Ecclesia: Испытание веры от неверного

«Свет во тьме светит, и тьма не объяла его»

Евангелие от Иоанна 1:5

***

Время стёрлось. Оно потеряло вес, направление, смысл. Сначала Сонхва пытался считать — удары в висках, короткие вдохи. Но сердце колотилось в аритмичном страхе, а дышать было всё равно что глотать раскалённую стекловату. Он ждал смены света, но свет не менялся. Вечный, гнилостно-жёлтый сумрак, как подволока гигантского склепа, изредка разрываемый багровыми судорогами где-то в вышине. День? Неделя? Год? В ледяной пустоши, на краю чужого ада, отслеживать время было так же бессмысленно, как ловить ветер руками. Сознание возвращалось обрывками. Первым пришло давление — не физическое, а экзистенциальное. Оно висело в воздухе, густое, вязкое, как тяжёлый, отравленный мёд, вдавливающее разум в череп. Затем запах. Сложный, чудовищный букет: прогорклой серы и окисленной меди, сладковатой гнили и пережжённой пыли, с едкой нотой аммиака и распадающихся звёзд. Он въедался не в ноздри, а прямо в мозг, становясь частью сознания. И звук. Непрекращающийся. Не просто гул, а симфония страдания. Миллионы голосов — вопли, стоны, скрежет зубовный, рычание, безумный смех — сливались в один непрерывный, мучительный рёв, вибрирующий в самой кости. Временами из него вырывался отдельный, леденящий душу визг, такой насыщенный агонией, что у Сонхвы сводило челюсти. Он застонал и открыл глаза. Над ним было не небо, а пульсирующая, жёлто-сизая мгла, похожая на кожу гигантского, разлагающегося существа. Он лежал на чёрном, стекловидном шлаке, испещрённом трещинами, из которых сочился тусклый изумрудный свет и поднимался вонючий пар. Остроконечные кристаллические формации, похожие на вывернутые наружу осколки гигантских костей, торчали вокруг. И он был не один. В двух шагах, неестественно выгнувшись, лежал Ким Хонджун. Безупречный чёрный костюм был в пыли и разорван. Но главное — Копьё. Настоящее. Тёмное, отполированное веками древко и наконечник из окаменевшей, почерневшей кости, торчали из его груди. Вокруг раны сочилась не кровь, а густая, серебристо-чёрная субстанция, медленная, как ртуть, застывающая на ткани и испаряющаяся лёгким, морозным туманом. Его лицо было пепельным, абсолютно бесстрастным в бессознании. Скульптура поверженного бога. Сонхва с трудом приподнялся на локте. Голова раскалывалась. Он огляделся — и его охватил леденящий, рациональный ужас. Ад раскинулся перед ним. Но это не были котлы и черти с вилами. Это был ландшафт вечной, хаотичной войны и частных владений. Вдалеке дымились и пылали базальтовые крепости-ульи. Между ними сновали отряды существ — на паучьих конечностях, крылатые, грузные, как ожившие скалы. Они не сражались единым фронтом. Это была бесконечная куча-мала, каждая группировка вцеплялась в глотку соседу, отвоёвывая клочок территории, теряя другой. Воздух колыхался от вспышек хаотичной энергии. И повсюду — души. Они не были призраками. Они были плотными, искажёнными болью формами, вплетёнными в саму материю этого мира. Одни были вмурованы в скалы, их рты, открытые в беззвучном крике, служили жерлами для ядовитых испарений. Другие бесцельно бродили, на них набрасывались мелкие твари, отрывая куски, которые тут же отрастали с новой болью. Третьи, стройными колоннами, тащили грузы или служили живым щитом для демонических легионов. Их страдание было не наказанием. Оно было топливом, валютой и строительным материалом. Экосистема, построенная на принципе вечной борьбы за ресурс — за боль, за территорию, за власть. И этот ад презирал Мундуса. Мимо того места, где они упали, проходил патруль — существа с кожей цвета запёкшейся крови и горящими угольками глазами. Они волокли сеть с новыми «рекрутами» и хрипели, смеясь: — …дворец его, ледяная дыра, уже на треть разобрали! Маммона склады забрал, Астарот — библиотеки. Легионы — ошмётки! — Кому нужен этот выморозок? Сидел в башне из слюды, порядок строил. Какие тут, к чёрту, порядки? Сила решает! А он свою в холодильнике проморозил. Сонхва понял. Он был в логове зверя, но сам зверь был смертельно ранен, а его логово рвали на части другие хищники. Инстинкт кричал: беги. Но что-то глубже, выточенное годами в монастыре — не оставлять раненого —заставило его подползти. Он прислушался. Дыхания не было слышно. Он, преодолевая дрожь, приложил пальцы к холодной шее Хонджуна. Под кожей, с интервалом в десяток человеческих сердечных ударов, прокатывалась медленная, мощная, ритмичная пульсация. Как тиканье гигантских часов под землёй. Единственное относительно безопасное место — те самые синеющие льды на горизонте, бывшие владения Мундуса. Туда другие демоны, ненавидящие холод, совались неохотно. Сонхва обхватил его под мышки. Тот был невероятно тяжёл, будто вытесан из цельной глыбы базальта. Он потащил, прижимаясь к теням, спотыкаясь. Путь казался бесконечным. Наконец, под ногами захрустел иней, а потом и лёд. Они пересекли невидимую границу.Тишина. Вернее, приглушённый до далёкого гула хаос. Влажный, гнилостный воздух сменился сухим, колючим холодом. Свет стал призрачно-синим, преломляясь в миллионах граней. Они были внутри ледника. В зале, напоминавшем собор, со стенами из голубого, идеально чистого льда, уходящими ввысь. В этом льду, как в янтаре, были вмёрзши странные, геометрические формы — возможно, бывшие слуги, механизмы или просто абстракции былого порядка Мундуса. Сонхва втащил тело в глубокую нишу, похожую на альков, и рухнул рядом, задыхаясь. Только теперь позволил себе задать вопрос, вертевшийся в голове с момента пробуждения. Вопрос не к Хонджуну, а к пустоте, ко льду, к самому себе. Голос прозвучал хрипло, неуверенно, словно он разучился говорить: — Я… умер? Ответ пришёл не сразу. Сначала лишь тихий, едва уловимый звук — ледяная крошка, осыпавшаяся с ресниц. Потом движение. Кивок. И голос. Слабый, лишённый привычной бархатной силы, но узнаваемый. В нём сквозила невыносимая, сухая ирония. — Нет. Ты жив. И ты в Аду, отец. Как бы иронично это всё не звучало. Сонхва перевел взгляд. Темные глаза Хонджуна были открыты. В них не было ни паники, ни даже боли. