Бесы

Иван Павлович никогда не отличался крепким здоровьем, несмотря на свою несколько неуклюжую, около медвежью натуру. А по сему вновь всполошил всех домочадцев внезапной и очень сильной горячкой, стоило только вступить в свои законные права дождливому зябкому марту. В связи с непростой ситуацией в доме, совершенно не располагающей к ожиданию врача, Николаем Всеволодовичем было принято решение немедленно выслать Ивана Павловича в небольшое уединенное именьице в Барышах. Он полагал, что тамошний свежий воздух с раскинувшимися подле самого дома берёзовыми рощами должен оказать благотворное влияние на Шатова, и если не вылечить, то хотя бы утешить бедного больного. И все же глупо было рассчитывать на чудотворную силу матушки природы, не предпринимая каких-либо действительных мер для лечения больного, поэтому Ставрогин принял решение не только переправить в имение Шатова, но и приставить к нему наблюдателя, выступившего бы в роли врача, хотя врачом, по сути, никто из присутствовавших не являлся. Выбор чудесным образом пал на Маврикия Николаевича, по долгу службы и, безусловно, по собственному желанию находившегося в Скворешниках, и, очевидно, неспособного из личных соображений отказать в помощи нуждающемуся. Однако сам этот «чудесный образ», благодаря которому жребий пал именно на Дроздова, заключался в весьма и весьма неудивительных вещах, напротив, в некотором смысле в бытовом, пошлом происшествии. Несколькими месяцами ранее в Скворешниках возникло одно очень щепетильное дельце, и заключалось оно в том, что Елизавета Николаевна, прежде разорвавшая помолвку с Маврикием Николаевичем и принявшая предложение другого, созналась в деликатном положении. «Другим» на счастье или на беду оказался именно Николай Всеволодович Ставрогин, который, надо полагать, и был биологическим родителем еще не появившегося чада. И которому представилась возможность избавиться от зыбкого молчания, неловких взглядов и нелепых встреч с Маврикием Николаевичем Дроздовым. Ко всему прочему, состояние, точнее сказать болезнь Шатова могла нанести непоправимый урон и будущей матери, и сформировавшемуся в утробе ребенку, поэтому выход из ситуации стал выигрышной партией для Ставрогина. Маврикий Николаевич собрался достаточно скоро и, не обмолвившись ни словом с кем-либо из присутствующих, сел в экипаж и двинулся в путь. Будь ситуация иной, он, быть может, размышлял бы о том, почему умиротворенная тихая жизнь превратилась в черную топь, затягивающую его душу в непроглядные дебри и придающая ее беспросветным мукам, однако изможденный Шатов избавлял светлую голову мужчины от сторонних мыслей своим тяжелым надрывным дыханием. Ехали долго, большую часть пути Иван Павлович спал, только сон его едва ли можно было назвать спокойным. Маврикий Николаевич сперва-наперво пребывал в несколько отстраненных чувствах, однако же сейчас, старательно смиряя тревогу, внимательно наблюдал за Шатовым. Когда экипаж, так благородно предоставленный Николаем Всеволодовичем, наконец остановился, Маврикий Николаевич умело подхватил Шатова на руки, самым аккуратнейшим образом выбрался из повозки и довольно спешным, но плавным шагом, как умел только он, направился к дому. Расположив отяжелевшее бессознательное тело в покоях, капитан сошел вниз, чтобы набрать в чашу холодной воды и смочить полотенце, ибо пышущее жаром лицо Шатова обдавало огнем не только руки Дроздова, отмерявшие его температуру, но и, казалось, всю комнату. Маврикий Николаевич был молчалив, он не до конца понимал свое положение и не мог определить, как следует вести себя в присутствии Ивана Павловича, с которым ему приходилось разговаривать (а точнее обменяться всего парой слов в присутствии Елизаветы Николаевны) разве что единожды. Будь на месте Шатова его драгоценная Лиза, он бы не спускал с нее глаз, ловил бы каждый томный или тягостный вздох прекрасной девушки, говорил бы с ней беспрестанно или молчал бы вечно, коль она попросит. Но перед ним, увы, находился болезненный студент, неспособный понять всю горечь происходящего. И вовсе Маврикий Николаевич не попрекал Шатова, даже мысли об этом не допускал, теперь же жалел его больше, чем прежде, но оставался весьма отстранён. Покрыв горячий лоб Шатова холодной тряпкой, Маврикий Николаевич остановился при нем еще на мгновение, а затем счел должным удалиться, чтобы дать больному покой и обследовать совершенно крохотное поместье, которое любой простой мужичок назвал бы обычной деревенской доминой, распластавшейся в захолустье. Но Иван Павлович, который, надо сказать, был без чувств еще четверть часа назад, вдруг что-то пробормотал. Капитан, успевший сделать шаг в сторону двери, обернулся и внимательно взглянул на больного.       — Кириллов… Не делайте этого. Остановитесь… — послышался слабый, едва различимый хрип.       — Иван Павлович, — начал было Дроздов, присаживаясь с самого края просторной свежеустланной постели. — Вы бредите… Маврикий Николаевич справедливо счел сказанное путаницей, вызванной лихорадкой, однако же был не совсем прав.

