеялом – неизвестно. – Какого хера… - страдальчески зарычал он. В памяти смутными обрывками всплывали воспоминания о том, что у плутовки Карины он вчера купил всех женщин, в том числе тех, которые ей не принадлежали, и полночи развлекался с ними в Иха дель Пекадо, но вот почему они оказались на бриге, капитан вспомнить не мог. Шлюхи – на бриге! Неприемлемо! Это ж как надо было надраться..? Гадина-ром! Гадина Карина! – Ciao, dolcezza… - одна пара ножек, торчащих с кровати, сменилась заспанным ангельским личиком. – Vaffanculo, - рявкнул Джеймс в ответ. – Zuccherino… - розовощёкая девица сонно засмеялась и, почему-то, тоже предпочла зевнуть, закрыть глаза и спрятаться обратно под одеяло. Не придумав ничего получше, Джеймс со всей силы треснул себя по лицу. Сразу взбодрился, встал. Четыре. Четыре сучки в его постели, одна на полу. Он хотел было топнуть на них, намекая, что им пора бы убраться, но вдруг услышал, как в каюте скрипят половицы, и, позабыв, что раздет, судорожно распахнул дверь, чтобы уличить и изловить вора… Оторопев от возмущения, капитан так и замер в проёме: перед зеркалом в куче его сапог крутились на цыпочках ещё две молоденькие полуголые стервы, Джеймс застал их как раз в тот момент, когда одна напялила его пиратскую шляпу и игриво поправляла её, свернув крючком указательный палец, а другая изображала сама себя и издевательски влюблённо ахала и охала, по-собачьи ластясь к первой. Обе они сразу же тоже застыли с перепугу. – НИКТО!!! - заорал на них Джеймс, – НЕ СМЕЕТ!!! ТРОГАТЬ!!! ШЛЯПУ!!! Повезло, что он был раздет, иначе наверняка застрелил бы глупеньких пташек. Все они, включая тех, кто дремали в спальне, заголосили и мгновенно бросились наутёк из капитанской каюты, а Джеймс яростно швырнул в них пустой кубок из-под вина, валяющийся на столе, и прогремел: – FUORI DALLE PALLE!!! FUORI DALLE PALLE!!! SGUALDRINE!!! До вечера капитан мучился головной болью, отвращением к себе, к своей кровати, к своим покоям и, вообще, ко всей Италии целиком, а к ночи решил, что улочки Джовинаццо он сейчас ненавидит меньше, чем свою каюту, и задумал пройтись. Быстрая разведка обстановки из окна порадовала Джеймса: зеваки, любители поглазеть на знаменитый бриг, разошлись, так что капитан, желая оставаться незамеченным, выбрал для прогулки самые неприметные и изношенные свои бриджи, простую рубаху без жабо и жилет без росписи, а также старую накидку с капюшоном, всё чёрное. Дождливая ночь Джовинаццо встретила капитана приятной прохладой. Побродив по пустующему городу, избегая злачных мест и центральных площадей, Джеймс потихоньку остыл, гнев его утихомирился и сменился привычным тихим разочарованием в жизни, ярость спряталась за тоской, а возмущение – за выученным равнодушием. Бриг постоит в Джовинаццо ещё денёк и уйдёт в неизвестном направлении, растворится в ночи, Джеймс забудет обо всех недоразумениях, однако эти мерзкие птички и надоедливые зеваки из Иха дель Пекадо и других таверн, сами того не зная, сослужат капитану прекрасную службу: они продолжат ширить и множить легенды о великом пирате, о его буйном нраве, о его несметных богатствах, его дьявольской красоте, нечеловеческой силе и многочисленных талантах. Джеймс не особенно любил думать о себе в таком ключе, он чаще считал себя просто несчастным и прóклятым уставшим человеком, но сегодня мысль о его собственной легендарности доставила ему немного странной печальной радости. – Пускай потонем – и на дне Мы встретимся с тобой… – А..? - встрепенулся капитан. Сказочный голос, ласковый и мягкий, похожий на трель доброй сирены, давно забытой мелодией тихо-тихо коснулся ушей. На секунду Джеймсу даже показалось, что это он сам напевает свою старую грустную песню, но чудесные нотки поплыли в воздухе снова: – Сомкнётся омут надо мной, Ужель ко дну пойду? И путь к тебе сквозь толщу вод  В том омуте найду? Мотив, как будто, тот же самый, он сам его написал, однако слова другие. Верно, те первые строки ему и впрямь послышались. Капитан ещё постоял под дождём, прислушиваясь, но волшебная добрая сирена, если она вообще существовала, видать, раздумала петь, так что Джеймс, испытывая непонятно откуда взявшееся волнение, отправился обратно на бриг. Ему повезло – Сми вернулся из увольнительной трезвым и без прямого приказа догадался отмыть капитанскую каюту от следов грязного разврата. Свою осквернённую шляпу Джеймс со злости казнил и утопил самостоятельно ещё утром, так что личные покои встретили своего хозяина, как ни в чём не бывало: будто бы никакого пьянства и позорного грехопадения прошлой ночью в них не происходило. Почему-то у Джеймса так и чесалась рука найти те старые куплеты, он хорошо припомнил последний: «Разделим поровну навек Свободу и разбой. Пускай потонем – и на дне Мы встретимся с тобой». Это была песнь о Пиратской музе, состоящая из семи незамысловатых четверостиший, Джеймс сочинил её много лет назад, и вот теперь не мог упомнить больше ни слова. Он перерыл все старые ноты и поднял жуткую пыль, но нужный листок так и не нашёлся, и даже расстроенный предатель-клавесин не помог пальцам вспомнить нужные клавиши. Раздосадованный, капитан ушёл спать уже на рассвете, но уснуть не смог, ворочался в постели до полудня, всё крутил и крутил в голове злополучную мелодию. Тревожная дрёма окутала его сознание, когда солнце, едва заметное за пушистыми тучами, мутной кляксой доползло до самой высокой точки и перекатилось за неё, но сон был рваный, беспокойный, и Джеймс в итоге бросил бестолковые попытки выспаться. До вечера он монотонно повторял по кругу три действия: лежал с открытыми глазами, курил и сидел у инструмента, с пустой головой разглядывая клавиши и не прикасаясь к ним, а ночью, как только извечные стайки его поклонниц и поклонников разошлись по домам, снова вышел в ночные улочки Джовинаццо, ступая прежним маршрутом и рассчитывая вновь услышать ту песню. Ему снова повезло. Песня оказалась другая, одна из распространённых в Италии морских баллад о потерянных сокровищах, но капитан был уверен, именно этот дивный голос ласкал вчера его слух, он узнал его и, пока неизвестная сеньорита ещё пела, спешно зашагал на его звук. Мелодия лилась из окошка неприметного заведеньица, которое и трактиром-то язык назвать не повернётся, слишком уж оно было… нетипичным. С виду – захолустье, ни вывески, ни колокольчика у двери, но, когда Джеймс вошёл, он с удивлением обнаружил интерьер, напоминающий его собственную каюту, хотя и намного менее роскошный: всё выдержано в бордово-бронзовых тонах, на столиках свечи, в глубине сцена, где музыкант играет на клавишах, немногочисленные посетители – явно интеллигентные люди. Этим и смертью-то угрожать не придётся, чтоб оружие сдали, - хмыкнул про себя капитан, – вряд ли у кого из них хоть нож в сапоге найдётся, не то, что огнестрел. Миловидная вокалистка как раз закончила выступление и ушла на перерыв, капитан не успел разглядеть её, хотя он, если честно, и не был сильно заинтересован в разглядывании, и без неё насмотрелся на местных девиц с лихвой, так что он сел в самом дальнем и тёмном углу, чтоб на него самого никто не пялился, взял виски и притих, гадая, повезёт ли ему послушать ту мелодию, похожую на его забытое сочинение. Наверное, сеньора Удача решила, что хватит с капитана Крюка везения: вокалистка вернулась ещё всего на несколько минут, исполнила для гостей два переложенных на музыку стихотворения о тяготах и романтике пиратской жизни, а дальше – её заменила скрипачка. Чем так запал ему этот голос, Джеймс не