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость и тот же аналитический блеск, пытающийся оценить ситуацию. Он смотрел на Пака, не отрываясь. — Зато я изгнал тебя, — выдохнул Сонхва, и в его голосе прорвалась странная смесь — торжество, опустошение и горькая правда. Уголок бледных губ Хонджуна дрогнул. — И себя заодно. Один — на один. Без свидетелей. Без зрителей. Без… твоего монастыря. Очень эффективная стратегия, аббат. Я впечатлён. Сонхва не ответил. Он снова посмотрел на Копьё, торчащее из груди. Его нужно было извлекать. Медлить было нельзя. Аббат сжал древко. Оно было… тёплым. На удивление живым и тёплым в этом ледяном царстве. — Держись, — пробормотал он, не зная, к кому обращается — к Хонджуну или к самому себе. И потянул. Медленно, с усилием. Плоть сопротивлялась, издавая тихий, влажный звук. Хонджун вздрогнул всем телом. Из его горла вырвался сдавленный стон, больше похожий на шипение воздуха из проколотого баллона. Его рука — бледная, с длинными пальцами — метнулась вперёд и с силой вцепилась в запястье Сонхвы, останавливая его. — Не… торопись, — просипел он. Глаза его были полны боли, но сознание — ясным. — Это… не обычная рана. Копьё… оно вписано в саму структуру. Вырывая его… ты можешь разорвать всё. — Оно должно выйти, — сквозь зубы сказал Сонхва, но остановил движение. Его запястье пылало в ледяной хватке. — Ты истекаешь… чем-то. — Истекаю сущностью, — поправил Хонджун. Его пальцы ослабли, но не отпустили. Это был не захват, а контакт. Точка опоры в боли. — Порядком. Силой. Это… не имеет значения сейчас. Сначала… ответь. Зачем? Зачем ты тащил меня сюда? Его взгляд впился в Пака, и в нём не было прежнего высокомерия. Был голый, незащищённый, почти человеческий вопрос. Существо, которое века всё контролировало и всё понимало, теперь не понимало самого простого. Сонхва не смог выдержать этот взгляд. Он опустил глаза на свои руки, на древко, на их сцепленные пальцы. — Я не мог оставить тебя там. На растерзание. — Почему? — настаивал Хонджун, и его голос стал тише, но настойчивее. — Я — твой враг. Я — причина всех твоих бед. Логично было бы наблюдать, как меня рвут на части. Это была бы… победа. — Это была бы трусость, — резко сказал Сонхва, снова встретившись с ним взглядом. В его глазах горел знакомый огонь — ярость, но направленная теперь не на демона, а на абсурдность ситуации. — И… это было бы нечестно. Ты проиграл. Чисто. Я изгнал тебя. Всё. Казнь над поверженным… это не моё. Хонджун смотрел на него, и что-то в его лице менялось. Мгновенная боль от движения Копья сменилась чем-то более сложным. Его пальцы на запястье Сонхвы не разжались, а, напротив, слегка провели по коже — нежный, почти исследующий жест, полный недоумения. — Честность, — прошептал он, как будто пробуя на вкус странное слово. — Ты говоришь о честности. В Аду. Со мной. После всего… что было. После часовни. После сушильни. После того, как я вломился в твой мир и твою голову. Ты… — он замолчал, его взгляд бегал по лицу Пака, по напряжённым губам, по тени усталости под глазами, — …ты невыносим. Ты ломаешь все схемы. Даже сейчас. Сонхва почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От этого прикосновения, от этого тона. Он рванул древко снова, решительно. На этот раз Хонджун только зажмурился, стиснув зубы. Копьё вышло с глухим, сочным звуком. Сонхва отшвырнул его в угол, где оно звякнуло о лёд. Серебристо-чёрная субстанция хлынула из раны сильнее. Не думая, Сонхва сорвал с себя остатки своей испачканной рубашки и стал рвать её на полосы. Его движения были резкими, практичными, но пальцы дрожали. — Не двигайся, — приказал он, прижимая тряпку к страшной ране. Хонджун издал короткий, хриплый звук, похожий на смешок, полный боли и бесконечной иронии. — Ты… делаешь перевязку раны от Копья Лонгина. Мне. Тряпками. — Он снова засмеялся, тихо, с надрывом. — Это либо высшая форма святости… либо окончательное безумие. Я склоняюсь ко второму. — Молчи, — буркнул Сонхва, завязывая узел. Повязка выглядела жалко и нелепо. — Это всё, что у меня есть. Пока что. Он откинулся на ледяную стену, внезапно обессилевший. Теперь, когда действие закончилось, накатила полная мера абсурда. Он, Пак Сонхва, аббат, экзорцист, сидит в аду с демоном, которого изгнал из монастыря и только что сделал ему перевязку. — Раз уж мы здесь… Может ты поможешь мне восстановить мой Порядок? — спросил Хонджун внезапно, тихо. Он лежал, глядя в синюю высь ледяного собора. В его голосе не было приказа. Не было даже просьбы. Это был… вопрос. Испытание почвы. Сонхва фыркнул, и это прозвучало почти по-хенджиновски. — Нет, Мундус. Это ты поможешь мне вернуться домой. На Землю. К моим стенам. К моим… — он запнулся, — …к моим обязанностям. — Твои стены, возможно, уже рухнули, — заметил Хонджун безжалостно, но без злобы. — Во время битвы я почувствовал мощный всплеск энергии, и её источник, кажется, не слишком доброжелателен. — Тогда тем более, — сказал Сонхва с новой силой. В его голосе не было удивления. Только принятие всеё абсурдности в его жизни. — Ты виноват в этом не меньше меня. Ты искал Копьё, чтобы изменить всё. Ну что ж, — он жестом обвёл их ледяную тюрьму и рану на груди Хонджуна, — поздравляю. Ты всё изменил. Теперь исправляй. Наступила долгая пауза. Хонджун смотрел на него, и в его тёмных глазах происходила странная работа. Он видел не врага. Он видел человека. Упрямого, измотанного, напуганного до смерти, но не сломленного. Человека, который мог ненавидеть его всем существом, но при этом вытаскивать из-под обломков реальности и перевязывать раны тряпками. Это противоречие не укладывалось ни в одну из его древних, безупречных схем. Оно било, как ток, по самой основе его холодного существования. И от этого биения что-то внутри него, вечно спящее, начало медленно, мучительно просыпаться. — Ты… — начал он снова, и его голос приобрёл непривычную, странную мягкость. — Ты делаешь это не из долга. Не из страха. Не из жалости. — Он медленно, преодолевая боль, поднял руку и кончиками пальцев едва коснулся окровавленной повязки на своей груди, а затем — руки Сонхвы, всё ещё лежавшей рядом. — Ты делаешь это потому, что иначе не можешь. Потому что это… твоя природа. Защищать. Даже то, что должно быть уничтожено. Это… — он искал слово, и на лице его впервые появилось выражение, близкое к изумлению, — …это так по-человечески неэффективно. И так… Он не договорил. Его пальцы легли на тыльную сторону ладони Пака. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём была странная, ледяная нежность. И вопрос, который он так и не задал вслух, но который висел в воздухе между ними, горячее багровых всполохов за стенами льда: «Почему ты заставляешь меня чувствовать это? Это сожаление. Этот… интерес. Это желание понять тебя до последней трещинки в твоей душе. Это всё то, от чего я бежал вечность. Почему именно ты?» Сонхва замер. Он чувствовал холод его пальцев на своей коже. Видел этот новый, непривычный свет в его глазах. Он понимал, что происходит что-то необратимое. Не только здесь, в аду. В них самих. Граница, которую он провёл когда-то, была не просто пересечена. Она растворилась. И теперь они были здесь. Вдвоём. В ледяных руинах порядка. Окружённые хаосом, который ненавидели оба, каждый по-своему. Связанные не враждой, не договором, а чем-то бесконечно более опасным и хрупким. И вдруг, сквозь туман боли и истощения, в сознании Мундуса, холодном и ясном, как лезвие, всплыл чистый, отточенный вопрос. Вопрос, который не давал покоя с того самого мига на платформе, когда он увидел движение Пака. Вопрос о другой слабости, другой нелогичности. — Ещё один вопрос, аббат, — его голос был слабым, но каждый слог падал в тишину с весом гири. — На платформе. Ты оттолкнул его. Хенджина. Почему? Сонхва, уже закрывший глаза, медленно их открыл. Он смотрел в синюю мглу над головой, будто ища там ответа. — Чтобы спасти его, — сказал он просто, слишком уставший для сложных объяснений. — Ложь, — тихо, но безоговорочно парировал Хонджун. — Или самообман. Ты мог спасти его иначе. Приказать отойти. Крикнул бы. Но ты выбрал физический толчок. Стремительный, жертвенный. Ты встал между ним и Копьём, между ним и… мной. — Он сделал паузу, давая Сонхве осознать сказанное. — У тебя был выбор в тот миг. Он держал Копьё. Он был точкой приложения силы. Ты мог направить его. Использовать его порыв, его ярость, его… привязанность к тебе, как фокус. Как живой щит и оружие в одном лице. Это дало бы тебе контроль. Возможно, даже позволило бы выиграть по-другому, без этого… падения в бездну. Почему ты не сделал этого? Тишина в ледяном соборе стала ещё глубже, впитывая этот вопрос. Сонхва молчал так долго, что Хонджун уже подумал, что тот не ответит или просто проигнорирует. Но когда голос наконец прозвучал, он был тихим, обращённым внутрь себя. — Потому что я уже использовал одного человека сегодня, — сказал Сонхва. Он повернул голову, и его взгляд, усталый и чистый, встретился со взглядом Хонджуна. — Тебя. Я выманил тебя. Солгал тебе. Играл на твоём… интересе. Чтобы привести в ловушку. Я сделал это. И это сработало. — Он отвернулся, снова глядя в ледяной потолок. — Одного предательства в день, даже ради высшей цели, мне достаточно. Хенджин… он пришёл туда не по моему зову. Он пришёл сам. — Сонхва запнулся, подбирая слова для чего-то, чего он сам до конца не понимал, — …потому что, вопреки всей своей природе, он почувствовал ответственность. За меня. За монастырь. Может, даже за того мальчика. Использовать это… после того, как я уже использовал тебя… это превратило бы всю нашу борьбу в фарс. В циничную механику, где все — лишь инструменты. А тогда… зачем было всё начинать? Хонджун слушал, не двигаясь. Его аналитический ум, всегда находивший изъян в любой человеческой логике, теперь столкнулся с парадоксом, который не мог разложить по полочкам. Жертва ради того, чтобы не стать тем, с кем сражаешься. Отказ от тактического преимущества ради… чего? Принципа? Чувства вины? Или просто потому, что иначе нельзя? — Ты отталкиваешь тех, кто пытается тебе помочь, из чувства… чести? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только глубокая, неподдельная заинтересованность, как у учёного, нашедшего новый, необъяснимый феномен. — Из чувства того, что есть граница, — поправил Сонхва. — За которую нельзя переступать, даже когда ад разверзся у твоих ног. Иначе ад будет уже внутри. И ты будешь лишь его частью, какой бы благой целью ни прикрывался. Он замолчал, а затем добавил, почти шёпотом: — И потому что… он бы не простил. Если бы я его использовал, Феликс… — аббат запнулся. — А его непрощение, его разочарование… — Сонхва не закончил. Но в его голосе прозвучало то, что было страшнее любого адского пламени: признание ценности чего-то хрупкого и живого, что даже в этом хаосе было дороже победы. Хонджун смотрел на профиль Пака, освещённый призрачным синим светом льда. В его груди, рядом с тупой, разрывающей болью от раны, зародилось новое, странное ощущение. Не ярость, не презрение. Нечто вроде… признания. Признания силы в этой слабости. В этой упрямой, неэффективной, по-человечески абсурдной верности каким-то внутренним правилам, которые не имели никакого смысла в его, Мундуса, вселенной. — Ты продолжаешь удивлять, Пак Сонхва, — выдохнул он, и в его голосе впервые за всю вечность не было ни капли иронии. Была лишь усталая, бесконечная искренность. — Ты отталкиваешь помощь, чтобы не запятнать её. Борешься с хаосом, но отказываешься от самого эффективного оружия — другого хаоса. Сидишь в аду с тем, кого ненавидишь, и перевязываешь ему раны. Ты — ходячее противоречие. И самое невыносимое в этом то… — он замолчал, собираясь с силами, — …что, глядя на тебя, я начинаю сомневаться в безупречности своих собственных схем. В том, что порядок, лишённый этой… этой нелогичности, вообще имеет ценность. Его пальцы, всё ещё лежавшие на запястье Сонхвы, слабо сжались. Не чтобы удержать. Чтобы почувствовать тёплую, живую пульсацию крови под кожей. Той самой крови, что текла в существе, способном на такие безумные, бессмысленные и оттого невероятно сложные поступки. — Отдыхай, — повторил Сонхва, закрывая глаза. Его голос был уже почти не слышен. — Потом… потом будем думать. Как отсюда выбраться. Обоим. И в этой тишине, под сводами ледяного собора, раненый демон и его спаситель-палач нашли временное, шаткое перемирие. Не в словах. В молчании. В том, что их руки всё ещё соприкасались, а дыхание, наконец, начало выравниваться, смешиваясь в холодном воздухе — одно человеческое, прерывистое, другое — медленное, вечное, но теперь, возможно, уже не такое безучастное. И в воздухе висел невысказанный ответ Хонджуна, который он так и не произнёс вслух: «Потому что ты, твоя нелогичность, твоя «честь» — это и есть та самая аномалия, которую я не могу классифицировать, контролировать или отвергнуть. И это… это интересно».