***

Шатов, как известно, никогда не отличался еще и тем, что включало в себя пространное понятие «терпение». Нельзя сказать, что Иван Павлович был совсем нетерпелив, но на дух не переносил глупостей, дурацких затей и пустоголовых людей. Впрочем, из тех, с кем Шатову приходилось тесно общаться, подобных экземпляров не было и быть не могло. Его близкий друг и соратник Алексей Нилыч к числу подобных тоже не относился, он был приверженцем странных идей и законов, которые Шатов зачастую не мог понять и считал неприемлемыми или дурными, но человеком все равно оставался славным, к тому же, дурными Шатов считал именно те идеи, которые расходились с его убеждениями или противоречили его собственным взглядам. Однако некоторых трений в процессе обсуждения тех или иных вопросов избежать было просто невозможно. Они незримо нарастали, терпение Ивана Павловича постепенно исчерпывало себя, а гнетущая обстановка всё сильнее накалялась. Так и случилось, Алексей Нилыч и Иван Павлович круто повздорили и каждый остался при своем, хотя Кириллов и был снисходительнее и всё старался наладить отношения с Шатовым. Алексей Кириллов был человек со своими причудами, которые нередко оттеняли его положительные качества. Окружающим всегда было проще назвать его странным и чудным, нежели копаться в нём в поисках «золота». Но Шатов был не из тех, кто оценивал и судил человека за странности, напротив, он был очарован Кирилловым, очарован настолько, что сам не понимал, где заканчивается одна грань и начинается другая. Он был не способен понять, насколько его любовь к этому человеку переваливает за борт обычного уважения и симпатии. Он был не способен признаться себе в этом, стыдился этого и вечно впадал в ступор. Теперь же он был пристыжен, смущен и растерян, недоумевал, каким образом ситуация из патовой превратилась в безысходную, и как следует себя вести по отношению к Алексею.

***

Не прав Маврикий Николаевич был прежде всего в том, что посчитал обращение к Кириллову обращением к самому себе. Ему показалось, что Иван Павлович в горячке спутал его с Алексеем Нилычем и потому обращался к нему с максимально нелепой, даже походящей на наигранно театральную, просьбой.       — я принесу вам воды — тихо произнес Дроздов, будто испугавшись того, что способен нарушить своим голосом устоявшуюся тишину. Вдруг судорожно трясущиеся пальцы Шатова коснулись руки капитана, тот несколько опешил и смутился, но руки не отнял.       — как жарко…       — вы больны. Спите, спите… Убедившись в дремоте студента, Маврикий Николаевич медленно встал и удалился из покоев. Его, надо полагать, основательно снарядили в дорогу всяческими микстурами и настойками, которые должны были оказать целебный эффект на удрученный недугами организм, а по сему следовало для начала хотя бы изучить рецепт.

