Не прощай меня

Встреча не грозила затянуться надолго, и кроме того, Татсуми был привычен к сложным многочасовым переговорам, к дедлайнам, сверхурочным и бессонным ночам, должность личного помощника одного из директоров компании обязывала и не к такому, но в этот раз ощущение было, словно из него вынули все позвонки один за другим, а потом вставили назад криво и косо, так что собственные кости кололи и резали, превращая напряжённо вытянутый позвоночник в орудие пытки. Всё дело было в демоне из прошлого, что настиг его, как ливень, которого не ждёшь в погожий день, так же резко и оглушающе. К таким встречам не готовят на планёрках. Директор Мито долго не мог решить насчёт места, выбирая между бизнес-центром и дорогой гостиницей. В последней меньше лишних глаз, но когда ты заходишь в один номер с мафией, отмыться от подозрений просто так не выйдет, и неважно, кто делал бронь. Намеренно прятаться нельзя, но и светить подобными встречами тоже, в делах, где участвовали большие деньги и фирмы, получающие среди прочих и государственные заказы, держать баланс было важнее финансовой выгоды. В итоге Мито-сан выбрал отель среднего класса с залом для переговоров. Переговоры были слишком пафосным словом для этой встречи, но упрекнуть директора в неподобающих связях не было бы повода. Якудза, как и китайская мафия, давно облюбовали строительный рынок, это был очень удобный путь, чтобы вывести бизнес в полулегальное поле: земельные сделки, многомиллионные контракты, где можно было легко отмывать наркоденьги, да и подворовывать сверху, подходили как нельзя лучше, а уж сколько трупов при желании можно было похоронить в котлованах, Татсуми и думать не хотел. Строительные корпорации с сомнительным прошлым росли как грибы, кто-то почище на руку, иные же не брезговали своими мафиозными приёмчиками, но в этом бизнесе с ними всегда приходилось иметь дело, особенно тем, кто был приближен к строительному министерству. Татсуми знал, кто из партнёров их компании выходил из якудза, но в подобной встрече лично участвовал впервые. Он готов был к переговорам, вёл себя профессионально и вообще-то мало чего боялся на самом деле. Дело было не в неоправданной самоуверенности, а скорее в том, что он был лишь помощником директора Мито, тем, кто стоит за спиной исполнительной и молчаливой тенью, подающей бумаги и выполняющей указания. Тем, кого обычно не замечают. Но сегодня на нём было гораздо больше внимания, чем он мог ожидать, да и сам Татсуми едва ли был в состоянии сосредоточиться на разговоре своего начальника, поглощённый чужим пронизывающим взглядом с головой. Они с Мито-сан пришли вдвоём, на противоположной стороне было трое: босс крупной группировки якудза, владеющий немалой долей земли в местном бизнесе, и двое его помощников, один из которых тоже бессовестно не следил за нитью разговора. Якудза любили деловые костюмы — те из них, кто не поклонялся тачкам и кожаным курткам, разумеется — будто напялив пиджак, они сразу превращались из бандитов в бизнесменов высокого уровня. Крутые боссы носили элитные вещи, сшитые на заказ из тонкой шерсти, таких, встреть на улице, и не примешь за убийцу: хороший костюм, дорогие ботинки, часы, стильная стрижка. Они не любили галстуки — расстёгнутая верхняя пуговица рубашки открывала глазу уголок татуировки — и скорее гордились своим статусом, чем пытались скрыть его полностью. Подражая им, их подчинённые, облечённые властью — а может, и мозгами — чуть меньше, носили костюмчики подешевле и всегда выглядели в них, как вышибалы в частных клубах. Может, дело было в неумении держать себя или в том, как неотрывно друг от друга они воспринимали власть и насилие. В бизнесе власть не была синонимом влияния, а уж власть, полученная через насилие, и вовсе вела опасным путем. Но Татсуми знал, что у власти и жестокости слишком много общего. Подобные вещи хорошо понимали якудза, стоящие на вершине иерархического строя, те, что носили дорогие костюмы, как глава группировки перед ним. И те, кто строгими костюмами пренебрегал в угоду собственной вызывающей силе, как его молодой помощник. Этот самый помощник вцепился теперь в Татсуми немигающим взглядом, не выражая ни одной эмоции на лице, расслабленный, скучающий, будто растаявший в пространстве, несмотря на броский наряд, плохо подходящий бизнесмену. Якудза хотели долю в новом проекте станции, директор Мито делиться не хотел, собираясь решить земельный вопрос через другого посредника. Но отказать, не встретившись лично после стольких трудов, что мафиозный босс приложил ради этой беседы, было бы оскорбительно. Оскорблять якудза опасно. Однако сейчас все участники переговоров находились не в подворотне у служебного