***

Сначала было тепло. Солнечный луч на половике. Запах жареных клёцок с корицей, которые мама готовила по субботам. Папин смех, низкий и раскатистый, из кабинета, где он что-то чинил. Затем этот смех оборвался. Резко. Как будто кто-то выключил радио. Потом — голос матери. Но не её. В нём было что-то скрипучее, слишком высокое, как натянутая струна. — Сонхва-я? Где ты, сынок? Он сидел под столом в гостиной, собирая пазл. Голос заставил его замереть. Это была мамина интонация, но… пустая. Как кукла, которая вдруг заговорила. — Выйди, милый. Мама хочет тебя обнять. Он не вышел. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок. Сонхва пополз, не вставая, к стене, к старому, массивному шкафу для белья в прихожей. Дверца плохо закрывалась, он знал. Из кабинета донёсся звук падения. Что-то тяжёлое, мягкое. И запах. Сначала сладковатый, как перезрелые фрукты, потом — едкий, химический. Запах гари. Он втиснулся в шкаф, в прокопчённую темноту между грубыми простынями. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется наружу. Щель в дверце была тонкой, как лезвие бритвы. Затем мальчик увидел её ноги. Мамины тапочки, вышитые цветами. Они шли по коридору медленно, подволакивая. Пятна. На полу. Тёмные, влажные пятна, тянущиеся за ней. — Папа? — позвал он шёпотом, но в ответ услышал только шипение, будто из радиоприёмника на пустой частоте. Ноги остановились прямо перед шкафом. Сонхва зажмурился. Сквозь веки чувствовал, как в щель проникает странный, мерцающий свет — не солнечный, а зеленоватый, болезненный. — Я знаю, ты здесь, — проскрипел голос. Пальцы — длинные, слишком гибкие, с ногтями, будто отлитыми из старой латуни, — вцепились в край дверцы. Стали тянуть. Дерево заскрипело. Сонхва отчаянно упёрся ногами в заднюю стенку, вжался в углы. Его охватил парализующий ужас, знакомый лишь тем, кто столкнулся с абсолютно чужим, с тем, что не должно существовать в мире тепла и клёцок с корицей. Вдруг — шаги. Твёрдые, быстрые. Из коридора. Отец. Его лицо было бледным, в глазах — не страх, а ярость, смешанная с отчаянием. В руке он сжимал старый охотничий нож, которым обычно чистил кисти для краски. — ОТОЙДИ ОТ НЕГО! — закричал он, и его голос сорвался на визг. Существо в облике матери медленно повернулось. Её шея изогнулась под невозможным углом. Лицо было маминым, но улыбка… улыбка растянулась до ушей, обнажая ряды мелких, острых, как у рыбы, зубов. — Ми-и-лый, — прошипело оно. Отец бросился вперёд. Была свалка. Глухие удары. Хлюпающие звуки. Крик отца, переходящий в хрип: — Сонхва! Не выходи! Молись! Только молитва! МОЛИСЬ! Потом запах гари стал невыносимым. Зелёный свет вспыхнул ярче, осветив на миг интерьер прихожей: отца, прижатого к стене неестественно вывернутыми руками матери, его широко открытые, полные ужаса глаза. И эти глаза встретились с его, сонхвиными, через щель в шкафу. — Жи-и-ви, — успел прошептать отец, прежде чем зелёное пламя охватило его с головы до ног. Шкаф затрясся. Всё вокруг заполыхало. Жар пожирал воздух, лизнул щель, обжёг лицо. Сонхва закричал, зажал уши, но крик не мог заглушить звук — мерзкого, ликующего смешка и треска горящей плоти. Он снова там. Навсегда там. В ловушке, из которой нет выхода. Никогда не будет. И тут, сквозь этот адский хор возник не огонь — холод. Он не гасит пожар, не меняет сцену. Он просто накладывается на кошмар, как чистый, прозрачный лёд на грязную картину. В пляшущих тенях от огня появляется новая тень — высокая, безупречно прямая. Шаги. Не отца, не матери. Спокойные, размеренные. По горящему коридору идёт Ким Хонджун в своём чёрном костюме. Пламя замирает и покрывается инеем там, где он проходит. Он останавливается перед шкафом, не глядя на горящее тело отца, как будто это просто часть декорации. Его ледяные глаза смотрят на существо с лицом матери. — Ты слишком шумишь, — говорит он, и его голос режет кошмар, как стекло. — И мешаешь нам спать. Существо шипит, отступает, его зелёный свет меркнет перед холодным свечением, которое исходит от Мундуса. Хонджун не делает резких движений. Он просто поднимает руку. Не для удара. Для жеста — повелительного, властного, стирающего. — Довольно, — произносит он, и его слово становится законом для этого уголка памяти. Пальцы с латунными ногтями рассыпаются в пыль. Зелёный свет гаснет. Образ матери медленно тает, как свеча, оставляя после себя лишь пустое, бледное подобие, которое тихо оседает на пол. Пламя замирает, превращаясь в чёрные, заледеневшие силуэты. Хонджун поворачивается к шкафу. Он не открывает его. Он приседает на корточки, и его лицо, идеальное и спокойное, оказывается на одном уровне с щелью. — Проснись, Пак Сонхва, — говорит он, и его голос теперь не режет, а протягивает руку. — Это всего лишь сон. Он закончен. Выходи. И сквозь щель, сквозь запах гари и ужас, Сонхва чувствует… холод. Но не тот, что убивает. Тот, что отрезвляет. Тот, что тянет его наружу, из плена памяти. Сонхва вырвался на поверхность сознания с тихим, надрывным звуком, больше похожим на стон. Воздух вырывался из него короткими, прерывистыми толчками. И первое, что он осознал — не всепроникающий холод льда, а тепло и боль. Он лежал на боку, но не на голом полу. Его тело утопало в чём-то упругом и холодноватом, что отдалённо напоминало ложе. Ледяное, да, но сглаженное и имеющее форму. Его спина была плотно прижата к чему-то твёрдому и живому — к груди Хонджуна. Демон лежал сзади, его тело изогнулось вокруг Сонхвы, как щит. Правая рука была перекинута через талию Пака, ладонь распластана на его животе. Левая — подогнута между их тел, прижата к его собственной ране, и Сонхва чувствовал каждое сдержанное, напряжённое движение грудной клетки за своей спиной при вдохе. И было жарко. От точки соприкосновения спины с грудью Хонджуна исходила волна непривычного, почти болезненного тепла. Не человеческого тепла, а сконцентрированного, глухого жара, будто внутри демона тлела раскалённая сердцевина, пытаясь залатать дыру, пробитую Копьём. — Ты… горишь, — прошептал Сонхва, ещё не до конца придя в себя. Его инстинкты экзорциста боролись с ошеломляющей близостью. — Замедленный метаболизм, — хрипло ответил у него над ухом голос. В нём слышалось напряжение, приглушённая боль. — Регенерация. Не обращай внимания. Но Сонхва не мог не обращать внимания. Он чувствовал, как рука на его животе слегка дрожит — не от страха, а от истощения и усилия. Как дыхание за его спиной, хотя и ровное, было слишком контролируемым, будто каждое расширение лёгких причиняло страдание. — Зачем… — начал Сонхва, попытавшись перевернуться, чтобы увидеть его лицо. Рука на его животе мягко, но твёрдо прижала его на месте. — Не двигайся, — приказал Хонджун, и в его голосе прозвучала усталая терпкость. — Я потратил силы, чтобы перенести тебя сюда и… утихомирить тот бред в твоей голове. Не заставляй меня тратить их ещё и на удержание тебя. «Перенести». Значит, он, раненый, поднял и отнёс его. Сонхва почувствовал странный укол — не вины, а чего-то острого и щемящего. Он перестал сопротивляться, позволив мышцам расслабиться, и наконец осмелился положить свою руку поверх той, что лежала у него на животе. Это было почти