***

Утро нового дня принесло значительно больше приятных новостей, нежели долгий путь в Барыши и почти что бессонное пребывание у постели больного Шатова Маврикия Николаевича. Всю ночь Шатова бросало то в жар, то в холод, он то и дело бредил, звал кого-то, и лишь под утро температура спала, и мужчина провалился в сон. Порадовало, собственно, то, что на небе наконец появилось яркое, но ещё не в полную меру согревающее солнце. Маврикий Николаевич сперва-наперво предпочёл спуститься в кухню, где заварил крепкий травяной чай, который делал в тех случаях, когда очень нуждался в бодрости духа. Отведав крохотную чашку заварки в надежде на скорое восполнение сил, которых по прошествии вчерашнего дня и ночи практически не осталось, Маврикий Николаевич вышел во двор. Несмотря на то, что солнце во всю заглядывало в окна, старательно освещая всё вокруг, на улице главенствовала зябкая, ветреная погода, которая совершенно не способствовала выздоровлению Шатова, ибо дом чрезвычайно плохо обогревался, практически не сохраняя тепло. Маврикий Николаевич был весьма проницательным, хозяйственным мужчиной, поэтому не долго думая взялся за работу. Аккуратно спустив с плеч шинель, мужчина бережно отложил ее в сторону и, будто в противовес, небрежно закатал рукава рубахи. Справедливо полагать, однажды и, вероятно, не единожды капитану доводилось колоть дрова, иначе откуда бы он владел этим умением так искусно. Пока Маврикий Николаевич колол древесину, изредка потирая лоб неаккуратным движением руки, в сени бесшумно вышел Иван Павлович. Он молча наблюдал за капитаном, будто бы дожидаясь, что его взгляд заставит того приподнять голову. Дверь в сенях была отворена, поэтому Шатов самым обычным образом преодолел тамбур и вышел на крыльцо. Его терпение стремительно исчерпывало себя в сравнении с невозмутимостью и спокойствием Дроздова, поэтому ждать, когда же мужчина обратит на него внимание, не хватало сил.       — вы простудитесь — прозвучал хриплый, еще не в полную меру восстановившийся голос. Маврикий Николаевич невольно вздрогнул и оглянулся на Шатова.       — Иван Павлович! — капитан едва заметно нервничая оправил рубаху и вытер пот с лица. — я — ничего. Простите мне, но не вам учить меня в данной ситуации. Вам следовало бы лежать в постели, вы всю ночь пребывали в горячке.       — я отчего-то решил, что такой простофиля, как вы, сродни Кириллову, способен сделать только глупость. И ведь всегда ради другого человека, не правда ли? Никогда для себя. А уж изводить себя болезнью дело не новое? Верно, Шатов не желал обидеть капитана, скорее уличал в этом упрёке самого себя, однако насмешка эта возмутила Маврикия Николаевича до глубины души. Он хотел было отрицать своё сходство с Кирилловым и раздумывал бросить некоторое обвинение в том, что Шатов спутал их накануне, но вдруг передумал, не желая раздувать из мухи слона.       — я не планировал и не собирался читать вам нотаций, но будьте так любезны, вернитесь в дом. Я согласился быть присматривающим, но разве же это благодарная роль, если вы не следуете рекомендациям врача и пренебрегаете своим здоровьем. Оно у вас очень слабое — Маврикий Николаевич, обычно всегда сдержанный и невозмутимый, сейчас стремительно раздражался. Шатов же, с минуту пребывавший в молчании, ни то обдумывая что-то, ни то запоздало сопоставляя сказанное, пытался привести разум в порядок и сформулировать мысль.       — Маврикий Николаевич… я просто забеспокоился о вас — Шатов сделал шаг навстречу, затем ещё один, а затем нелепо пошатнулся. Маврикий, забыв минутную обиду в мгновение ока, тут же ринулся к Ивану Павловичу, буквально подхватывая грузное тело, падающее в его руки, в свои объятия.       — ах, боже! Шатов слабо сжал рубашку капитана и совершенно теряя силы вжался в его плечо.       — Иван Павлович! Вот ведь помогли… — Дроздов осторожно подхватил мужчину под руку и повёл в дом, крепко обнимая за талию. — что я, когда вы больны? Моё состояние не имеет значения, не испытывайте себя, прошу вас! Маврикий Николаевич уложил Шатова на постель, присаживаясь с самого края.       — простите, я действительно дал лишний повод для беспокойства, но подумайте хотя бы раз о себе. Даю слово, этого больше не повторится, а сейчас прошу вас… Дроздов взглянул на Шатова, понимая, что разговору уже не суждено состояться. И тогда Маврикий Николаевич задумался о том, что Шатов в своих словах был абсолютно прав, но капитан всё равно разозлился, потому что всё сказанное как нельзя точно отражало его суть.