мог сказать наверняка, было в нём что-то такое… волшебное? Нет, не совсем. Мягкое? Да, но мало ли их, мягких женских голосков? Чёрствого Крюка никакая мягкость давно не трогала. Любовное? И да, и нет, снова не совсем подходящее слово. Сказочное? Да? Да! Да! Что-то сказочное! Сказочное не в смысле каких-то наскучивших магических дел, а в смысле, что, как будто мамину сказку слушаешь! Сказочный голос. Джеймс отложил отбытие из Джовинаццо на неопределённый срок. И следующим же вечером снова пошёл в то заведеньице. Бармен сообщил ему, что у новенькой Джилл – а певицей со сказочным голосом и оказалась та самая англичанка Джилл, которую с завидным рвением продавал капитану Сми – сегодня выходной, но завтра она, якобы, будет радовать посетителей весь вечер. Пришлось ждать завтра. Ранним вечером Крюк идти не отважился, чтобы не попадаться на глаза всяким зевакам, пришёл ближе к ночи, но сеньора Удача снова его подвела, у самого входа в заведение без названия его перехватили-таки две сомнительного вида дамочки, и Джеймс, отчего-то растерявшись и передумав заходить с ними внутрь, повёл их в Иха Дель Пекадо, где всю ночь кутил, исправно поддерживая тот самый образ легендарного пирата с крюком вместо руки, однако, слава всем богам, ночевать на судно умудрился вернуться один. Поглядеть, наконец, повнимательнее, на ту птичку Джилл капитану удалось через сутки: он надел так называемый костюм «нищего моряка» и верный плащ с капюшоном, ни разу его пока не подводивший, кудри собрал в хвост, чтоб не вызывали лишних подозрений, пришёл пораньше, занял свой дальний столик в тени. Джилл была уже на сцене. Одетая в простенькое длинное платье, подчёркивающее тем не менее хрупкость стана и какую-то уязвимость, таящуюся в плечах, она сегодня сама сидела за фортепиано, наигрывала милый вальсок и напевала вполголоса невесёлую историю о русалке, влюбившейся в пиратского капитана. Мысль о том, что Джилл всё время выбирает песни о пиратах или о бескрайних водах Семи Морей, невольным замечанием вспыхнула у Джеймса в голове. Оттого она, наверное, привлекла внимание его горе-экипажа? Как вообще такая скромная леди, как она, попала на работу к Карине? И… работала ли она… Резко мотнув головой, Джеймс предпочёл не концентрироваться на подобных размышлениях. Джилл успела исполнить для посетителей ещё одно стихотворение, французское, переложенное на музыку, под названием «Морской бриз». Пойду попрошу её спеть ту песню, - прикинул Джеймс, – а утром уйду в море. Больше капитан за тот вечер ничего особенно не думал, но и к сцене – не пошёл. Может, не хотел, чтобы его узнали… так он сам, наверное, перед собой объяснился, однако дело было в другом: капитана словно бы сдерживала какая-то неведомая сила. Словно бы ноги не слушались, и почему-то не хватало отваги. Словно бы, если только он приблизится к этой Джилл, и она посмотрит в его лицо, она испарится, или сбежит, или… в общем, что-то было не так с ней, с этой Джилл, что-то странное, но что – Джеймс понять не мог. Он пришёл завтра. И послезавтра. И после-послезавтра. Садился в углу, слушал сказочный голос англичанки Джилл и – всё. Ничего не мог поделать ни с ней, ни с собой. И лишь спустя неделю, в день, точнее, в ночь, когда в безымянном заведеньице осталось всего-то человек десять посетителей, среди которых Джеймс, по-прежнему прячущийся в углу и скрывающий лицо капюшоном, да седой дряхлый старичок, устроившийся едва ли не на голове у мисс-сеньориты Джилл, чтобы слышать, что она там наигрывает, Джилл решила-таки исполнить ту песню, что так мучила пиратского капитана. Едва в воздух взлетела первая нотка, Джеймс чуть не сполз под стол. Это была та самая мелодия. В прошлый раз, наверное, за инструментом сидел пианист… и импровизировал… но