Бесы

      — Кириллов… Вы знали? Дрожащие от страха ладони Шатова хаотично двигались по предплечьям в попытках хотя бы немного согреть мертвенно ледяные конечности. До нитки мокрый, продрогший, болезненный студент стоял на едва-едва освещенном пороге прихожей. Вода беспощадными каплями стекала с его никчёмной, практически неосязаемой, прозрачной рубашки, вдребезги разбиваясь о скрипучие деревянные половицы.       — Шатов! Скорее к огню! Что с вами приключилось? — Кириллов сию секунду ухватил мужчину за плечи и тут же усадил рядом с натопленной печью. — грейтесь, я принесу вам чай. Вот, укройтесь. — пробормотал Алексей, накидывая на беспорядочно трясущиеся плечи старый, мешковатый плед. Шатов на мгновение прикрыл глаза и подался вперед к огню, чувствуя, как силы нещадно покидают его. Он с усилием встал и зашагал по комнате, стараясь отогнать навязчивую сонливость и недомогание. Кириллов вернулся практически в ту же минуту с небольшим подносом в руках, на который помимо маленького чайничка и столь же миниатюрной чашки определил кусочек хлеба и колбасы, не жалея скудных запасов, оставленных на какой-то «черный» день.       — вот, выпейте чай, это поможет согреться. Вам бы переодеться.       — не нужно, не разменивайтесь в речах, скажите мне как есть, вы ведь друг мне, Кириллов… Скажите, как есть, вы знали?       — да как же? Шатов, вы вымокли весь, вам нужно согреться! Вас, быть может, лихорадит? Кириллов протянул ладонь, желая коснуться затянувшегося морщинами лба, но звонкий хлопок, раздавшийся в ту же секунду, не многим, не малым поразивший мужчину, дал понять, что в лишних словах и прикосновениях его собеседник не нуждается. Кириллов успел, разве что, почувствовать, как его кожа, замороженная на долю секунды бледной рукой Шатова, начинала гореть.       — ответьте же! Еще мгновение, и я сам не сдержу себя в руках и убью вас за бесчестие и ложь! Вы знали о сговоре, готовящемся против меня? Знали, что Эркель, Лямшин, Липутин и Виргинский по указке Верховенского соберутся, чтобы свершить надо мной суд?       — Шатов… Кириллов замер на месте в некоторой нерешительности. Шатов обнял себя за плечи и медленно сполз вниз по стене.       — вы знали и ничего не сказали мне… Как мог я так слепо верить вам? Люди заслуживают доверия, но не заслуживают веры, теперь я понял — верить можно только в Бога. Кириллов сделал шаг навстречу, но Иван дрогнул, будь за его спиной еще хоть сто метров, он бы преодолел это расстояние не задумываясь, сейчас же он, словно ошпаренный, отскочил в сторону и вжался спиной в холодный, тёмный угол.       — Ваня, я…       — не смейте! Не зовите меня так! Как угодно, но только не так! Мы с вами вовсе не приятели. Всего лучше будет, если вы вычеркнете моё имя из вашей памяти и никогда больше не произнесёте его! Я буду рад не видеть и не слышать на предсмертном одре человека, которого считал прежде своим другом, но который теперь подставил нож к моему горлу.       — Шатов…       — Господь милостивый… Прости меня за все мои прегрешения, прости за все деяния, совершенные мною, прости за злость и неблагодеятельность, которую когда-либо видел во мне. Очисть мою грешную душу, пусть попадет она на суд божий, и искуплю я все грехи свои страданьем.       — Шатов.       — …у вас есть револьвер, я знаю. Вы ведь тоже желали? Моей смерти. Она оправдает вашу атеистическую теорию, вам это только на руку. И мне повезло, ведь смерть от рук Верховенского — то же, что смерть от дьявола. Убейте же меня, убейте! Убейте! Хриплый крик оттолкнулся от поверхности небольшой комнаты, но тотчас же возвратился обратно, как будто стены сузились и превратили и без того невеликую комнатку в тесный, деревянный гроб.       — прекратите, Шатов! — взмолился Кириллов, и, не сдержавшись, сорвался с места, упав перед Иваном на колени. — я не желал вам смерти! Я не хотел, чтобы вы умирали! Я верил Верховенскому, но был против этого. Не вас, и никого другого! Шатов закрыл лицо руками, он не мог посмотреть в глаза Кириллову, потому что боялся увидеть вместо него исказившуюся физиономию беса.       — я не верю вам — сорвалось почти беззвучно с посиневших полных губ. — во всяком случае, уже поздно… В темноте едва-едва освещенной комнаты Кириллов разглядел сбегающую по щеке Шатова каплю воды, ни то скатившуюся с пряди почерневших, курчавых волос, ни то вызванную иным, несколько тайным обстоятельством.       — Ставрогин предупреждал меня, но я не счел нужным прислушаться к человеку, развратившему и разрушившему судьбы невинных людей.       — ещё не поздно! — вдруг возразил Кириллов, словно бы его окатили ледяной водой, и ладонь его нежно коснулась щеки Шатова, стирая с нее след восхитительного явления, прежде никогда не открывавшегося Алексею. Шатов никогда и никому не показывал своих слез.       — поедемте! Сейчас же! Сбежим отсюда, я молю вас! Забудьте про Ставрогина, забудьте про Верховенского, никто из них не посмеет преследовать нас, только дайте мне ваше согласие… Кириллов испуганно метался взглядом по комнате, какое-то неведомое, очаровательное и в то же время пугающее чувство охватило его с ног, до головы, он погрузился в некоторую слабость, благоговение перед этой невиданной прежде, невинной чистотой Шатова. Шатов беззвучно выдохнул и, опустив руки, закрыл глаза, сдаваясь в плен безжалостного мрака. Остывший, буквально посиневший от холода, он словно собрался испустить дух. И вдруг стал невыразимо похож на мертвеца.       — Иван! — воскликнул Алексей и тотчас же схватил его за руку, — не смейте! — и сняв с себя пиджак, накинул его поверх одеяла, облачавшего широкие плечи Шатова. — я попрошу экипаж, вы только дождитесь! Кириллов скрылся в черном коридоре немедля, а когда возвратился назад, Шатов неустойчиво переступал с ноги на ногу ему навстречу.       — идемте — Алексей протянул мужчине руку, но истощенный недавним заплывом Шатов безучастно проигнорировал сей жест, погрузившись в тяжелое, мучительное забытье. Стоило Кириллову лишь на секунду отвести свой взгляд, как Шатов в помрачении духа запрокинул голову назад, закрыл глаза и рухнул без сознания прямо в руки Алексея. Кириллов мгновенно прижал грузное тело к себе, как будто сейчас в руках его находилась не средняя фигура белокурого юноши, а несколько десятков мешков с углем. Шатов тяжело дышал, грудь его с тихим хрипом вздымалась и опускалась вниз, но так редко, что казалось, будто он практически не дышит. Ничто в его лице не выражало теперь ни счастья, ни печали, ни чего-либо еще.

