Маскарад

Эмма надела на ногу туфлю с черным каблуком и поставила ее на сиденье унитаза, обвязывая ленту вокруг лодыжки. С тех пор как они вернулись из Зачарованного леса, Мэри без умолку говорила о том, чтобы устроить бал и объединить два мира, и маскарад на Хэллоуин был идеальным способом для начала. Афиши бала были расклеены по всему городу уже несколько недель, и Эмма собиралась лишь ненадолго появиться на нем. Сняв проклятие и воссоединившись с семьей, она хотела только одного — впервые в жизни взять Генри с собой на бал. Разумеется, до тех пор, пока Реджина не сообщила Эмме, что она будет присутствовать на балу в качестве сопровождающей, а Генри будет праздновать Хэллоуин вместе с другими городскими детьми «У бабушки». Только Реджина могла быть настолько злобной, чтобы пресечь желание пойти на праздник. У Эммы не было никаких причин посещать этот бал, кроме того, что Реджина не хотела, чтобы она проводила время с Генри, и готова была наказать любого ребенка, чтобы добиться этого. Она даже не могла игнорировать Реджину, ведь на балу будет почти Весь город. После возвращения из Зачарованного леса и последующей смерти Коры, Реджина вновь взяла на себя миссию превратить жизнь Эммы в сплошное несчастье. Эмма влезла в платье без бретелек, чувствуя себя в нем не более защищенной, чем вне его. Застегнув молнию, она почувствовала себя в нем как во второй коже, и это было не то, что она когда-либо надела бы на публику. По крайней мере, ей не придется возиться с прической или макияжем, поскольку ее лицо будет скрыто маской — ну, во всяком случае, половина его. Откинув волосы на правое плечо, она направилась обратно в кабинет. Должно быть, она выглядит совершенно неуместно в полицейском участке, стоя в своем кабинете в платье, подходящем для красной ковровой дорожки. — Шериф Свон? — раздался удивленный голос; ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Она закатила глаза и задрала подол платья повыше, чтобы лучше прикрыть грудь. — Мистер Голд… — Медленно повернувшись к нему лицом, она натянуто улыбнулась. Его глаза метнулись к ней, на лице было написано замешательство, когда он встретился с ней взглядом. — Не слишком ли вы нарядились, Шериф? — Нет, сегодня вечером состоится маскарад, и меня заставили на нем присутствовать. — А… — продолжал он с явным весельем, — разве это платье не слишком… современно для бала-маскарада? — Да, но к тому времени, как я его покупала, это было все, что осталось. Я планировала сегодня вечером пойти с Генри на праздник. — Реджина снова наносит удар, да? — Эмма лишь кивнула в ответ. Она выдержала его взгляд, ожидая, что он скажет что-нибудь, что угодно, но не будет смотреть на нее с таким сочувствием и пониманием. — Ну? — спросила она, сложив руки на груди. На его лице снова появилось замешательство. — Как я выгляжу? — спросила она, слегка рассмеявшись. — Если хотите знать, я думаю, что вы выглядите довольно… сногсшибательно. — В его голосе не было дразнящих или насмешливых ноток; это был искренний комплимент от самого Румпельштильцхена. — Спасибо, я просто нелепо себя чувствую. Красный цвет туфель не очень сочетается с красным цветом платья, но это лучшее, что я могла найти в последний момент. — Она затараторила, внезапно захотев, чтобы этот вечер закончился, не успев начаться. — У вас черные туфли. — Но в них есть немного красного, видите? — она протянула левую ногу, открывая разрез и обнажая ногу, показывая, насколько высок разрез на самом деле. Смутившись, что его взгляд приковался к ее коже, Эмма опустила ногу на место. — Честно говоря, Эмма, будет темно, и никто не будет смотреть на ваши ноги. — Его экстравагантный перстень постукивал по золотой рукоятке трости, казалось, он затаил дыхание, глядя на нее. Ее осенило, что он вовсе не такой пугающий и гораздо менее язвительный, чем обычно. С того момента, как он вошел, они разговаривали почти как… друзья. Эта мысль была слишком тревожной. — Почему вы переодевались здесь? Разве у вас дома нет ванной? — Есть, но только одна на нас троих. Я задержалась здесь, чтобы избежать хаоса и драмы; я ошибочно думала, что смогу уединиться. — Она обвиняюще сказала, скривив губы в улыбке. — Мои извинения; вы уже были одеты, когда я пришел, если вас это беспокоит. — Он поспешил объяснить. Эмма пренебрежительно махнула рукой. — Вы собираетесь на бал? А то вы всегда так разодеты, что трудно понять, — поддразнила она. Он заулыбался, и с его губ сорвалась легкая усмешка. — Нет, Белль хотела, чтобы я пошел с ней, но, увы, я не танцую. — Он поднял трость. — Она будет присутствовать без меня. — Везучий гад… Может, еще не поздно было Эмме споткнуться на этих каблуках и подвернуть лодыжку. — Жаль… — пробормотала она, тут же проклиная себя, когда он вскинул бровь и на его губах заиграла самодовольная ухмылка. — Вы надеялись на танец, мисс Свон? Она пожала плечами: — Я не очень люблю танцевать, но, учитывая, что вы такой же саркастичный и циничный человек, как и я, я надеялась, что вы избавите меня от необходимости с кем-то общаться. Мы могли бы закатывать глаза, оценивать костюмы и смеяться над нелепостью всего происходящего. — Мисс Свон, я и не подозревал, что вы так высоко меня цените. — Его рука легла на сердце в шутливом удивлении, но она подавила желание рассмеяться. — Нет, я просто стремлюсь подвергать вас каре как можно чаще, учитывая, что во всем, что происходит в моей жизни сейчас, виноваты вы… — Дорогая, если для меня наказанием будет провести с вами вечер в столь нарядной одежде, то я с удовольствием взгляну на то, что вы считаете наградой. — Ведите себя как можно лучше, и вы сможете это узнать. — Она содрогнулась от собственных слов, ожидая его намекающего и неуместного ответа. Но наступило молчание; его глаза даже не блуждали по ней, словно она была куском мяса, а он — голодной собакой. — Хотя это и заманчивое предложение, я не могу явиться с вами после того, как сказал Белль, что не буду присутствовать. Представьте, какой будет скандал. — Он ответил, одарив ее сожалеющей улыбкой. — Да… — Эмма задержала на нем взгляд на мгновение дольше, чем нужно. Между ними возникло знакомое напряжение. Это было хорошо знакомое ей чувство, нечто неопределенное, с чем она научилась