Джилл… Джилл играла… ту композицию. Ту композицию. Его композицию. И не просто играла – ту, а играла – так же, как он когда-то играл. Совершенно такие же интервалы, те же самые акценты и едва уловимые задержки… словно бы это пальцы Джеймса касаются клавиш… и… и… Джеймс зажал рот рукой. Да… вот в чём была разница… Боже… Тот пианист, он играл пятью пальцами и пятью пальцами. А Джилл… Джилл играла пятью и – одним. Одним. Порхающим в скрипичном ключе. Сердце у Джеймса рухнуло в пятки, дыхание спёрло от волнения. Как..? Откуда..? Он никогда – НИКОГДА с тех пор, как лишился руки, не садился ни за какой инструмент, кроме своего старого клавесина! Как же это..? Кто..? Джилл тем временем тихо запела: – Небесный свод смыкает хмурь И льёт дождём седым. Я улетела от тебя. Теперь я – пилигрим. Скитаюсь средь мирских утех, Мне некуда идти. Забыта и обнажена, Я – призрак во плоти. Я – горя плач. Ошибок боль. Убийца и мишень. От прежних сказок о любви – Сказительницы тень. Я улетела. Нотный лист Украла у тебя… Храню его… и память о Тех нотках, что, звеня, Взлетали, с блеском золотым Вплетаясь в баритон… О терпком запахе сигар Мой вечный дивный сон. Написан взмахами чернил Куплет твоей рукой: «Пускай потонем, и на дне Мы встретимся с тобой». Сомкнётся омут надо мной, Ужель ко дну пойду? И путь к тебе сквозь толщу вод  В том омуте найду? Глухонький старичок где-то на третьем куплете зевнул, махнул на певицу рукой и поковылял от сцены вон, какие-то другие мужчины заняли его столик. Парнишка, что сидел неподалёку от Джеймса, принялся исцеловывать свою ночную спутницу. Джеймс забыл, как впускать воздух в лёгкие, и дрожал с головы до ног. Не дыша, он встал, сделал несколько робких шагов, свет от лампадки на стене угодил ему под капюшон. Прекрасная пташка со сказочным голосом, маленькая мисс англичанка… Джеймс теперь узнал её, да… она посмотрела на него. И – узнала тоже. Минуту они молча глядели друг на друга. А потом – у Джилл задрожали губы, и она, всхлипывая, стремглав помчалась прочь. – Погодите..! - Джеймс бросился за ней на сцену и за кулису, как полоумный, – Стойте! Погодите, Венди! Умоляю! Не убегайте..! Он пробежал, должно быть, всё небогатое закулисье и кухоньку, едва успевая не терять из виду подол скромного вендиного платьица, свалил по пути троих человек, перевернул стол, опрокинул кувшин. – Венди!!! Молю, остановитесь!!! - неистово голосил он. Догнать маленькую мисс ему удалось уже на улице, он схватил её за руку, изо всех сил стараясь остановить беглянку и – не грубить, Венди споткнулась, упала, Джеймс кинулся её поднимать, но она отпихнула его, свернулась несчастным котёночком и расплакалась навзрыд. – Венди… молю… Джеймса переполняли эмоции, он ничего не понимал, хотел срочно обнять милую Венди и успокоить, думал было протянуть ей платок, потом вспомнил, что нагрудных карманов на костюме «нищего моряка» не имелось, сел рядом на холодную мостовую, спешно снял с себя мантию, укрыл трясущуюся леди. – Как… как… - невнятно бормотала она сквозь слёзы, – как Вы посмели… Почему-то Джеймсу тоже захотелось плакать. – Венди, - тоненьким голосом промямлил он, чувствуя себя кругом виноватым, – Простите меня… простите меня ради бога… – Бога..! - Венди ещё глубже вжала голову в плечи, пытаясь спрятаться от ошеломлённого пиратского капитана, – Бога..! Ах-ха-х! Что натворил Ваш проклятый Бог… поглядите!.. Как Вы посмели воскреснуть сейчас… Сейчас..! Когда я есть то – что я есть… – Венди… – Не зовите её!!! Её нет!!! Она там, вместе с Вами, на дне!!! Моё имя – Джилл!!! Джилл Кровавая Рука!!! Ха-ха-ха!!! И бедная Венди рухнула на грязную мостовую ничком, захлёбываясь в собственном отчаянии. На улице стояла жуткая холодина, и Джеймс, в общем, не придумал ничего лучшего, кроме