***

Ночь была бесконечно длинна. Страдавший бессонницей Кириллов не находил себе места, то и дело взглядывая на дрожащую, беспокойную фигуру Шатова. Его белокурые волосы разбросались в разные стороны, брови, сведенные к переносице, трепыхались под натиском болезненной горячки, и в полном бреду с уст Шатова иногда слетали какие-то неразборчивые, бессмысленные слова. Кириллов наблюдал за этим, решительно обдумывая всё, но ни к чему не приходя. Его философия начинала давать трещину, крейсер его теоретических убеждений терпел бедствие, а попытки соперничать с высшим божеством айсбергом уходили на дно. И все это происходило не оттого, что он вновь уверовал в Бога, и не оттого, что Шатову удалось приоткрыть двери к понятию им истинного бытия, а оттого, что не каждая жизнь ему представлялась теперь такой легковесной и никчемной. Он вдруг стал осознавать, что ради собственных убеждений и ради их обоснования не готов жертвовать кем-то еще. Не так сильно ему хотелось повергнуть все человечество в свою неоценимую религию, не так теперь хотелось оправдать теорию человеко-Бога, он терял рассудок представляя себе утопический идеал, но наконец стал явно понимать, что его теория невозможна. В какие бесчинства рухнет мир, если каждый возомнит себя Богом в нем? Кириллов прильнул к зашторенному окну экипажа и сквозь небольшую щелочку взглянул на луну. Ее свет поразил его воображение. Как всё же удивительно и необыкновенно это явление, особенно в сознании, что лунный свет — лишь солнечное отражение. И мир становится еще невообразимее, прекраснее, когда пред тобой открываются таинства, которые прежде не существовали. Сколько всего на свете этом есть, что скрыто от небрежной человеческой натуры, способной к разрушению и хаосу, но почти не способной к созиданию. Что еще можно разглядеть, отступившись от никчемного существования ради власти, ради глупости, ради идеи?