жить, но сейчас оно казалось слишком ощутимым. Она постаралась не обращать на него внимания и вернулась к своему столу, судорожно сжимая в руках маску. Это была не она. Эти туфли — не для нее, это платье — не для нее, а идти на бал с видом принцессы — ну… маскарады заключались в том, чтобы притворяться тем, кем ты не являешься. Все это было не про нее. — Знаете, маскарады могут быть забавными, но они также довольно опасны. — Его голос прервал ее мысли. — Так вот почему Реджина поручила мне быть сопровождающим? — рассмеялся он, приближаясь прихрамывая к ней. — За маской люди теряют свою сдержанность, им становится легче притворяться кем-то другим — забыть то, что они не хотят помнить. — Он встал рядом с ней и осторожно взял маску из ее рук, его пальцы перебирали украшения и крошечные завитки крыла бабочки. Он ухмыльнулся, бросив на нее косой взгляд. — По маске можно многое узнать о человеке. Бабочки — это символ преображения. Знаете ли вы, Эмма, что в коконе гусеница полностью скидывает свою ткань, прежде чем превратиться в свою истинную форму? Стремление вырваться из кокона укрепляет крылья и позволяет им выжить. — Я этого не знала. — тихо призналась она. Он улыбнулся, глядя на нее с гордостью в глазах, и это ее насторожило, хотя и не было угрожающим. Он всегда напоминал ей о ее силе, о том, насколько она сильна. Нетрудно было догадаться, что она — бабочка, и ее борьба дает ей силы быть спасительницей. — Позвольте мне? — Он протянул маску, и Эмма повернулась к нему спиной, убирая волосы в сторону. Она чувствовала тепло его тела, прижавшегося к ее спине, когда его руки обхватили маску и прикрепили ее к лицу. — Удобно? — быстро кивнула она, когда он крепко завязал узелок. — Маска закрывает только половину вашего лица, — продолжил он, — возможно, она символизирует ту часть вас, которую вы хотите, чтобы никто не видел, или ваше превращение завершено лишь наполовину? — А может, вы просто хорошо играете и придумываете все на ходу. — Она фыркнула и снова повернулась к нему лицом. Он снова улыбнулся, забавно покачав головой. — Я знаю вас уже некоторое время, моя дорогая, и знаю вас лучше, чем вы, возможно, хотите признать. Бабочка вам очень идет. — Она слегка вздрогнула, когда он наклонился и поцеловал ее руку. — Приятного вечера. Он отпустил ее, и она в ошеломленном молчании смотрела, как он, прихрамывая, выходит из ее кабинета. — Голд, — позвала она его вслед. Он обернулся в дверях: — Вы ведь не просто так зашли? — Уверен, причина была, но, увидев вас в этом платье, я, кажется, забыл о ней. Вряд ли это было важно, а если и так, то увидимся завтра. Спокойной ночи, дорогуша. — Спокойной ночи. Это был их самый вежливый разговор на сегодняшний день, но Эмма все равно была расстроена. Не в силах долго раздумывать над этим, она собрала свои немногочисленные вещи и направилась к двери. Дни были прохладными и свежими по мере того, как осень овладевала пейзажем, но ночи каждый раз предупреждали о приближении зимы. Однако сегодня, когда она закрывала двери участка, было необычайно тепло. Она надела кожаную куртку скорее для того, чтобы прикрыться, чем для защиты от холода. Она чувствовала себя нелепо, она была уверена, что выглядит нелепо, но отказывалась смотреться в зеркало. Иначе она, скорее всего, сорвала бы с себя все и переоделась в обычную одежду. Двое швейцаров распахнули огромные двойные двери, один из которых был одет в костюм горгульи, а другой — в костюм Призрака Оперы, и Эмма шагнула в обитель привидений. Белые стены были задрапированы черным от пола до потолка, единственным источником света были тускло горящие лампы в коридорах. Дым обволакивал ноги, щекоча кожу, пока она шла к главному залу. В этом зале ее мама и гномы превзошли все ее ожидания, вплоть до танцевальной карточков в виде паутины, свисающей с запястьях. Темнее всего было внутри, где нанятый оркестр играл готическую мелодию, заставляющую ее дрожать. На Эмму никогда так не действовали дешевые дома с привидениями, но после того как она узнала, что людоеды, ведьмы, волшебники, магия и сказочные персонажи существуют, ее страх, что вампиры, оборотни и прочие ужасы Хэллоуина так же реальны в этом или другом мире, стал слишком реальным. Она надеялась, что никогда не попадет в эту реальность. Она без труда заметила своих родителей на танцполе среди других пар. Странно было видеть мать в коротком черном платье, маска черного лебедя скрывала ее нежные черты лица. Ее отец тоже был одет во все черное, хотя и выглядел как рыцарь. — Эмма, ты выглядишь просто великолепно! — сказала мать, бросившись ее обнимать. — Мне нравится эта маска! — Спасибо, вы, ребята, проделали потрясающую работу. — Ну, я думаю, нам всем нужно было отвлечься после недавних событий. — А в кого именно вы переоделись? — О, я — Черный лебедь из балета Чайковского, а Прекрасный — Ротбарт. — Злой волшебник, который похищает Королеву Лебедей? — Да ладно, Эмма, это же Хэллоуин, мы должны играть противоположности самих себя. — возразил ее отец. — Верно… Я пойду выпью чего-нибудь. — сказала она, наблюдая за тем, как ее родители ведут себя как подростки, спеша вернуться на танцплощадку. Сквозь дым она нашла столик с напитками, расположенный рядом с фальшивым кладбищем со скелетами и надгробиями. Ей предложили выбрать между обычным пуншем и знаменитым яблочным сидром Реджины. Учитывая, что случилось, когда Эмма пила его в последний раз, она выбрала пунш. Два мира смешавшись столкнулись: фей, вампиров, гоблинов, королевские особы и оборотни в масках всех видов: масках в духе истории и масках в духе природы, масках животных и масках неизвестных существ. Маски со смехом, плачем, угрозами, насмешками, мольбами и обвинениями. Эмма задержалась губами на ободке своего пластикового стаканчика, еще раз окинула взглядом тускло освещенную залу, держась на окраине танцпола. Она еще больше ощущала себя сторонним наблюдателем, а не участником, наблюдая за тем, как пары танцуют в унисон друг другу. Ее должны были воспитывать обожающие ее родители, от которых она теперь чувствовала себя совершенно отчужденной. Ее поиски их закончились, за что она была им благодарна, но вместе с этим пришел и титул, который она понимала не больше, чем шаги в