как взять явно потерявшую рассудок продрогшую леди в охапку и отнести на бриг, чтобы не попадаться никому на глаза. Венди не сопротивлялась, она сначала обмякла, как если бы сознание потеряла, потом замёрзла, сцепила ручки у капитана на шее, стала жаться к нему носиком, затем снова расплакалась, но уже не в отчаянии, а, как будто, от счастья, и бормотала: – Джеймс… Джеймс… ах, Джеймс… это Вы… я утонула? Да? Наконец-то я утонула! О, я так рада Вас видеть! Это я, Венди, Вы узнаёте меня? Извините, что я Вас убила, я не нарочно! Ой, Вы так вкусно пахнете… Джеймс… и такой красивый… я за Вами скучала… Несколько раз по пути она снова становилась Джилл и лупила его кулаками, но – не вырывалась и не пыталась бежать. Когда бедный поколоченный Джеймс закрыл за собой дверь своей каюты, он был уверен в том, что сам сошёл с ума или умер. Маленькая мисс Венди Дарлинг. Джилл Кровавая Рука. Какая ирония. Не допуская и мысли о том, чтобы устроить беспокойную леди в своей постели, Джеймс со всей осторожностью уложил её на софу в книжном уголке и сразу же, как освободился от неожиданной хрупкой ноши, отвинтил свой крюк и вышвырнул подальше – Венди напоролась на его остриё пару раз, пока капитан её нёс, поцарапала ручку, порвала платье. Боги! Точно, что она – котёнок. Лежит боязливым калачиком, не шевелится, но и – не спит, пристально следит за ним сквозь странную пелену во взгляде. Что с ней теперь делать, Джеймс понятия не имел. Глупо было тащить её на бриг… у неё есть где-то здесь дом, наверное? Или комнатка в том заведеньице? Надо было спросить… и нести маленькую мисс Венди домой… – Я укрою Вас… мисс, - не совладав с тем, чтобы обратиться к ней, используя её старый пиратский псевдоним, предупредил капитан, – Не бойтесь… вреда не причиню… клянусь жизнью. Разрываемый сомнениями и терзаемый ещё большей душевной болью, чем когда-либо, капитан сходил в спальню, вернулся с одеялом и подушкой, подал их своей замёрзшей гостье. Она сощурилась на него с подозрением. Спросила: – Это Ваше одеяло? – Да, - сглотнул Джеймс. – И подушка Ваша? – Да… Тогда она завернулась в предложенное одеяло покрепче, а в подушку уткнулась носиком совсем так же, как ранее ластилась к капитанской шее. Джеймсу снова захотелось плакать, словно он был виноват в том, что разбил вендину жизнь, он и был, наверное, но приложил усилия к тому, чтобы не поддаваться нахлынувшим эмоциям, встал, сумел заварить для леди горячего чаю. Затем он промямлил что-то вроде: – Я… оставлю Вас… мисс. Погрейтесь. Поспите… я… повторюсь, я Вам не наврежу, не причиню ущерба… Вы… Вы только не сбегайте, прошу Вас… то есть… Вы… Вы вольны уйти, когда захотите… просто… не убегайте молча… пожалуйста… мисс. И, не зная, куда бы получше себя деть, капитан ушёл в спальню, закрыл дверь поплотнее. Маленькая мисс Венди Дарлинг, он слышал, тихонечко проплакала в его подушку почти всю ночь. Утром усталость, шок и истощение одержали над ней победу, и она провалилась в сон. Джеймс тогда выглянул из спаленки на пару минут, подобрал с пола крюк, который ночью в сердцах вышвырнул, собрал в него всю свою легендарную силу воли, чтобы не сесть рядышком с Венди, не начать её баюкать и утешать, не приглаживать её спутанные после всех истерик волосики и не снять с её прекрасных чумазых ножек крошечного размера туфельки. Мысленно назначил себя последним идиотом. Скоро она проснётся и… что? Что он ей скажет? Что… тронут? Что хочет ей помочь..? Что сожалеет..? Что не знал… что, если бы знал, никогда в жизни не позволил бы ей быть такой несчастной? Какая глупость. Венди… она ведь, действительно, его убила. Не самолично… но была в числе… а он – он, вообще-то, убил её, выкинул её за борт, как какую-то куклу, и никакие сожаления, никакие сомнения ни на