выхода пачинко, где кто-то кому-то задолжал деньги и сломанные конечности, а потому разговаривать с другой стороной на равных не было слишком сложно. Якудза привыкли к неприязненному отношению от заложников старой морали, что не запятнали рук в грязных делишках, таким их было не смутить, а значит кланяться ниже допустимого друг перед другом никто не собирался. Мито-сан умело вёл переговоры, не выступая резко, но поумерив пыл несостоявшихся партнёров, в его решении никак нельзя было заподозрить личных мотивов, замешенных на пренебрежении к грязи, что развращала японское общество (так он выразился в машине по дороге сюда), однако ему пришлось дать обещание рассмотреть проект строительной корпорации якудза, что тоже обязывало к кое-каким уступкам. В итоге обе стороны разошлись неудовлетворенными, но острого напряжения Татсуми не почувствовал. За исключением того, которое сосредоточилось внутри его шейных позвонков, ноющих от железной позы, что он держал последний час, стоя за спинкой кресла Мито-сана. — Я отойду в туалет, — предупредил Татсуми начальника, когда попрощавшись с несостоявшимися партнёрами, они вышли из переговорной. — Хорошо, — ответил тот. — Но не задерживайся, Татсуми-кун, после обеда у нас совещание с «Кей групп», а я хотел бы успеть ещё раз посмотреть бумаги. Жду в машине. Татсуми покорно кивнул и скрылся в боковом коридоре, что вёл к туалетам у конференц-залов, которые сейчас пользовались меньшей популярностью у гостей отеля, поскольку сами залы были пусты. Ждать пришлось недолго. Он знал, что его найдут. — Советую не расчитывать на дальнейшие переговоры, — произнёс Татсуми уверенно, упираясь бедром в низкий подоконник. Вид из окна за его спиной открывался лишь на стеклянное офисное здание, стремившееся в небо резче и охотнее гостиничной высотки. — Мито-сан твёрдо настроен не пустить твоего босса в этот проект. — Ты только за этим меня позвал? — прозвучало почти обиженно. Знакомый голос вызвал дрожь, которую Татсуми едва удержал внутри. Оказывается, он всё время, что заняла эта бессмысленная встреча, ждал, чтобы Сендзаки произнёс хоть слово, но там, в переговорной, тот молчал так же неумолимо, как и Татсуми, будто не присутствовал вовсе или даже не существовал на самом деле, явившись призраком подразнить глупое сознание. Зато теперь вот заговорил с лёгкостью и охотой. — Меня не волнует эта сделка, — бросил он, подходя ближе. — Зачем же ты явился, если тебя не интересует бизнес? Татсуми смотрел в его глаза, блестящие чёрными зрачками, и с забытым чувством восторга любовался их изящным разрезом и тёмной глубиной. Словно глаза кицунэ, ёкая, что пришёл съесть его душу. — Это часть моих грёбаных обязанностей, — с досадой в голосе ответил Сендзаки. — Хотя если б я знал, что встречу тут тебя… Он наклонился ближе, вынуждая Татсуми вжаться в подоконник, и, протянув руку, расстегнул пуговицу на его пиджаке, взялся за узел галстука. Татсуми нервно сглотнул, неотрывно глядя в глаза напротив. Сендзаки не тянул, не сдавливал узел, но собственный галстук моментально стал ощущаться удавкой на шее, как змея, вьющая кольца вокруг горла. Он скучал, скучал по этому безрассудному чувству: страх, смешанный с трепетом. Интересно, открывалось ли окно в туалете? Татсуми мог легко представить, как Сендзаки распахнул бы створку и вытолкнул его наружу, а метры свободного падения повисли бы на несчастном галстуке. Сендзаки отпустил узел, скользнул рукой вниз, едва сжимая в кулаке шёлковую змею, и, расставшись с её острым кончиком, уцепился пальцами за пряжку ремня, подтягивая к себе чуть ближе. — Давно не виделись, Татсуми, — сладко промурлыкал он на ухо. Когда Татсуми впервые увидел Сендзаки в школе много лет назад, он не обратил на него особого внимания, во всяком случае, не больше, чем на новенького ученика, что выглядел немного вызывающе. Высокий рост, необычайно изящный разрез глаз за круглыми стеклышками солнцезащитных очков, пирсинг повсюду и белые перчатки. Сендзаки так часто ввязывался в драки, что перчатки приходилось застирывать от пятен крови, и иногда он носил их мокрыми. Татсуми вздрогнул лишь от одного воспоминания о том, как ощущалось прикосновение мокрых перчаток через рубашку — холодная дрожь, а следом горячая печать тепла чужих рук и мокрые следы прикосновений, прилипающие к телу. Но если для всех прочих перчатки и тайна, что они хранили, были предметом для сплетен и домыслов, то Татсуми было наплевать, именно на это — наплевать. Сендзаки был в перчатках и сейчас: чёрные, из тонкой кожи, обрезанные на уровне первой фаланги, они достаточно прикрывали пальцы, чтобы не видно было татуировок. Конечно, с такими не наденешь деловой костюм, и это должно