этих танцах. Спасительница, Принцесса, неважно, какие… Она не могла отделаться от ощущения, что ей здесь не место. С наступлением вечера в городе появились практически все жители. Даже под покровом темноты почти все знакомые были узнаваемы под масками, а некоторых она точно никогда не видела. Белль было достаточно легко узнать в образе Клеопатры, одной из немногих, кто не был одет в костюм своей сказочной героини. Она не могла не улыбнуться, пытаясь представить Голда в костюме Марка Антония. Если бы Эмма не знала лучше, она бы сказала, что Джефферсон был увлечен Белль, и наоборот. Джефферсон, в одной из многочисленных шляп, составлявших его коллекцию и державших ее в своих объятиях, был на бале-маскараде. Когда проклятие рассеялось и она узнала, что Джефферсон на самом деле не бредит, она оставила этот вопрос без внимания. Ей еще предстояло смириться с этим решением. Должно быть, он мечтал о смерти, ухлестывая за истинной любовью Румпельштильцхена. Они танцевали вместе уже не менее пяти танцев. Утром у Голда может появиться соперник. Насколько она могла судить, Нил даже не потрудился посетить мероприятие, как и Реджина. Хотя Черная Кошка при каждом взгляде на нее напускает на неё слишком знакомый презрительный взгляд. Крюк был одет в свой повседневный гардероб из черной кожи, с мечом на бедре и маской и шляпой в стиле Зорро. Это было банально, поверхностно и… Эмма рассмеялась, вспомнив слова Голда о том, что по маске можно многое сказать о человеке. Шаблонно и поверхностно — это было совершенно точно. Эмма внимательнее изучала гостей, придумав небольшую игру, чтобы развлечь себя. — Эмма, могу я первым расписаться на твоей танцевальной карточке? — спросил ее отец. Эмма рассмеялась и позволила ему вывести ее на танцпол. — Просто повторяй за мной… Она понятия не имела, что делает, но сделала, как он просил. Он повел ее широкими шагами по танцполу, и если бы кто-то спросил, она бы отрицала, что переживала из-за первого танца с отцом. Однако ее радость была недолгой, когда в танец вмешался Крюк. Эмма уже собиралась сказать «нет», когда отец неохотно ее освободил. Доктор Вэйл тоже решился на танец с ней, и даже Джефферсон оказался достаточно смелым, чтобы пригласить ее на танец. Крюк уговаривал ее потанцевать еще раз, пока не вошла Руби в своем фирменном красном плаще и волчьей маске. Учитывая, что Руби одевалась в более вызывающие наряды, Эмма была удивлена, увидев Руби в простом платье, которое, по мнению Эммы, прямо из Зачарованного леса. Крюк и доктор Вэйл боролись за внимание Руби, пока Черная Кошка не подошла и не прошептала что-то на ухо пирату. После этого Крюк был привязан к ней намертво. Несмотря на это, Эмма намеревалась угостить обеих женщин выпивкой в благодарность за то, что они избавили ее от целой ночи разочарований. На третьем круге по танцполу Эмма в четвертый раз наполнила свой стакан. Эти люди были самыми оживленными из всех, кого она когда-либо видела, и половину из них она не узнавала. Возможно, бал был просто чем-то привычным, или им действительно понравилась идея вечеринки в честь Хэллоуина, или что-то из этих двух вариантов, но они отрывались по полной. Доктор Вэйл был вне себя от радости: они с Руби провели вместе почти весь вечер, а потом ушли довольно рано. Позади нее раздался звон, и она обернулась, чтобы встретиться взглядом с мужчиной в черно-золотом шутовском колпаке с бубенчиками на кончиках и соответствующей маской, закрывающей половину лица. Он был высок, и если бы Эмма не была на каблуках, то, скорее всего, доходила бы ему только до плеч. Он был стройным и длинным, в кожаных штанах и черных сапогах до колен. Под штаны была заправлена белая свободная рубашка с пышными рукавами, которую Эмма привыкла ассоциировать с пиратами. Мистеру Голду не совсем подходила маска придворного шута, а вот Румпельштильцхену — в самый раз. Но мужчина был слишком высок, и ему не хватало фирменной хромоты, когда он направлялся прямо к ней. Слегка поклонившись и криво ухмыльнувшись, он без слов протянул ей руку. В его теплых шоколадно-карих глазах, пристально смотрящих на нее, было что-то такое знакомое. Она чувствовала себя мышью, попавшей под гипнотический взгляд кобры, но не испытывала страха, и, возможно, поэтому ее рука сама собой скользнула в его, а ноги стремились сократить расстояние между ними. Он вывел их на танцпол и закружил ее в танце. Когда она стояла перед ним, ее дыхание вырывалось через слегка приоткрытые губы. Она попыталась сделать реверанс, когда он глубоко склонил колени, но в этом платье у нее получилось только слегка наклониться. Он ничего не сказал, его темные глаза озорно блестели, когда он взял ее правую руку в свою, согревая прохладную кожу, и, положив правую руку ей на поясницу, притянул ее тело к своему. Это был вальс, медленный, но все же не такой, с которым Эмма была знакома. Однако мужчина уверенно вел ее в такт музыке. Вначале между ними была дистанция, чтобы не касаться ее тела своим, но когда они погрузились в музыку, он переместил руку с ее спины на бедро, неуловимо притягивая ее ближе и еще ближе, пока их тела не соприкоснулись. Эмма знала об этом танце только то, что между их телами должно быть пространство, а сейчас его не было. Их ритм не совпадал с музыкой, но они танцевали медленнее, гораздо ближе друг к другу, чем это было необходимо или, возможно, даже уместно. Тонкий материал неэффективно защищал от тепла его руки, но и не мешал ей ощущать дразнящий жар его тела, когда он прижимался к ней. Их окружала чарующая музыка, его дыхание мягко и тепло касалось ее виска, и от того, как ловко он вел ее, Эмма начала ощущать легкое возбуждение. Она изучала его, как могла: маска Шута скрывала почти все его лицо, кроме рта и линии подбородка. — Кажется, мы с вами не знакомы. — Она произнесла это с придыханием. Его глаза не отрывались от нее, как будто он видел сквозь маску какую-то запрятанную в ней тайну — что-то, что мистифицировало и притягивало его. Интригующая приманка, заставившая его глаза стать на несколько тонов глубже, а зрачки — расширить радиус. Как мог незнакомец заставить ее почувствовать себя такой… целостной? Такой ценной, редкой и уязвимой? Но он не был незнакомцем — он был таким… знакомым, но