секунду не тронули тогда его окаменевшее сердце. Отчего же сейчас оно так горит? Венди. Украла его нотный листок. Вон оно что… как это… по-девчоночьи… да? Зачем она его украла? Выходит… Венди… маленькая мисс Венди Дарлинг… скорбела? Одна-единственная из всех людей в мире… скорбела по нему, пиратскому капитану..? Она… та, которая была когда-то влюблена в его мучителя… та, которую он заставил прогуляться по доске… Какое безумие. Венди проснулась. Капитан ещё долго сидел в спальне, тёр свой хмурый лоб, собираясь с мыслями, дышал глубоко, изгоняя тревогу, и – боялся выйти. Слушал, как трещат под вендиными каблучками половицы в каюте. Когда же он отважился-таки скрипнуть дверью и выглянуть… то так и застыл в изумлении, уронив челюсть. Маленькая мисс Венди Дарлинг была чудесной! Тоненькая, ладненькая, с изумительно нежным изгибом спины… она никак не походила больше на вчерашнего заляпанного грязью взъерошенного одичалого котёнка. Ножки её (Боже, он, кретин, что же, взглянул на её ножки?!), бело-розовые, обладали балетной грацией, светленькое платьице было очищено от грязи и пыли, причёсанные волосы скрывали плечи шелковисто-русым полотном… Точёная, словно мраморная статуэтка ангела, Венди стояла перед картиной, изображающей рассвет в лесу, и поднялась на пальчики, чтобы разглядеть получше. На глухой выдох со стороны спальни она развернулась, и бедный Джеймс чуть не упал на месте, глядя на этот изящный поворот головы и хрупкую линию ключицы. – Здравствуйте, Джеймс, - вежливо поздоровалась она и мягко ему улыбнулась. Джеймс отчётливо прочувствовал, как пол каюты неумолимо завертелся в рысканье и ушёл из-под ног. – Здравствуйте… - едва смог выдавить из себя он. – Я… приношу свои извинения… за вчерашнее, - Венди опустила глаза, но говорила с большим достоинством, – Я… была не в себе и вела себя… неприемлемо. Прошу Вас извинить меня, сэр. Я сплю, может..? - подумал капитан и чуть было по привычке не треснул себя по лицу. Тревога больно царапала его изнутри. – Венд… - проговорил он, и сразу же резко осёкся, – то есть… э… мисс… мисс… Джилл… сеньорита… – Вы можете звать меня Венди, если хотите, - леди спокойно пожала плечиками, – От неё мало чего осталось, но это всё ещё моё имя. Обращение… необязательно. У Джеймса голова летела по кругу. – Я… э… я… да, конечно… спасибо… - был его невнятный ответ. – Вы позволите мне уйти? - тихо поинтересовалась Венди и сделала осторожный шажочек в сторону двери. – Нет! - воскликнул капитан, бросившись к своей гостье, чтобы поймать её в случае чего, но сразу же затормозил и протараторил, отступая, – То есть… да, да… разумеется… но… Венди, не уходите, не уходите, пожалуйста… – Джеймс… - её голосок дрогнул. – Молю, молю! Я… я не понимаю… пожалуйста, пожалуйста, останьтесь ненадолго… - он робко приблизился, – Я не обижу… давайте… давайте поговорим… – Джеймс… отпустите меня… Капитан не притронулся бы к ней, о, нет, он лишь подошёл чуточку ближе, но… теперь он увидел, что Венди еле держится: она с трудом дышала, её колотила дрожь, жилка на лебединой шее трепыхалась, как бешеная, губы дрожали. И Венди поняла, что он – увидел. – Джеймс… пожалуйста, позвольте же мне… Она не договорила.  Капитан вдруг упал перед ней на колени и отчаянно сжал её ручку в своей. – Венди… мне так жаль… мне очень, очень жаль… я… я виноват перед Вами… я… я не понимаю, что происходит… но я не хотел… не хотел причинять Вам зла… я… нет, нет, не убегайте, прошу, я отпущу Вас, клянусь жизнью… попозже… я… я хочу Вам помочь… как я могу Вам помочь?.. Вы… Вы пели мою песню… у Вас сказочный голос… я… что… что я сделал, Венди? Я… почему Вы пели мою песню? Что… что случилось с Вами… – Неужели это не очевидно?! - вспыхнула Венди и силой вырвала у растерянного капитана свою