неосознанно — жест, ищущий подтверждения реальности, проверяющий, не мираж ли эта жгучая плоть. — Твой сон был слишком громким, — продолжал Хонджун, его губы почти касались затылка Пака. Каждое слово было тёплым выдохом на его кожу. — Он вибрировал. Мешал концентрации. А мне нужно… восстанавливаться. Но это была ложь. Или полуправда. Если бы ему нужна была лишь тишина, он мог бы отойти дальше. Вместо этого он обвился вокруг Сонхвы, как раненый зверь вокруг источника тепла, и теперь делился этим странным, исцеляющим жаром. — Ты ранен, — тихо настаивал Сонхва, вновь пытаясь приподняться, на этот раз более осторожно. — Тебе не следовало… — «Не следовало» — бесполезное понятие, — оборвал его Хонджун, но без злобы. Он даже, кажется, слегка ослабил хватку, позволяя Паку медленно повернуться в его объятиях. Теперь они лежали лицом к лицу в призрачном голубоватом сиянии ледяного ложа. Лицо Хонджуна было пепельно-бледным, тени под глазами казались глубже, но взгляд был ясным и пристальным. — Я сделал выбор. Сейчас это… наиболее эффективная конфигурация. Тепло сохраняется. Паника купируется. А твоё… присутствие, — он сделал паузу, подбирая слово, — кажется, оказывает стабилизирующий эффект. Он снова говорил на своём языке логики, но его тело говорило иначе. В таком положении Сонхва мог видеть, как напряжены мышцы его шеи и челюсти, как едва заметно подрагивает веко от внутренней борьбы с болью. — Спасибо, — выдохнул Сонхва неожиданно для себя. Слово вырвалось тихо, но чётко, нарушая тишину между ними. Хонджун замер. Его взгляд, изучавший черты лица Пака, стал остекленевшим от удивления. — За что? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни насмешки, ни высокомерия. Был чистый, неподделенный интерес. — За то, что зашёл в мой кошмар. За то, что… вытащил. Даже сейчас, — Сонхва жестом, не требующим слов, указал на их близость, на руку, всё ещё лежавшую у него на боку. — Это была не милость, — пробормотал Хонджун, отводя взгляд. Но он не отстранился. Его свободная рука, та, что была прижата к ране, неуверенно приподнялась и на миг коснулась виска Сонхвы, отводя прядь волос. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, и от него по коже пробежали мурашки. — Это… стратегическая необходимость. Сломанный союзник бесполезен. — Знаю, — тихо согласился Сонхва. И добавил, глядя прямо в его тёмные глаза: — Но всё равно. Спасибо. Он видел, как в этих глазах что-то дрогнуло, сдвинулось с мёртвой точки вечного расчёта. Хонджун снова прикрыл веки, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Он сделал глубокий вдох и тут же стиснул зубы, подавив стон. Его тело на мгновение закоченело от боли. Инстинкт сработал раньше мысли. Сонхва придвинулся ближе, сократив и без того крошечную дистанцию между ними. Его рука, лежавшая поверх руки Хонджуна, переместилась выше, к тому месту на его груди, где под тканью скрывалась рана. Он не давил, просто прикрыл её своей ладонью, как будто мог таким образом взять часть боли на себя. Хонджун резко открыл глаза. Взгляд его был диким, непонимающим. — Что ты…? — Теплообмен, — тихо сказал Сонхва, повторяя его же логику, но в его голосе звучало нечто иное. — Наиболее эффективная конфигурация. Так? На лице демона промелькнула тень той самой усталой, беззвучной усмешки. Он не ответил. Но его тело постепенно расслабилось, тяжёлым, доверчивым грузом прильнув к Паку. Его дыхание, наконец, начало выравниваться, становясь глубже, менее прерывистым. — Спи, Пак Сонхва, — прошептал он, и его слова уже почти терялись в пространстве между ними. — Пока есть возможность. Пока я… пока я ещё могу обеспечивать эту стабильность. И пока ты… — он не договорил, но его рука на боку Сонхвы слабо сжала ткань его рубашки. Сонхва закрыл глаза. Жар, исходящий от Хонджуна, теперь казался не угрожающим, а защитным коконом в этом ледяном сердце Ада. Боль была общей. Уязвимость — взаимной. А это шаткое перемирие, скреплённое немым «спасибо» и простым человеческим прикосновением, — единственной реальностью, которая имела значение. И прежде чем сон снова накрыл его, на этот раз без кошмаров, он почувствовал, как лоб Хонджуна тяжело опустился ему на плечо, а горячее дыхание стало ровным и глубоким где-то у самого его горла.

***

Сознание вернулось к аббату не волной, а острым, холодным уколом в виске. Он открыл глаза, встретившись взглядом с безупречно гладким, синеватым потолком ледяного грота. Первое, что он осознал — тишину. Ту самую, гнетущую тишину после бури, но теперь в ней не было ровного, тяжёлого дыхания за спиной. Не было того концентрированного жара, что согревал его всю ночь. Пак резко сел, лёд под ним жалобно хрустнул. Взгляд метнулся по знакомому пространству. Пусто. Ложе, сглаженное силой, на котором они лежали, было холодным с одной стороны. Хонджуна нигде не было. «Ушёл», — промелькнула первая, плоская мысль, и сердце неприятно ёкнуло, но не от страха одиночества, а от предчувствия новой, более сложной головоломки. И тогда он увидел свёрток. Аккуратно сложенная стопка ткани лежала на уступе льда рядом. Пак подошёл, развернул её. И замер. Костюм состоял из нескольких элементов. Основу составляли чёрные, плотные, эластичные брюки, облегающие ноги, словно вторая кожа. К ним прилагался верх — сложный ансамбль из чёрного топа с высоким воротником-стойкой, отделанным по краю тонким рельефным кружевом, и чрезвычайно глубоким V-образным вырезом, открывающим грудь почти до талии. Этот смелый вырез украшали несколько серебристых цепей различной длины, на одной из которых висел изящный, но внушительный крест-подвеска. Рукава топа были пышными в плечах, сужались к предплечьям и заканчивались плотными манжетами. Тонкая талия была подчёркнута широким корсетным поясом, от которого ниспадали изящные серебристые цепочки, прикреплённые к элементам верхней одежды. Поверх всего этого накидывалось нечто вроде длинного расклешённого плаща-жилета, сшитого из струящейся ткани глубокого мерцающего серо-синего оттенка, похожего на крыло ворона при определённом свете. Его полы элегантно расходились от талии, ниспадая почти до щиколоток, образуя драматичный силуэт. Завершали образ высокие чёрные сапоги на каблуке, плотно зашнурованные до колен. Рядом лежала тонкая, но прочная серебристая лента, достаточно длинная, чтобы можно было собрать и закрепить даже самые непослушные волосы. Сонхва уставился на этот «подарок», потом на свои собственные порванные, испачканные пылью Ада одежды. Выбора, как это часто бывало в последнее время, не было. — Показ мод в преисподней, — буркнул он себе под нос, сдирая с себя остатки рубашки. — Идеальное место. Спасибо, негодяй. Новая одежда села на него с пугающей, интуитивной точностью, будто её шили по слепку с его тела. Она не стесняла движений, практически не ощущалась, но создавала лёгкий, постоянный барьер между кожей и леденящим воздухом. Последним штрихом стала та самая лента. Пак, ещё раз тяжко вздохнув, собрал свои чёрные, слегка отросшие за последнее время волосы в низкий хвост у основания шеи и завязал их лентой. Простой, чисто утилитарный жест, но в отражении ледяной стены его силуэт преобразился — стал более