она не могла сообразить сквозь туман своих лихорадочных мыслей. Когда он не ответил, она попыталась снова. — Кое-кто сказал мне, что маскарады могут быть опасны. Вы согласны? Мужчина улыбнулся и кивнул, его рука легла на ее спину, оказавшись в опасной близости от изгиба ее ягодиц. Она замолчала, прижавшись к нему так близко и так решительно. Щетина на его подбородке задевала кожу ее щеки, щекоча и дразня ее чувства. Неужели прошло столько времени, что простого танца было достаточно, чтобы так сильно возбудить ее? Дело в самом мужчине, в таинственности и трепете от незнания, кто он такой, или он наложил какие-то чары? Все ее внутренности дрожали от предвкушения его следующего шага; она хотела его, и была уверена, что он тоже хочет ее. Это был канун Дня всех святых, и все было возможно. Кончик ее носа коснулся его шеи, а губы уже готовы были коснуться его кожи, но она отпрянула, вспомнив, что они на людях — ее родители совсем рядом. Он поймал ее взгляд, и она улыбнулась, прежде чем перевести взгляд в другое место, куда угодно, только не на его длинную гладкую шею. Музыка затихла слишком быстро, и она уже хотела протестовать против того, как её тело, которое он прижимал к своему, отстранилось от нее, продолжая держать ее за руку, когда он поклонился еще раз. Она была сосредоточена только на нем, размышляя, как застать его одного — узнать его имя и номер телефона или что-нибудь еще, чтобы найти его снова. — Вы подпишете мою танцевальную карточку? — спросила Эмма, протягивая запястье. От прикосновения его губ к тыльной стороне ее руки по ее телу побежали мурашки. Но, к ее разочарованию, он лишь улыбнулся и растворился в море масок. Она уже собиралась отправиться за ним, когда мать схватила ее за предплечье. — Кто это был? — Эмма с облегчением отметила, что никто, похоже, не обратил на это внимания: пары вокруг них уже танцевали под следующую мелодию. — Придворный шут… — ответила она, глядя ему вслед. Мэри рассмеялась, а Эмма слабо улыбнулась. — Послушай, мы с твоим отцом собираемся отправиться домой. — Уже? Сейчас только десять часов, почему так рано? — Прости, я просто очень устала, Эмма. — ответила Мэри. Эмма не сказала бы, Мэри выглядела скорее бодрой, чем уставшей, но после катастрофы с тако она не собиралась расспрашивать родителей. — Ладно, сделай одолжение, загляни в «У бабушки» за Генри. У меня такое чувство, что я пробуду здесь как минимум до полуночи, а то и позже. — Отец уже обхватил Мэри за талию, обнимая ее сзади. — Обязательно. — Спокойной ночи, Эмма. — Отец улыбнулся, а Эмма смотрела, как родители уходят. После танца Эмма вышла на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. С наступлением ночи воздух стал прохладным; листья, оставшиеся на деревьях, зашелестели от ночного ветра. Но она не стала заходить внутрь или надевать куртку. Она держалась поближе к зданию, оставаясь за дверями до тех пор, пока ее кожа не покрылась мурашками и она больше не могла выносить холод. Но жар, который он начал разжигать в ней, ничуть не остыл. Маскарад затянулся до самой ночи, как и предсказывала Эмма. Она прислонилась к дверному косяку, когда к ней подошла Черная Кошка и протянула связку ключей. — Надеюсь, вы сможете запереть дверь, когда все уйдут и вы наведете порядок. Постарайтесь ничего не украсть. — сказала Реджина с самодовольной улыбкой. Эмма кивнула и взяла ключи, глядя, как Реджина и Крюк уходят рука об руку. Завтра было воскресенье, и весь этот беспорядок не был ее идеей или делом рук. После четырех часов на каблуках у нее болели ноги, и она тосковала по джинсам и сапогам. Нет, они сами все уберут завтра. Одна за другой пары покидали зал, возвращаясь домой. Было уже за полночь, когда последняя оставшаяся пара покинула танцпол. Эмма закрыла двери за группой и несколькими оставшимися гномами. Остались лишь медленно сдувающиеся шарики, туман, стелющийся над полом и случайно раздавленный под ее туфлями пластиковый стаканчик. Она немедленно сняла маску и налила себе стакан яблочного сидра Реджины. Она выпила его залпом и налила еще один, а затем отнесла оставшиеся стаканы с напитками в холодильник. Она в последний раз обошла все здание, чтобы убедиться, что никого не осталось. Когда она проходила мимо двери кабинета Реджины, то не смогла подавить смех, увидев вывеску «Ведьмино логово», написанную большими красными буквами. Должно быть, Реджина ее не заметила, иначе ее ждал бы ад. Она подпрыгнула, когда погас потолочный свет, оставив только лампы на стенах, освещавшие ей путь. Рука инстинктивно легла на бедро, забыв на мгновение, что у нее нет пистолета, двинувшись через холл к лестнице. Шут стоял там, прислонившись к перилам и ухмыляясь; его руки были сцеплены за спиной, и он загораживал ей проход. Что он до сих пор здесь делает? Несмотря на волнение, охватившее ее при виде него, она попыталась отмахнуться от него. — Вечеринка окончена… — сказала она, сокращая расстояние между ними. Ее глаза снова встретились с его глазами, и она сдержанно сглотнула, увидев, что его губы расплылись в соблазнительной ухмылке. — Ты так и не подписал мою танцевальную карточку… Он продолжал улыбаться ей, но ничего не ответил, даже не пошевелился. Если раньше от танца с ним у нее было влажно между ног, то теперь его вид почти растопил ее до глубины души. Эмма нервно сдвинулась с места, скрестив руки на груди. — Ты можешь говорить? — он кивнул, — Ты просто отказываешься говорить… — он снова кивнул. Он протянул руку, и Эмма подняла взгляд, чтобы встретиться с его глазами. В тишине пустого здания он снова заключил ее в свои объятия. Она охотно поддалась, глубоко вдыхая его пьянящий аромат. Они танцевали медленный танец, и она позволила ему повести ее обратно тем же путем, что и пришла, увлекая за собой прочь от лестницы, вглубь здания, пока ее спина не уперлась в дверь кабинета Реджины. Они перестали танцевать, но он не отпустил ее. Он прижался к ней вплотную, зажав ее между своим телом и дверью. Ей было интересно, слышит ли он стук ее сердца, знает ли он, что она не боится. Сначала он дразнил ее, позволяя своим губам скользить поверх ее губ, как дуновение. Он протянул руку и провел ею по краю ее лица, по линии подбородка, а затем взял ее за