руку, – Вы что… слепой? – Вы пели… почему… – Потому, что я люблю Вас!! Влюблена – посмертно! Повисла оглушительная тишина. – Что… - Джеймс так и осел перед раскрасневшейся леди на пол, – Но… как же это… – А так! - Венди злобно топнула на него своей крошечной ножкой, – Вы умерли! Умерли, понимаете? Я… осознала это почти сразу, ещё пока летела на этом самом бриге домой. О… этот бриг… эта Ваша каюта… я… я сейчас сгину здесь от разрыва сердца, могу Вам в этом поклясться. Вы умерли!!! Я взяла те ноты на память. И это было страшной ошибкой! Страшной! Ваши стихи, Джеймс! Они… такие нежные… грустные… музыка – ещё того хуже… печальная… гениальная… а я, идиотка, принимала участие в том, чтобы убить такого удивительного человека, как Вы… – Венди… – Много ли, по-Вашему, нужно девочке, чтобы полюбить непонятого никем одинокого злодея? К тому же, трагически погибшего? Я Вам отвечу! Достаточно одного нотного листка! А сколько, по-Вашему, нужно времени, чтобы девочка эта убедилась, что она – такая же, как Вы, одинокая, разочарованная в людях, никем непонятая и нелюбимая… знаете, сколько?? День! Каждый день! Каждый – следующий – день – моей – конченой – жизни! – Венди… – Каждый день я думала, что у меня с капитаном Крюком одна душа на двоих! Что я, самопровозглашённая пиратка Джилл, злая и романтичная, несчастная и ранимая, одновременно никому не нужная, и – сама себе пленница… как Вы… Всхлипнув, леди утёрла горячие слёзы рукавчиком, и Джеймс автоматически дёрнулся, чтобы подать ей платок, но отсутствие нагрудного кармана снова его подвело. Венди это заметила. Помолчала. – Я сказала, что люблю Вас. Это неправда. Я… я люблю капитана Крюка. Того, которого помню. В некоторой степени. И того, которого сочинила после его смерти – в основном. Вы спросили, что Вы сделали, Джеймс. Я скажу Вам… Вы… Вы – воскресли. Вас… Вас я не люблю… я ничего о Вас не знаю… Вы… Вы – солнце. – Венди..? – Я видела Вас в Иха дель Пекадо. Вы – солнце! Вы – свет, на который все летят с восхищением! Каждого захудалого пиратишку Вы добродушно зовёте «дружище» и по имени. Каждая… сеньорита… Вам душечка и милочка. Вы… Вы жизнелюбец. Вы весёлый… – Венди, но… нет… – …Вы щедро всех угощаете, Вы пляшете и радуетесь жизни, Вы… Вы потрясающий!.. – Это всё неправда! – …Мир вращается вокруг Вас яркими красками! Вы не капитан Крюк. Вон капитан Крюк, мой печальный и одинокий, тот, которого я люблю, - она с неиссякаемой тоской поглядела на дверцу шкафа, на которой висел его алый камзол, – А Вы… Вы, Джеймс… Вы… ох. Посмотрите на меня, Джеймс. Посмотрите, что со мной стало. Вы ни в чём передо мной не виноваты. Я сама всё испортила. Разумеется, Вы – капитан Крюк, а я – просто городская сумасшедшая. Теперь отпустите меня. Я уйду и убежу себя в том, что наша встреча мне приснилась, у меня это легко получится. А Вы… Вы тоже уходите. Я ещё раз приношу свои извинения, что вела себя неподобающе и без спроса излила на Вас это… помешательство. Если бы только у Джеймса не отнялся язык – недуг, которым пиратский капитан в последние дни страдал позорно часто – Джеймс бы ни за что не упустил мисс Венди Дарлинг, он бы обнял её, стиснул бы её так сильно, пока они оба не задохнутся насмерть, и с радостью испустил бы дух вместе с ней. Или отпустил бы её за секунду до того, как они оба отправились бы на небеса, наказал бы ей не выдумывать ерунды, приказал бы сидеть смирно, никуда не рыпаться и любить его потому, что он и есть тот самый печальный и одинокий капитан Крюк, которого она, бедная несчастная пташка, сдуру полюбила. И делал бы её счастливой. Но язык отнялся, и прекрасна мисс Венди упорхнула с Весёлого Роджера до того, как Джеймс вспомнил, как управлять своими ногами. И Джеймс отчего-то больше не стал её преследовать.