собранным, острым, чуждым самому себе. Он выглядел не как монах в изгнании, а как… странный воин из чужой саги. Отбросив эту мысль, Сонхва принялся за поиски. Его рациональный ум требовал действий, карты местности, оценки угроз. Владения Мундуса, увиденные при дневном (если здесь можно было говорить о дне) синем свете, представляли собой одновременно величественное и ужасающее зрелище. Ледяной собор уходил ввысь, теряясь в туманной синеве. В стенах, как в гигантском музее естественной истории, были вмёрзши не только геометрические формы, но и существа. Демоны различных мастей, солдаты когда-то могущественной ледяной армии, застигнутые в момент вечного служения или бегства. Их выражения, запечатлённые льдом, были полны ярости, ужаса или пустого покорности. Между ледяными колоннами тянулись полки, также вырезанные изо льда, на которых в идеальном порядке покоились странные артефакты: кристаллы, испускающие тихий звон, свитки из бледной кожи, оружие причудливых форм. Всё было покрыто тончайшей узорчатой изморозью — почерком самого Мундуса, метившего свою собственность. Но самого хозяина не было ни в зале, ни в видимых ответвлениях грота. Тишина была абсолютной, зловещей. Подозрительной. Тогда Пак вспомнил о Копье. Он подошёл к тому месту в углу, куда швырнул его вчера. На полу лежал лишь примёрзший к льду след от древка. Самого же Копья не было. И в этот момент в его сознание, холодное и отточенное как бритва, вонзилась мысль: А что, если Мундус его оставил? Восстановился, забрал своё оружие и отправился выстраивать свой «Порядок» заново. Без него. Он был лишь расходным материалом, союзником на одну ночь. Пешкой в руках демона. «Вот же чёртов, ледяной, расчётливый…» — мысль не успела оформиться до конца. Снаружи, сквозь толщу льда, донёсся гул. Затем раздались глухие удары, треск ломающегося кристалла, дикие, хриплые хохоты и возгласы, на языке Ада звучащие как отборнейшее сквернословие. Кот из дома — мыши в пляс. Кто-то всё же решился проникнуть в главный «храм» Князя Пустоты, а заодно и разграбить его кладовую. Сонхва инстинктивно прижался к ледяной колонне, сердце забилось частой дробью. Он огляделся в поисках хоть чего-то, что могло бы служить оружием. Его взгляд упал на один из ледяных подиумов, где лежал тяжелый кристаллический шар, похожий на массивный пресс-папье. Бессмысленно, но хоть что-то. И тогда он вспомнил. Свой пояс с мешочками. Амулеты. Он судорожно запустил руки в складки нового плаща и с облегчением нащупал знакомые твёрдые формы. Он переложил их, не думая, по привычке. Маленькие свинцовые печати, мешочек с освящённой солью (сколько её ещё осталось?), серебряный шприц… Смехотворные инструменты против адской рати. Он выхватил одну из печатей, сжал в кулаке, прижал ко лбу. Старые слова экзорцизма, отточенные годами, поплыли в сознании. «Изгони, Господи, духа нечистого…» — он чуть не фыркнул. Изгонять демона из Ада? Это было верхом иронии. В этот момент с грохотом обрушился массивный ледяной заслон, служивший дверью. В проём ввалились они. Их было пятеро. Не чета тем дисциплинированным легионерам, что они видели внизу. Это были мародёры, шваль, падаль ада. Один, похожий на оживший кусок сажи с горящими углями, вместо глаз, ломал ледяные фигуры, выковыривая из них вмёрзшие украшения. Другой, с телом, покрытым шипастыми панцирными пластинами, глупо хохотал, раскалывая кристаллические полки. Третий, худой и змеевидный, шнырял между артефактами, набивая некое подобие мешка. — Смотри-ка! Ледяной червь коллекционировал безделушки! — просипел сажевидный, отламывая руку у вмёрзшего солдата. — Думал, порядок построит? Ха! Порядок — это когда сильный жрёт слабого! А он вымерз тут, сука! — Говорят, его копьём ткнули, — хихикнул панцирный. — Нашёлся, видать, кто покруче. Так ему и надо, выморозку! Они не заметили Пака сразу, скрытого тенями колонны. Но ненадолго. Змеевидный демон замер, его раздвоенный язык дрогнул в воздухе. — Человеческий дух… Чистый… — зашипел он с неподдельным изумлением и жадностью. — В логове Мундуса? Интерес-с-сно. Все пять пар глаз устремились в его сторону. Сонхва сжал в руке ледяной шар, костяшки пальцев побелели. Он сделал шаг вперёд, готовясь к безнадёжному броску, ум лихорадочно перебирал молитвы, которые даже здесь, возможно, имели хоть какую-то силу… И в ту же секунду пространство позади ворвавшихся демонов сложилось. Воздух не завыл и не вспыхнул. Он просто сжался, став твёрдым и режущим, как алмазная плёнка. Затем — тихий, сухой звук, похожий на ломающиеся спички. Пять фигур замерли, а потом просто рассыпались. Не в пепел, а в мелкую, ровную пыль, которая осела на ледяной пол ровным слоем, словно их и не было. На пороге, в клубах морозной дымки, стоял он. Ким Хонджун. Но не раненый, не бледный. Он был воплощением ледяного гнева. На нём был его привычный чёрный костюм, но теперь он казался темнее ночи, а сзади от плеч ниспадало нечто вроде длинного, разрезанного пополам плаща или удлинённых фалд, напоминающих крылья летучей мыши. Они были стянуты по краям тонкими серебряными цепями, тихо позванивавшими при малейшем движении. Руки в чёрных перчатках с едва заметным стальным блеском на костяшках пальцев. В одной из них он держал трость. Не простую. Её набалдашник был вырезан из того же тёмного, пульсирующего багровым светом материала, что и наконечник Копья. Древко было чёрным, полированным, испещрённым микроскопическими мерцающими рунами. Его волосы были зализаны назад, открывая высокий, холодный лоб и острые скулы. А глаза… В них горела не привычная пустота, а та самая, первозданная, яростная стужа, способная заморозить само время. Затем этот взгляд упал на Сонхва. Ледяная ярость в глазах Хонджуна тут же растаяла, сменившись чем-то неуловимым. Ким замер, его дыхание затаилось. Он видел Пака уже десятки, сотни раз, но никогда… таким. Аналитический взгляд, привыкший разлагать мир на составляющие, теперь скользил по нему, задерживаясь на каждой детали, как на чём-то невероятно драгоценном. Этот глубокий, вызывающий вырез, открывающий гладкую кожу груди, стал бездонной пропастью, куда устремлялась мысль и тут же терялась. Этот проклятый крест на цепи, мерцавший в такт дыханию, маячил как насмешка или вызов. Даже высокие, зашнурованные до колен сапоги, подчеркивающие каждую линию, казались теперь не элементом костюма, а частью новой, ошеломляющей геометрии. Однако особенно сильно Хонджуна поразило лицо аббата. Волосы, которые, вероятно, были собраны той самой серебристой лентой, которую он утром без задней мысли положил рядом со стопкой одежды, теперь открывали резкие, четко очерченные черты, ранее скрытые. Скрытые за завесой святости и обязательств, присущих аббату. Это была не просто красота. Это была разоблаченная красота, внезапная и ошеломляющая в своей откровенности. Внутри Хонджуна что-то окончательно сломалось и сместилось. Ледяной гнев, с которым он вошел, столкнулся с волной чистого, немого эстетического шока. Его пальцы судорожно сжали набалдашник трости, пытаясь найти в его пульсации точку опоры. Ему потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы не сделать шаг вперед, не сократить расстояние между ними, не