него. Ее губы приоткрылись от его прикосновения, и его большой палец провел по нижней губе. Он мягко надавил на ее губы и большим пальцем провел по губе, проводя туда-сюда, уговаривая приоткрыть рот. Тогда она привлекла его палец в свой рот, посасывая то нежно, то настойчиво, не сводя с него глаз, пока ее язык обводил мягкую подушечку его большого пальца и выступ костяшки. Он издал стон, выпустив воздух из своего тела, и она наклонилась к нему, прижавшись губами к его уху. — Ты так и не сказал мне своего имени… — Она сняла звенящую шляпу и маску, но обнаружила, что такая же золотисто-черная маска по-прежнему закрывает его глаза и нос. Она была разочарована, но почему-то не удивлена. — Многоликий человек, — спросила она, — или человек без личности? — Шшш… — его дыхание на ее коже заставило ее вздрогнуть; шепот превратился в россыпь поцелуев на ее шее. Его губы спустились к ключице и вернулись к ее губам. Он застыл, как олень, попавший в свет фар, когда понял, что ее глаза все еще открыты и изучают его. Он был красив, но как обычно: высокий, короткие каштановые волосы, атлетическое телосложение, но не слишком мускулистое. Она была почти уверена, что никогда не встречала этого мужчину, но его глаза… Она видела эти карие глаза раньше — в этом она была уверена. Когда он снова опустил голову, она приблизила губы для поцелуя, но вместо этого его губы нашли ее грудь и втянули сосок в рот так, что она едва не застонала от наслаждения. Как только она подумала, что он отступит, его зубы сомкнулись на твердом соске, и она выгнулась дугой. Он отпустил ее, чтобы затем осыпать поцелуями и лаская языком, и проделать то же самое с другой, пока она не застонала и не запыхалась. В голове мелькнула мысль: «Это не она», но Эмма отмахнулась от нее. Возможно, маска не позволяла ей вести себя так, как она никогда бы не повела, а позволяла вести себя так, как она всегда вела себя. Это было что-то старое и знакомое, часть себя, которую она подавляла и пыталась притвориться, что ее больше не существует. Но секс на одну ночь с анонимными незнакомцами уже входил в её сексуальную историю. Единственное отличие — в том, что сейчас она не видела лица анонима, но это было неважно. Здесь не было никого, кто мог бы остановить ее, и она не уверена, что остановила бы его, даже если бы кто-то здесь присутствовал. Отказавшись от сладкой пытки с ее грудью, он провел дорожку поцелуев по ее шее, дразня зубами и языком. На этот раз он не дразнился, когда целовал ее. Он не сдерживался, позволяя своим губам скользить по ее губам, а языку — искать уголки ее рта. Она притянула его к себе, втягивая глубже, чувствуя, как его эрекция упирается ей в живот. Она начала расстегивать его белую пышную рубашку, а его губы покинули ее губы ровно настолько, чтобы он смог снять рубашку. Но кем он был? Может, он был нежным, а может, садистским ублюдком. А может, он был и тем, и другим, и даже больше. У нее голова шла кругом. Она собиралась позволить совершенно незнакомому человеку… сделать что? Трахать ее? Но когда она начала анализировать и отговаривать себя от его объятий, его рука нашла разрез на ее платье, сдвигая подол, как занавеску, обнажая ее ноги. Его руки были прохладными на ее разгоряченной коже там, где он обхватил ее, чуть ниже бедра. Он впился пальцами в ее кожу, нежно разминая ее. Эмма сделала дрожащий вдох, когда его пальцы затанцевали по ее обнаженному бедру и медленно проникли вверх между ее ног. Глядя ему в глаза, Эмма почувствовала, как запульсировало между бедер, пока ее ножки раздвигались. Не сомневайся, — приказало ей тело, — просто наслаждайся… наслаждайся им. И она так и сделала, положив руки ему на грудь и прижавшись к ней. Какое-то мгновение она не смела пошевелиться, так как его кожа пылала жаром. Она была гладкой и мягкой, с легким налетом прямых шелковистых волосков. Ее пальцы провели по его груди, легко скользнув в мускулистые впадины между ребрами. Она тихо застонала, улавливая его неровное дыхание, и перешла к выделяющимся соскам, поглаживая их большими пальцами. От легкого прикосновения ее пальцев у него перехватило дыхание, и он схватил ее за запястья. Он уставился на нее, опустив веки своих темных глаз. Однако она не убрала руки, продолжая смотреть на него, пока ее пальцы блуждали по его горячей коже, наслаждаясь тем, как трепещут его мышцы под ее прикосновениями. Либо он был очень чувствителен, либо для него это тоже было давно. Он отпустил ее запястья, но взгляд его глаз прижал ее к себе так, как не смогли бы его руки. Пульсация между бедрами усилилась, и она издала непроизвольный стон, когда его зубы слегка коснулись кожи в том месте, где соединялись ее шея и плечо. Ее глаза закрылись, голова откинулась назад, и она прикусила нижнюю губу в безмолвной страсти. Она услышала его низкий голос: — Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе… здесь? — и подчеркнул «здесь» твердым поглаживанием ее клитора. Она кивнула, как будто влажная атласная ткань не была достаточным индикатором. — Скажи это… — Прикоснись ко мне; мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне, пожалуйста… Просунув пальцы через маленький треугольник атласа, он стал дразнить ее, поглаживая клитор. Его губы снова нашли ее губы, и он начал целовать ее более настойчиво. Она вся пульсировала, и с каждым движением его пальца по ее клитору напряжение становилось все более парализующим. Она отчаянно хотела почувствовать его пальцы внутри себя. Если бы она знала его имя, она бы его просила, умоляла его. — Скажи что-нибудь… просто поговори со мной, пожалуйста? — хрипло прошептала она. Она скорее почувствовала, чем услышала, как в глубине его груди раздался низкий урчащий смешок. — Скажи мне, что ты хочешь услышать. — Что угодно, просто… мне нужно услышать твой голос. — Вместо того чтобы оставаться спиной к двери, Эмма прижалась к нему, умоляя. Ее пальцы запутались в его волосах, она почти уткнулась лицом в его шею, прижимаясь к нему всем телом. Она физически не могла подойти ближе, но в то же время была недостаточно близка. — Я хотел тебя с того самого момента, как впервые увидел, — признался он, его голос звучал тихо. — Но я никогда не хотел о тебе думать, а ты сумела пробраться внутрь и