Бесы

К вечеру Маврикий Николаевич растопил камин. Едва ли ему доводилось делать это прежде, (что, впрочем, отчего-то не сопоставлялось с умением колоть дрова), но исполненный энтузиазма капитан смог развести костер даже из слегка отсыревшей древесины. Сперва ему показалось нужным и правильным определить поближе к огню Шатова, которому в этой ветхой лачужке предстояло каким-то чудесным образом выправлять своё здоровье, но вспомнив, что утомленный лихорадкой студент до сих пор спит, Дроздов сел в кресло, взял одну из книг, любезно предоставленных перед отъездом Лизаветой Николаевной, и занял себя чтением. Однако, не успев даже погрузиться в текст романа, Маврикий Николаевич вновь с головой окунулся в свои думы, едва ли не самые тягостные. В раздумья его вверг сам экземпляр: стоит сказать, что данный роман был для Лизы одним из самых любимых среди прочей классики, о чем само собой знал Маврикий Николаевич. Не оставляло в покое и то, что Лизавета Николаевна предоставила мужчине собственную книгу, буквально оторвав её от сердца, пусть даже так, в момент прощания, но с прежним тёплым чувством приятельской заботы. Мысли накатывали на капитана одна за другой, как волны в предштормовой плеяде. Они разбивались и рушились о скалы отброшенных на задворки чувств, самоистязания и жертвенности. И верно, Маврикий Николаевич всегда отдавал всё, что мог отдать, но никогда не просил ничего взамен. Он был способен на многое, вернее сказать, на всё: унизиться пред всем честным народом, вставая перед ней на колени, смириться с поражением и умолять другого, лишь бы тот любил её и берёг так, как не мог он сам, и, наконец, даже отказаться от своей искренней, честной любви во благо неё. Его безмерная, безграничная любовь к Елизавете Тушиной была столь глубока, что, вопреки всем существующим законам, перевешивала черту благоговения и приравнивалась к фаталистическому идолослужению. Глубина чувств ранила Дроздова так сильно, что с каждым вздохом становилось невыносимо тяжело дышать, любить и существовать в этом свете. Но ничто кроме греховного падения не могло избавить Маврикия Николаевича от мук, что в силу не преданной веры неотвратимо нёс на своих плечах, словно крест, капитан. Самоубийством помышлял некогда Кириллов, веруя и не веруя в человека и Бога, в людей равных богам и богов равных людям, а Маврикий… Маврикий Николаевич верил только в судьбу, в провиде́ние. Непрекращающаяся вереница мыслей, обрушившаяся на отчаянное сознание, вдруг стихла. Утомленный долгим переездом, бессонной ночью и тяжелым рабочим днём, мужчина провалился в сон.

***

Тихий треск камина непрерывно качал и убаюкивал всё вокруг, помогая холодной мартовской ночи вступать в свои владения. Маврикий Николаевич, уснувший в кресле в полном одиночестве, вдруг ощутил на своих плечах что-то мягкое и тёплое, похожее на покрывало. Он сонно развернулся в кресле, сильнее кутаясь в одеяло по привычке, но теперь медленно открыл глаза. Напротив устроился Шатов, он, верно, и не заметил, что своим визитом разбудил капитана, так как глядел вовсе не на него, а на вспыхнувший с новой силой огонь.       — Иван Павлович! — сам того не сознавая, Маврикий Николаевич вздрогнул, выпрямился, а затем и вовсе вскочил.       — что Вы?.. — от неожиданности Шатов слегка побледнел. — не думал, что побеспокою вас, если, конечно, не считать всё остальное беспокойством.       — простите, я не имел желания вас напугать. И смею заверить, что вы напрасно наговариваете на себя, пытаясь уверить меня и себя в том, что мне это в тягость. Как вы себя чувствуете? Капитан никогда не отличался большим желанием вести беседы с мало знакомыми людьми, в особенности с теми, кто предпочитает вертеться в светских кругах, несколько отдалённо чувствуя себя среди прочих представителей всеобъемлющей знати, но в этот раз был охотно настроен на беседу с болезненным студентом.       — сядьте, — в силу неокрепшего после долгой простуды голоса, тихо попросил Шатов. — уж не передо мной вы должны вставать и кланяться, Маврикий Николаевич. Да и не перед кем вовсе. Иван Павлович хотел было начать разговор о том, как признателен капитану в его помощи и заботе, но был вместе с тем так смущён сим обстоятельством, что стыдливо потупил взгляд в пол, набираясь какого-то неведомого духу, чтобы обозначить свою благодарность. Макривий Николаевич сел и, обратив прежде внимание на достаток тёплого покрывала у Шатова, накинул на свои плечи предоставленное им одеяло. Заметив прежний неусмирённый интерес в глазах капитана Шатов продолжил:       — мне уже лучше, спасибо. Если бы не вы, наверняка, я кончил бы в этом доме прежде, чем наступит Пасха. Маврикий Николаевич как-то странно нахмурился, но ничего не сказал. На несколько минут всё вокруг погрузилось в молчание.       — к слову, — разразились оба и, ощущая разбившееся в воздухе смущение, отвели глаза.       — начните вы! — Иван Павлович почесал лохматый затылок и заметно сконфузился от собственных интонаций.       — вы… вероятно, не мне об этом спрашивать, но вчера в момент горячки спутали меня с Алексеем Кирилловым, и я решил удостовериться, быть может, вас что-то беспокоит? Шатов опешил, он вдруг, не сумев сдержать эмоций, раскраснелся и поглядел на окно.       — простите, я не к месту…       — нет, я не вспомню, что было в тот момент, я точно бредил, но верую, что правда мог высказать нечто подобное. Мы с Кирилловым знакомы довольно давно и долгое время провели в Америке, с того-то всё и тянется… Меня действительно кое-что беспокоит, но я не могу сказать об этом вам, Маврикий Николаевич. Не поймите меня неправильно, возможно, вы самый честный человек, которого мне доводилось встречать когда-то, но открыться даже так я не могу. Не хватит духу. Считайте, что наш вздор друг с другом всему причина. Капитан удовлетворённо, как могло показаться, кивнул и окинул взглядом комнату, полагая, что и впрямь затронул что-то личное. Шатов с минуту помедлил и вновь посмотрел капитану в глаза.       — а вы, Маврикий Николаевич? Мужчина вздрогнул и взглянул на Шатова вопросительно.       — как вы теперь ощущаете себя? В голосе Шатова не было ни насмешки, ни иронии, ни чего-то ещё. — я может и дурак, но вовсе не слеп… ваша искренность, преданность и вера не дают вам покоя.       — это вовсе не преданность! — возразил Маврикий Николаевич, понимая, к чему клонит его собеседник.       — верность, хотя и это слово звучит как-то натужно. Вы, верно, мучаете себя чувствами к Лизавете Николаевне даже теперь, когда сами согласились отдать её в руки другому — Иван Павлович понимал, что слова его звучат весьма грубо и наивно ранят капитана, но ничего не мог поделать с внутренним сочувствием, вырывающимся наружу самой колкой правдой. Лицо Маврикия Николаевича становилось все более холодным, угрюмым и мрачным, видно было, что он уходил в себя и вновь ото всех закрывался.       — простите, я не стремился обидеть вас и лишь хотел повториться о том, что говорил раньше, вам хотя бы раз в своей жизни следовало бы подумать о себе — Иван Павлович чуть подался вперёд и с некоторым воодушевлением коснулся предплечья капитана.       — задайте уже себе вопрос: чего вы сами хотите? Вверьте себе волю делать то, что хотите вы, а не то, что от вас требуют другие, и прекратите наконец расшаркиваться перед всеми, словно бы вы чей-то раб. Право, даже мне куда ближе по положению такое поведение, да, впрочем, я сумасброд и дурак, видите ли, даже Ставрогину умудрился съездить по лицу. Уж за такое мне вернее было бы получить пулю в лоб, чем снисхождение. Слушая Шатова, Маврикий Николаевич боролся с чувствами, он хотел и возразить, и согласиться, но прежде, чем успел вымолвить хоть что-то, обратил внимание на взгляд Ивана Павловича. Его лицо, слегка румяное и по обыкновению угрюмое, вдруг сделалось ласковым и добрым, он улыбался словно ребёнок, и эта детская непосредственность в глазах Шатова была крайне редким, но необычайно красивым явлением. Его лицо сияло, и пусть говорил он о не самых приятных для капитана вещах, что-то в его выражении успокаивало и очаровывало Маврикия Николаевича. Однако ж былая непринуждённость схлынула вместе со словами о Ставрогине, и оба, казалось, заделись одним упоминанием его. Впрочем, Маврикию Николаевичу этот человек сделал службу совсем иную, вероятно, даже более скверную, нежели Шатову.       — не стану спорить с вами о чувствах, Иван Павлович, — начал было Дроздов. — но разве ради высокого светлого чувства вы не способны на всё? Разве оно не вызывает в вас силу претерпевать все унижения, смиряться с окружающей действительностью и подчиняться ей? Шатов взглянул на капитана несколько отрешённо и опустил глаза в пол.       — я не таков, как вы. Будучи честным и с собой и с вами, глядя правде в глаза скажу, что я трус и абсолютно не способен на всё. Вероятно, я бы мог отдать свою жизнь и быть заложником своей любви, но я не способен даже признаться самому себе в том, что мои чувства — и есть любовь.       — вы… — Маврикий Николаевич заметил, как Шатов отклонился назад и ровным счётом прекратил смотреть в его сторону. — влюблены? Иван Павлович, напуганный тем, что всё вдруг вскроется, но старательно скрывающий своё смятение, вдруг посмотрел на Маврикия Николаевича в упор.       — очевидно, это так. И чувство это, поверьте, для меня гораздо хуже, чем ваша всеообъемлющая святость по отношению к Лизавете Николаевне. Давайте не будем. О том, что происходит в моей душе я рассказать не стремлюсь, как и вы, впрочем. А коли так, я лишь могу наблюдать со стороны ваши терзания и мучаться тем, что не могу помочь.       — вы не правы. Вы помогаете мне, мне, право, сложно доверить себя и свои размышления кому-то другому, но вы, пожалуй, первый, с кем я могу поделиться своими мыслями. Маврикий Николаевич и сам не заметил, как стал разговорчив и весьма любезен, хотя прежде предпочёл бы держаться в стороне и ни с кем не заговаривать вовсе. Ему предоставился шанс побеседовать с человеком на редкость искренним и честным, и хотя Иван Павлович совершенно не планировал открыть ему своих чувств, он всё равно доверился и рассказал то малое, что уже никак не могло удержаться в груди. За сим разговор прекратился, оба ещё некоторое время смотрели на искрящееся пламя, и каждый думал о чём-то своём. Морфей вновь охватил имение. Послышался голос, хриплый и неуверенный, что-то бормочущий где-то поодаль. Маврикий Николаевич с усилием открыл глаза и снова встретил взглядом Шатова. Он спал, но сон его был беспокоен: тело судорожно вздрагивало, голова попеременно перекатывалась то на один, то на другой бок, и всё что-то шептали губы. Немедля капитан сошел в кухню, чтобы взять немного воды и полотенце, дабы обтереть лицо больного. Шатова лихорадило, на сей раз сложно было понять, о чём именно он говорит, бредит ли или видит дурной сон. Маврикий Николаевич подошёл ближе и коснулся рукой его лба, но вскоре одёрнул запястье, словно бы дотронулся калёного железа. Мужчина бережно убрал с лица студента волосы и мокрым полотенцем отёр его лоб и виски, а после, промакнув ткань еще раз, вернул ее на горящий лоб. Этот жест, быть может, и помог Шатову избавиться от жара, но никак не успокоил его. Тогда Маврикий Николаевич подставил своё кресло рядом, бесшумно сел в него и взял в свои руки запястье Ивана Павловича, старательно проговаривая что-то тихим, успокаивающим голосом. Пускай ему и не приходилось раньше каким-либо образом избавлять людей от кошмаров, он всем сердцем желал облегчить этот тяжелый момент хотя бы подобным, неблагонадёжным способом. Его пальцы осторожно поглаживали запястье Шатова, губы шептали что-то спокойное, а сам он старался выдумать что-то такое, от чего Ивану Павловичу стало бы легче. Шатов притих и теперь уж почти безмятежно замер, но вслед прохрипел чьё-то имя. На этот раз он звал не Кириллова, он звал Маврикия Николаевича.