проследить траекторию той серебряной цепи на груди кончиком закованного в перчатку пальца. Инстинкт коллекционера, всегда тихий и контролируемый, взревел внутри, требуя приблизиться, рассмотреть, прикоснуться. Он поймал себя на том, что задержал взгляд на неприлично долгую, опасную паузу. На созерцании того, как свет играет на открытой коже, на контрасте между строгостью линий и соблазнительной глубиной выреза. Это было вторжением. Это было слабостью. И настоящей пыткой, которую Ким сам себе и устроил. С почти болезненным рывком воли Ким Хонджун отвернулся. Резко, почти грубо, будто отрывая что-то липкое. Он уставился на шар в руках аббата, сфокусировавшись на его холодном свечении, пытаясь им заменить тот другой, живой образ, что жёг его сетчатку. Его челюсть напряглась, а в ранее ясных от гнева глазах промелькнула тень чего-то смущенного и раздраженного — раздраженного прежде всего на самого себя. Но прежде чем он успел собрать свою ледяную маску обратно воедино и что-то произнести, Сонхва взорвался. — Ты… — голос Пака дрожал от сдерживаемой ярости. Он ткнул пальцем в трость. — Ты серьёзно превратил Копьё Лонгина… в… в ТРОСТЬ?! Священный артефакт, орудие судьбы, и вы — демоны, вечно делаете из него… аксессуар?! Хонджун слегка приподнял бровь. Его взгляд, всё ещё отягощённый недавним потрясением, скользнул от разгневанного лица Пака к жесту его руки — и на миг задержался на линии открытого запястья, прежде чем с усилием вернуться к его горящим глазам. — Это наиболее эффективная и консервативная форма для транспортировки и применения его силы в текущих условиях, — прозвучал невозмутимый ответ, но в его интонации проскользнула едва уловимая хрипотца. — Древко стабилизирует резонанс, набалдашник фокусирует… — Не нужно мне лекций о фокусировке! — Сонхва провёл рукой по лицу, сметая с него ледяную пыль и собственное бессилие. Внутри всё кипело — от страха, от облегчения, от щемящей обиды. — Где ты был? Почему оставил меня одного? Кто эти твари? И как твоя рана, или ты и её «стабилизировал» в брошь? Хонджун выслушал этот взрыв. Его губы дрогнули, но это была не улыбка. Это было скорее нервное подёргивание, сдержанная реакция на лавину эмоций, которая, казалось, излучала от Пака почти физическое тепло. — Вы инспектируете моё состояние, аббат, даже в порыве справедливого гнева, — отметил он, и его голос прозвучал чуть тише, чем обычно. Он на мгновение опустил веки, будто собираясь с мыслями, снова обретая контроль. — Рана стабилизирована. Силы восстановлены. Эти «существа» — всего лишь отбросы, воспользовавшиеся моментом слабости. А я был на разведке. И нашёл путь назад. На Землю. Сонхва замер, но гнев не утихал. — Путь? Какой путь? Прогулка до ближайшего лифта в преисподней? — Для этого нам нужно встретиться с тем, кто помог свергнуть меня. С моим самым верным соратником и самым ужасным врагом. Спардой. — Спарда? — имя отозвалось в памяти смутным эхом. — Тот, кто исчез века назад? И ты думаешь, мы его просто найдём? Если его никто не видел? И с чего ты взял, — Пак язвительно фыркнул, — что он вообще захочет помочь? Помочь тебе? Тому, кого он сам же и предал, если верить истории? — Он поможет, — парировал Хонджун, и его ледяная уверенность на миг дрогнула, когда его взгляд снова, против воли, упал на мерцающий крест на груди Пака. «Дьявол!», — он затряс головой, изгоняя прочь навязчивые мысли. — Потому что с нами будешь ты. Потому что ты — человек. Сонхва откровенно остолбенел на секунду. Потом рассмеялся — коротким, сухим, горьким смехом. — А, ну да, конечно! Как я сразу не догадался! — его голос зазвенел сарказмом. — «Помогите нам, Господин Спарда, великий предатель и отшельник, потому что со мной тут есть один очень сердитый человек в нелепом костюме!» Простите, Господин Ледышка, но ваш план хромает на все четыре ноги и трость ему явно не поможет! Вместо досады, в демонических глазах Хонджуна вспыхнул тот самый, острый и аналитический интерес. Он наблюдал за всплеском гнева, за живым румянцем, выступившим на скулах Пака, за тем, как его грудная клетка вздымалась от частого дыхания. Это был хаос. Не слепой и разрушительный, а сфокусированный, осмысленный, человеческий и от того невыносимо притягательный. Потерпев полный крах порядка, Ким сделал шаг вперёд. Затем ещё один, сокращая дистанцию с тихой, но неумолимой настойчивостью. Ледяная аура опередила его, коснувшись кожи Пака. — Он поможет, — повторил Ким, и теперь его голос звучал низко, почти приглушённо, будто предназначенный только для двоих. — Потому что в тебе он увидит ту самую причину, по которой он всё и разрушил. Не просто принцип. Живую, дышащую иллюстрацию. Хонджун оказался совсем близко. Но его присутствие не пугало, а окутывало, словно внезапный порыв ветра с горных вершин, который остужал пыл аббата, действуя на него физически. Ким медленно поднял руку в перчатке, но не для прикосновения, а будто изучая дистанцию между ними, тепло, которое излучал разгневанный Сонхва. Его взгляд, преодолевая сопротивление, скользнул по перехваченным лентой волосам, по напряжённой линии губ. — Ты — идеальный экспонат, Пак Сонхва, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отличное от чистого анализа. — Не в коллекцию. В доказательство. Доказательство того, что среди всей этой грязи, боли и абсурда, — он едва заметным движением головы указал на осевшую пыль демонов и разгромленный зал, — может существовать нечто столь же непоколебимое, как скала, и столь же хрупкое, как лёд. Он изучал мир людей веками. Твой мир. Пауза затянулась. Хонджун, казалось, ловил собственное дыхание, борясь с внезапным, нахлынувшим желанием не просто наблюдать, а проверить — на ощупь, на прочность, на реальность. — А я… — Ким произнёс это с трудом, отрывисто, — я стану напоминанием о вопросе, который он так и не смог разрешить, убежав в своё вечное отшельничество. Сонхва замер, его гнев, столкнувшись с этой ледяной, всепоглощающей внимательностью, начал таять, оставляя после себя лишь ощущение странной наготы под этим взглядом. Близость Хонджуна была не угрозой, а интенсивным, почти невыносимым изучением. — И где, — выдохнул Пак, уже без прежней язвительности, но с остатками скепсиса, — мы найдём этого ценителя «осязаемых доказательств»? Хонджун, наконец, опустил руку. Уголки его губ дрогнули в подобии чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы не было таким же острым и холодным. — Там, где закончилось его творение и началось его молчание. В Сердце Хлада. В развалинах Цитадели Абсолютного Нуля. — Он повернулся к выходу, его удлинённые фалды колыхнулись. — И поверь, это будет самый настоящий Ад. Даже для этого места. И, не оглядываясь, Ким Хонджун двинулся вперёд, в синеву, словно сбегая от собственного замешательства. Пак Сонхва, всё ещё ощущая на коже холод его ауры и жар демонического взгляда, сжал кулаки. Сама затея всё ещё был безумной. Но в молчании Хонджуна, в этом пристальном, заинтересованном внимании, была капля чего-то, похожего на… признание. Тяжело вздохнув, он шагнул следом. Впереди была развалившаяся империя, призрачный союзник и трость, сделанная из святого копья. План и впрямь был блестящим.