заставить меня думать о тебе очень много. — С каждым словом он прижимался губами к ее губам, мучительно нежно, губительно мягко. И с каждым словом желание… потребность росла, пока у нее не перехватило дыхание от жара его слов и желания падать и погружаться в мир, который он создавал каждым прикосновением своих губ. Каждый нерв ее тела был тонко настроен на медленное наступление на ее губы и одновременное дразнение его пальцев. Ее разум воспринимал его слова и записывал каждый слог, словно сохраняя их, чтобы воспроизвести позже, когда она сможет как следует сосредоточиться на их смысле. Все, чего она хотела, — это не отставать от медленных движений его языка по внутренней стороне верхней губы. Она сжала бедра, удерживая его руку на месте, охваченная почти болезненным желанием обладать им… только им и никем другим. К черту все остальное. Не было никого, кроме него. — Это то, что ты хотела услышать… Эмма? — прошептал он. Ей нравилось, как звучит ее имя на его губах. Она еще не отстранилась, да и не могла, не хотела. Его губы все еще были так близко. Словно что-то другое управляло ее телом, она неуверенно и трепетно прикоснулась губами к его губам. Он зажал ее нижнюю губу между своими, провел рукой по ее спине и отстранил ее от двери, подавшись бедрами вперед, прижимая ее к себе. Его язык скользнул в ее рот, и она встретила его своим, тая в его поцелуе. Ее руки двинулись вверх по его обнаженной груди, гладя горячую кожу, и поднялись по шее, погружая пальцы в его волосы, отчаянно желая, чтобы поцелуи никогда, никогда не прекращались. Боже, он был так хорош, словно ее тело было создано для того, чтобы прижиматься к нему так крепко. — Пожалуйста… — вздохнула она, даже не понимая, о чем просит. — Эмма… — прорычал он, прижимаясь к ее шее. Ее имя на его губах было подобно сильному наркотику, который усиливал все ее ощущения. Он хватал и тянул, а она позволяла, приглашая его к себе, не задумываясь о завтрашнем дне. Она так давно беспокоилась, все планировала и никогда не была спонтанной. Но в этот момент ничто не имело значения, кроме их самих. Мир за окном превратился в далекое воспоминание, которое легко забылось под его обжигающими прикосновениями. Его руки переместились на бедра, а губы нашли вершину ее груди. Она притянула его голову к себе, выгнув спину, когда он взял ее сосок в рот. Ее бедра настойчиво двигались, и, как по команде, его рука оказалась на нужном месте, и он глубоко просунул в нее два пальца, одновременно жадно посасывая ее грудь. Она прижималась к нему бедрами, его голова была в ее руках, ее киска пылала, когда он попеременно поглаживал ее клитор и двигал пальцами внутри нее. Несмотря на ее отчаянную жажду, он был нетороплив, его темп был ровным, подходящим для долгого и продолжительного удовольствия. Казалось, он больше стремился исследовать и попробовать на вкус каждую часть, к которой мог прикоснуться, а не следовать безошибочному плану, как заставить ее достичь кульминации. Она была не так уж далека, но все же не торопила его. Ей было нужно это от него, как и ему, похоже, от нее. Все остальное не имело значения. Любовь не имела к этому никакого отношения. Все дело в отчаянной потребности почувствовать, что они принадлежат кому-то, что у них есть смысл, что они важны для кого-то, пусть даже на какое-то время. Затем он опустился перед ней на колени, его руки переместились на верхнюю часть ее бедер. Его большие пальцы уверенно спускались в складку между ее ногами, обхватив каждое бедро, сильно надавливая на маленькую впадинку за сухожилиями внутренней поверхности бедер, проводя пальцами так близко… так близко. Вместо этого его руки скользнули вверх, под задравшийся лиф платья, и стали ласкать ее голый живот. Его лицо оказалось на уровне ее бедер, и он приник ртом к ее влажным трусикам. Эмма попыталась подавить стон, который он вызвал, прикусив ее нижнюю губу, а затем его пальцы стянули ткань стрингов с ее тела. Он завел руку за ее колено, перекинул ее ногу через плечо и встал на колени между ее ног, словно она была алтарем, которому он поклонялся. Он наклонил голову и потерся подбородком о внутреннюю поверхность ее бедра, легкая щетина создавала восхитительное трение, которое нагревало ее кожу, скребя шершавую кожу о гладкую, а затем дразня чередованием лизаний и поцелуев по ее коже выше, выше, выше, к тому месту, где она была раскрыта для него; ее ноги дрожали. О, но он не торопился. Каждый сантиметр обнаженной кожи. Легкие нежные поцелуи, затем прикосновение, и она уже извивается от его губ. Еще сантиметр… Его дыхание на ее нежной коже, прикосновения языка, приближающегося к тому месту, где она так сильно хотела его. Она едва не всхлипнула от облегчения, когда его язык скольснул туда, нежно и медленно оглаживая ее влажный вход до самого пульсирующего клитора. Она уперлась в дверь, задыхаясь, когда он провел по ней своим языком. Он снова и снова ласкал языком ее клитор, пока вводил и выводил из нее пальцы; все ее тело дрожало от давления на эту маленькую область. — Ты восхитительна на вкус, Эмма… такая же сладкая, как я и представлял. — Он сказал это и накрыл ее губы своим губами — долгий поцелуй, такой же долгий, как и ее истошный стон. Он не шевелился, его руки впились в ее бедра, а губы сосредоточились на одном месте. Она молила о том, чтобы громко выкрикнуть его имя, уверенная, что весь Сторибрук слышит ее. Но мужчина между ее ног не обращал внимания на ее крики и потребность в разрядке, просто не торопился. Ее тело перешло из состояния дрожи в состояние полного возбуждения, она почувствовала жар, когда он накрыл ее клитор своим губами и стал посасывать его. Ее тело выгнулось навстречу ему, а руки сжимались и разжимались в его волосах, словно он взорвал петарду. Ее бедра дернулись раз, два. Она почти извивалась в такт с его губами, когда он погружал кончик языка так глубоко, как только мог, раздвигая ее ноги с хищным голодом. Она забыла, о чем собиралась спросить, забыла свое имя; забыла все, кроме захлестывающей волны наслаждения. Ее слова сбивались, когда она судорожно обхватывала его пальцы, а дыхание перехватывало в груди, когда удовольствие судорожными, всепоглощающими волнами омывало ее тело. Она задыхалась, прижимаясь