было взбесить Мито-сана ещё больше — Татсуми точно знал — ведь тот не был в курсе меток якудза на руках Сендзаки, а значит принял рокерские перчатки за незрелый выпендрёж. Татсуми всегда считал глупостью набитые на пальцах иероглифы, скрывать такие сложнее, чем картинки, что были у Сендзаки на спине, придётся носить перчатки везде: в ресторанах, на деловых встречах, за рулём, чтобы не привлекать внимание случайно остановивших машину полицейских, да просто на улице. Носить или не носить и пугать окружающих, вызывая осуждающие шепотки за спиной и трусливое напряжение. Конечно, в семнадцать лет ума на такие решения было маловато, но почему-то Татсуми был уверен, что Сендзаки не жалел о татуировках и теперь. Он весь такой — безрассудный, слепой вызов. Хотя с чего вдруг Татсуми решил, что Сендзаки не изменился, они ведь действительно очень давно не виделись. — Неужели надеялся сбежать от меня и спрятаться в Токийском? — Сендзаки лизнул его ухо. Татсуми безразлично пожал плечами и отвернулся в сторону, рассматривая правила эвакуации при землетрясении, что висели на противоположной стене. — Думал, что ты отвечал за свои слова, когда обещал преследовать меня и наблюдать, — бросил он с холодным высокомерием. Таким заявлением можно было запросто разбудить демона, уязвив огнеопасную гордость якудза, но Татсуми не боялся играть с огнём. Вернее — боялся, но сдержаться не смог, это чувство было настолько же безрассудным и глупым, как если бы, оказавшись в сердце лесного пожара, он остался стоять на месте, не пытаясь спастись. Сендзаки лишь ухмыльнулся, отодвигаясь и ловя фальшиво безразличный взгляд Татсуми. Татсуми и впрямь не сбегал, он лишь следовал пути, по которому шёл всегда, начиная с самого детства, и на этом пути Токийский государственный университет лежал естественной ступенью, на которую он шагнул, с отличием окончив школу. Университет, стажировка в крупной компании, владельцем которой был политический партнёр отца, должность на полную занятость сразу после окончания основного обучения, аспирантура — удалённо. Татсуми прекрасно понимал, сколь бы пафосными и серьёзными ни были обещания Сендзаки не спускать с него глаз, одно дело — пасти его у ворот старшей школы, а другое — преследовать, когда Татсуми уехал в Токио. В конце концов, Сендзаки был таким же подростком, что и он, разве что в противоречия с собственной семьёй вступал, не церемонясь. И когда чуть больше года назад Татсуми вернулся домой, никто из них не попытался припомнить былые обещания. Это было правильно, давно пора было повзрослеть. — А ты совсем не изменился, — протянул Сендзаки, скользя раскрытой ладонью по сжавшемуся в напряжении животу. — Такой же капризный. Такой же дерзкий. Только прячешься за благочестием. — Сколько мы не виделись, Сендзаки? — Татсуми упрямо смотрел ему в глаза. Хотелось сдаться прямо тут, но он отчего-то всё не мог отбросить притворную сдержанность. — Четыре года? Больше? Ты не знаешь меня, на самом деле не знаешь. — Может, ты прав, — согласился Сендзаки. — Может, я никогда не знал, какой ты на самом деле, — он особо выделил последние слова. — Но я знаю, какой ты со мной. — Это была всего лишь школьная игра. — Ты клялся мне в любви. Татсуми не смог сдержать улыбки, уголки губ мягко дрогнули. Он не стал бы отрицать, не хотел бы врать об этом. Он привык играть роль с самого детства, роль идеального сына перед нервной матерью, перед отцом, что только требовал, но никогда не признавал, роль воспитанного юноши перед одноклассниками и учителями, коллегами, чужими людьми. Когда ему выпала возможность примерить на себя амплуа плохого мальчика, он и эту роль отыграл безупречно. В нём было всё это или не было, Татсуми сам бы не смог разобраться, кто он такой, но он любил Сендзаки когда-то, это единственная правда, что ему была известна доподлинно. И он не хотел об этом врать. — Я скучал по тебе, Сендзаки, — признался он. — Но есть вещи, которые разумнее оставить в прошлом. Сендзаки хищно оскалился и скользнул рукой по его груди, задел сосок, надавил, игриво обвел его пальцами, перекатывая под рубашкой колечко пирсинга. Татсуми вздрогнул, вытягиваясь в струну, будто позвоночник пронзило разрядом электрошокера, и едва сдержался, чтобы похабно не закусить нижнюю губу. — Мой подарок всё ещё здесь, — Сендзаки облёк очевидное в слова своим дурманящим голосом. — Ты ничего не оставил в прошлом. — Хватит, — Татсуми нахмурился, собирая всё своё самообладание, и выскользнул из его рук, не найдя сопротивления. Он машинально поправил галстук, застегнул пиджак твёрдой рукой и поспешил к двери. — Беги, — усмехнулся Сендзаки ему вслед. — Но форы не будет. Я больше не позволю тебе меня предать.