к нему. Он лизнул ее киску в последний раз и поднялся. Он прижал ее к себе, поглаживая по спине, давая ей время прийти в себя. — Кто ты? — снова спросила она. Он отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, запустил пальцы в ее волосы, нежно поглаживая виски и ища ее глаза. — Я принадлежу тебе… Она хотела возразить, сорвать эту дурацкую маску и увидеть его лицо, но у нее не было сил. На ее коже выступили капельки пота, а сердце заколотилось, как грузовой поезд, когда его губы прижались к ее виску. Она прильнула к нему, и только его тело удерживало ее. — Хорошая девочка, — прошептал он, все еще тяжело дыша, — Очень хорошая девочка. Ее рука лежала на его груди, а лицо утопало в его шее, пока она пыталась перевести дыхание. Но тут он схватил ее руку и крепко прижал к выпуклости своих брюк, проведя ладонью по его твердой поверхности. — Ты чувствуешь это, Эмма? Ты чувствуешь, как сильно я хочу тебя? — Он задрожал, когда она мягко сжала в его своей ладони, и он издал низкий стон, закрыв глаза и нежно прижимаясь к ней. От него исходило тепло, а от нетерпения становилось все труднее дышать. Ее жадные пальцы сомкнулись вокруг него, пытаясь нащупать его длину и ширину сквозь плотную ткань, возбуждаясь от низкого, гортанного стона, раздавшегося у нее на шее. — Я так долго ждал… — прорычал он ей в ухо, — я хотел — нуждался — чувствовать тебя… ощущать твой вкус; знать, что ты будешь думать обо мне каждый день. Будешь ли ты думать обо мне каждый день, Эмма, задаваться вопросом, кто я? На мгновение он замолчал, ожидая ее ответа, и единственным звуком было их неровное дыхание. Его глаза умоляли, молили об ответе. Она кивнула, не находя слов. — Что? — Да… да, я буду думать о тебе… — Обе его руки обхватили ее лицо, и он наклонил голову, чтобы поцеловать ее. Ей нравился вкус себя на его губах, она втянула его губы в свои, быстро расстегивая кожаные штаны и просовывая руку внутрь. Его губы не отрывались от ее губ, он тяжело задышал ей в губы, когда она наконец освободила его. Ее рука скользнула вниз по его длине и снова вверх, слегка покрутила головку и снова опустилась вниз. Она наблюдала, как его дыхание становится рваным, а тело подрагивает от каждого ее движения. Не сводя с него взгляда, она терла набухшую головку о свою киску из которой все еще текло, дразня его и вызывая приступы удовольствия в клиторе. Облизывая губы, она осторожно поманила его, чтобы он лег на пол в прихожей, и устроилась между его ног, задевая волосами его бедра. Его пальцы свободно запутались в ее волосах, а член стоял перед ней как сверкающий монумент. Ее руки блуждали по его бедрам, скользили к животу, прижимаясь к нему, словно читая каждую мысль, каждый изгиб его тела. Она была с ним, полностью, всецело с ним. Она чувствовала на себе его взгляд — он завороженно наблюдал за ней, пока она обхватывала руками основание его эрекции. А потом она накрыла его губами, прямо у основания, под ним, и начала лизать и сосать, двигаясь по его члену вниз. Она провела острым кончиком языка по нижней стороне его ствола и обошла вершину, прежде чем полностью вобрать его в себя. Он глубоко вздохнул, когда ее хватка сжалась, заставив его испустить тягучий вздох. Он откинул голову назад, закрыв глаза от внезапного удовольствия. Она снова начала ласкать его; он вцепился в ее волосы, и его гортанные стоны заполнили ее уши. Он начал двигаться бедрами, сильнее вцепившись в ее волосы: — Эмма… Все ее движения были контролируемыми и продуманными, и когда она стала проникать в него все глубже, заставляя его наполнять зал словами, которые заставили бы покраснеть даже пирата, она почувствовала, что развязывает себе руки. Это удивило ее, но удовольствие, которое он получал от ее прикосновений, только усиливало ее собственное возбуждение. Она никогда раньше не испытывала подобных ощущений и никогда не хотела делать это с другими мужчинами в своем прошлом. Она просто делала это, потому что знала, что от нее этого ждут, особенно после того, как они ласкали ее. Но в ее движениях не было долга, в ее прикосновениях не было нежелания. — Я сейчас… я… — Он моргнул, словно дезориентированный, затем встретил ее взгляд. Она снова провела языком по его члену, наблюдая, как его глаза переместились на ее губы. Мышцы на его бедрах напряглись еще сильнее. Он был близок. Она была так близко. Так близко к грани. Оргазм был совсем рядом с очередным ощущением прикосновения его скользкой, бархатистой кожи к ее клитору. Но не сейчас, не раньше, чем он окажется глубоко внутри нее, заполняя все пустоты, которые она когда-либо ощущала. — Ты нужен мне… внутри меня. Он схватил ее за волосы, отстраняя от себя и возвращая к своим губам. Его поцелуй был жадным, как будто ему нужно было восстановить видимость контроля. Он открыл глаза, не ослабляя хватки за ее волосы. — Тогда продолжай… Она опустилась на него, устроив головку его члена прямо напротив своего входа. Она медленно опустилась. Он подался вперед, отстраняясь и снова входя в нее. Затем ее бедра встретились с его бедрами, член погрузился глубже, и она удивленно вскрикнула, когда он сделал небольшой резкий толчок. Он обхватил ее запястья руками, крепко сжал, завел их за спину и сжал одной рукой. Она жалобно пискнула от тугого сдерживания и выгибания спины. Он не был настолько силен, чтобы она не могла освободиться от его хватки, она просто не хотела этого делать. Может, она и была сверху, но в таком положении она была полностью в его власти, все ее уязвимые места были открыты и обнажены. Ее тело принадлежало ему, и когда он начал медленно исследовать ее тело, ее спина выгнулась дугой, выпячивая вперед груди. Он скользил рукой по ним по очереди, прослеживая изгибы, проводя костяшками пальцев по каждому напряженному соску, впитывая каждый сдавленный стон, который вырывался у нее. Он гибко подался бедрами, скользя эрекцией вниз в нее, наслаждаясь скользким трением своего члена о ее тело. Боже, она была такой горячей, выгибала бедра навстречу ему с нарастающим отчаянием, умоляя его своим телом. Но он еще сведет ее с ума. Каким-то дальним уголком сознания она осознавала, что он овладевает ею, предъявляя свои права. С каждой лаской, с каждым прикосновением она принадлежала ему все больше. Он, должно быть, почувствовал это, потому что улыбнулся и наклонил бедра так, что выскользнул из нее; кончик его члена терся о ее клитор, отказывая ей в том, о чем она хотела, но даря взамен другое удовольствие. Она стонала и мычала в знак протеста, и эти отчаянные звуки только подстегивали его повторить все сначала, медленно, дразняще. Так что, возможно, он был немного сволочью. Тогда он отпустил ее руки, и она уперлась ему в грудь, когда его член уперся в ее скользкий вход. С ноющим облегчением он погрузился в нее, глубоко, сильно; ее судорожные вздохи побуждали его не останавливаться, и она впитывала каждый его толчок, принимая интенсивность его натиска. Он входил в нее все сильнее и глубже, не сдерживаясь. Она хотела, чтобы он кончил вместе с ней, хотела сжиматься вокруг него до тех пор, пока он не рухнет за грань вместе с ней. Она опустила взгляд на него, и его глаза озорно заблестели, когда он провел рукой по ее бедру, по изгибу талии и вниз, под живот. Его пальцы скользили по влажным складочкам в центре ее тела, нащупывая маленькую точку удовольствия; он кружил, кружил и поглаживал. И тут она оцепенела. Ее оргазм только разгорался и нахлынул волной, когда он наклонил бедра и начал трахать ее. Сначала медленно, вжимаясь в нее с каждым толчком, потом сбиваясь с ритма и двигаясь быстрее, неистовее, позволяя себе расслабиться, даже пытаясь сохранить контроль. Она вскрикнула, подавшись навстречу ему, и каждый сантиметр ее тела сжимал каждый сантиметр его тела. Ей хотелось, чтобы это длилось дольше, но предвкушение его действий, медленное нарастание до неистовых толчков и рывков и возвращение к медленному, выматывали. Она уже видела звезды, утопая в стремительном потоке всепоглощающего удовольствия и полной капитуляции. Она словно летала и в то же время была приземлена и раздавлена его неустанными толчками и гортанными криками, когда он пульсировал внутри нее. — Ты так… так… чертовски хорош, — сокрушенно произнесла она, когда он вошел в нее. Схватив ее за бедра, он стал входить в нее с большей силой, заставляя ее кричать громче, желая, чтобы он знал, что она чувствует его желание. Когда он кончил, ее тело напряглось, и по нему пробежала дрожь кульминации. Он трахал ее даже тогда, когда она взмыла ввысь в оргазме, толкаясь до тех пор, пока она не начала спускать, а его размягченный, но настойчивый член все еще оставался в ней, словно не желая останавливаться. Она рухнула на него сверху, бездыханная и разжиженная, не в силах протестовать, когда он перевернул ее на спину. Ее сознание постепенно начало угасать, но она не растерялась; все внутри нее сменилось теплым и спокойным оцепенением, которое, казалось, тянулось вечно, как темное, бесконечное шоссе в темную, бесконечную ночь. Его расслабленное и красивое лицо появилось в поле ее зрения, нависая над ней. Его пальцы нежно играли, запутавшись в путанице ее волос. «Я хочу поцеловать тебя», — сказал он, тяжело дыша. Эмме захотелось рассмеяться, учитывая, что он не спрашивал разрешения дразнить и трахать ее до беспамятства. Но абсурдность ситуации не оставила ее равнодушной, когда его губы захватили ее губы в медленном и заботливом поцелуе. Пробуя на вкус, проверяя, словно это был их первый поцелуй; легкое щелканье его языка вырывало из ее груди хриплое дыхание. Когда одна его рука держала ее голову, а другая впивалась в бедро, она не могла не обратить внимания на странность происходящего. И хотя она была слаба и вяла, она прижалась к нему. Это был не поцелуй. Это был наркотик, и она была готова утонуть в нем, запутавшись пальцами в шелковистых волосах. Затем его губы резко исчезли, двигаясь вдоль ее челюсти и вниз по шее. — Я твой, Эмма… — снова прошептал он, проводя зубами по ее плечу. Она ахнула от резкой боли и жара его дыхания, когда его зубы вонзились в ее кожу. Ее рука вцепилась в его волосы, сжимая их, а тело напряглось, удерживая его на месте, пока она позволяла ему оставить свой след. — А теперь и ты моя. Прошло некоторое время, прежде чем мир перестал вращаться, и Эмма почувствовала, что снова находится в собственном теле. Глаза оставались закрытыми, и когда она поднялась, то не удивилась, обнаружив, что он исчез. Неужели она заснула? Но, судя по часам в коридоре, прошло всего несколько минут. Она заставила себя встать на нетвердые ноги, голова все еще кружилась от переполняющего ее удовольствия. Она собрала туфли и маску, сгорая от вожделения и стыда, когда поняла, что он забрал ее стринги с собой. Она провела пальцами по волосам и натянула платье, чтобы прикрыть грудь. Она не ожидала ни с кем столкнуться, но рисковать не собиралась. Расправив подол платья и застегнув кожаную куртку, она направилась к входной двери. Выйдя из мэрии и заперев двери, она в оцепенении пошла обратно к участку, промокшая и измученная. Платье, скорее всего, было испорчено, и вернуть его она уже не сможет. Ей нужен был долгий, горячий, тщательный душ, а может быть, и ванна. Но она была ошеломлена, хотела спать и не спешила смыть его прикосновения со своей кожи. Вернувшись в относительную безопасность участка, она переоделась в свою обычную одежду. Упав в офисное кресло, она удовлетворенно вздохнула и стала растирать больные ноги, казалось, несколько часов, прежде чем надеть ботинки. Раскладушки выглядели вполне подходящими для сна, что говорило о том, насколько она была измотана. Она откинулась в кресле с последним вздохом, прежде чем набраться сил, чтобы подняться и отправиться домой. Ее внимание привлекла танцевальная карточка на столе: она знала, что не взяла ее с собой, когда покидала мэрию. Она открыла ее и увидела внизу новую подпись. Это было невозможно, она не видела его с ручкой — он никогда не пропадал из ее поля зрения. Но когда она наклонилась ближе, ее сердце замерло, когда она прочитала имя, изящно написанное на строке — Голд. Это должно было быть уловкой. Незнакомец должен был быть просто случайным человеком, затаившим злобу на Румпельштильцхена и пытающимся посеять хаос в его жизни. В настоящее время в них не было дефицита. Голд любил Белль; он бы не стал… Но его глаза были такими знакомыми, а имя Голд вертелось у нее на языке с того самого момента, как она его увидела.