***

Путь к Сердцу Хлада оказался на редкость монотонным и физически тяжёлым. Они двигались по окраинам, через застывшие лавовые поля, усеянные кристаллическими «цветами», испускающими тихий, сводящий с ума звон, и мимо пропастей, откуда доносились отголоски вечных битв. Ландшафт менялся от гротескного к унылому, но постоянным оставалось лишь одно: они шли пешком. — Ты же демон, — наконец не выдержал Сонхва на третий (а может, тридцатый) день пути. Его ноги гудели в идеальных, но не предназначенных для марш-бросков по аду сапогах. — Князь Пустоты, Владыка Порядка и всё такое. Нельзя ли просто… ну, не знаю, телепортироваться? Или вызвать ледяного коня? Ты же в монастыре проворачивал фокусы — вылезал из теней, как чёрт из табакерки… Хонджун, шедший впереди с тростью-копьём, не оборачиваясь, ответил голосом, в котором звенело терпение на грани срыва: — Отец Сонхва, ты что-то подозрительно разговорился в последнее время. Стоило бы меньше общаться с Велиалом. Его манера изливать словесный поток, похоже, заразна. — Почему же? — не отступал Пак, с некоторым удовольствием отмечая лёгкое напряжение в спине демона. — Его болтовня хоть скрашивает ожидание, пока его сиятельство решает тащиться по этому… по этой местности пешком, как последний пилигрим. — Потому что, — Хонджун резко остановился и обернулся. Его взгляд был острым. — Каждая манифестация силы здесь, в эпицентре хаоса, подобна удару колокола. Мы и так привлекаем внимание. Моё состояние… нестабильно до конца. Телепортация такой дальности равносильна крику «Я здесь, приходите меня добить». Довольны объяснением? Сонхва лишь фыркнул, но отступил. В его глазах, однако, светилось странное удовлетворение — он нашёл ещё одну слабинку в броне ледяного владыки. Они свернули в узкий каньон из чёрного, пористого камня, когда Сонхва услышал это. Сначала — всхлип. Тихий, женский, полный такого отчаяния, что оно прорезало даже густой гул ада. Затем — низкий, хищный смешок. Пак остановился, почувствовав внезапное беспокойство, и уже собирался пойти на звук, когда Хонджун крепко схватил его за запястье, не давая сдвинуться с места. — Не нужно, — его голос прозвучал резко, без ноток обсуждения. — Иди дальше. Это не наше дело. — Что? — Сонхва вырвал руку, не веря своим ушам. — Там душа. Уже мёртвая. И демон, который её поглотит. Это естественный порядок вещей здесь. Вмешательство бессмысленно и опасно. Но Сонхва уже видел. В нише скалы прижалась полупрозрачная фигура девушки в лохмотьях когда-то светлого платья. К ней приближалось нечто бесформенное, с щупальцами из тени и множеством мигающих жёлтых глаз. Ужас на лице души был настолько живым, таким… человеческим. — Отпусти, — тихо, но чётко сказал Пак. — Сейчас же. — Сонхва… — Отпусти! — выкрикнул Пак, глядя в холодные глаза напротив. Он решительно освободился от ослабевшей, но все еще ощутимой хватки. Аббат тут же рванулся вперёд, его плащ взметнулся. Руки сами потянулись к поясу — свинцовая печать, мешочек с солью, серебряный шприц с освящённой водой, который он заранее подготовил. Его ум лихорадочно вспоминал молитвы, чьи слова казались теперь смешными бумажными щитами против настоящей тьмы. Но он шёл, не сбавляя шага. Демон, почуяв новую, более яркую душу, развернулся к нему. Сонхва не дал ему заговорить, не дал изрыгнуть порчу. Он крикнул — не молитву, а что-то из глубин своей ярости, своего неприятия этого места, — и швырнул горсть соли. Частицы, коснувшись тени, вспыхнули ослепительно-белым. Существо взревело. Пак воспользовался моментом, вонзил серебряный шприц в ближайшее щупальце и нажал на поршень. Раздался шипящий звук, как от раскалённого металла в воде. Тварь забилась. Это была короткая, жестокая схватка. Сонхва действовал на грани инстинкта и отчаяния, его движения были резки, не отточены, но наполнены дикой, святой яростью. В конечном итоге, когда он прижал раскалённую от святой энергии печать ко «лбу» существа, оно испарилось с визгом, оставив после себя лишь вонючий дымок. Пак тяжело дышал, опустившись на одно колено. Руки дрожали от выброса адреналина и потраченной энергии, которой он и сам не знал, откуда она взялась. Но в груди пело что-то светлое и острое. «Я всё ещё могу хоть что-то изменить. Моя вера имеет силу даже здесь», — прикрыв глаза, аббат с облегчением выдохнул. Но его покой продлился сего пару секунд. — Спасибо… о, спасибо вам! — Душа девушки — Мина, как она представилась позже, — упала перед ним на колени, её прозрачные руки тянулись к нему. Её лицо, искажённое страхом, теперь сияло благодарностью и облегчением. — Вы… вы ангел? — Нет, просто заблудившийся, — хрипло улыбнулся Сонхва, помогая ей встать. Его улыбка была усталой, но настоящей. Он чувствовал себя полезным. Человечным. «Я не стал таким, как они. Не прошёл мимо», — пронеслось в голове аббата. Она говорила, благодарила, предлагала в дар какую-то безделушку — осколок синего кристалла, найденный тут же. Сонхва вежливо отказался, но его внимание было полностью поглощено этим моментом искренности в море ужаса. Он не видел, как из тени каньона вышел Ким Хонджун. Не видел, как лицо демона, обычно бесстрастное, исказила гримаса чего-то тёмного и едкого. Хонджун наблюдал, как улыбается Сонхва, как он буквально светится в этой грязи, отдавая тепло и внимание другому существу. А когда Мина, в порыве эмоций, бросилась обнимать Пака, прижавшись к его груди, в глазах Ким Хонджуна что-то щёлкнуло. Он возник за спиной аббата мгновенно, беззвучно. Увидев его, глаза Мины расширились в абсолютном, первобытном ужасе. На лице Хонджуна расплылась ледяная, убийственно-вежливая улыбка. — Ваша благодарность принята, — произнёс он, и его голос скользнул по душе, как лезвие по горлу. — Теперь идите. Пока я не передумал насчёт «естественного порядка вещей». Девушка отшатнулась и, бросив последний испуганный взгляд на аббата, растворилась в воздухе. — Ты чего это? — возмутился Пак, обернувшись. — Она же просто… Хонджун не стал слушать. Он решительно направился вперёд, крепко схватив Пака за талию, и потащил его прочь из каньона, в сторону одиноко стоявшего на обрыве здания, похожего на заброшенную усадьбу из чёрного базальта. — Что ты делаешь? — Сонхва пытался вырваться, но демоническая мощь Хонджуна, которую тот так старательно скрывал во время их странствий, теперь словно стремилась вырваться наружу. — Молчи. — Не затыкай мне… Хонджун буквально втолкнул аббата внутрь. Дом был совершенно пуст, но при этом создавал ощущение уюта, словно его обитатели только что покинули его. Вся мебель осталась на своих местах, а на столе стоял кубок с недопитым напитком. В воздухе витал аромат пыли и сухих трав, который не был пропитан ни горечью, ни болью, такой характерной для данной местности. — Ты зачем нагрубил? — не унимался Сонхва, вырываясь из его хватки. — Она ничего плохого… — Я сказал замолчи! — грохот голоса Хонджуна заставил содрогнуться стены. Пак замер, глядя на взбешённого Князя Пустоты. И впервые увидел его по-настоящему сорвавшимся. Весь ледяной абсолют, всё высокомерное спокойствие слетели, как маска. В глазах горела первобытная, ревнивая ярость, смешанная с чем-то голодным и ненасытным. Его обычно безупречно ровное дыхание было сбито. А в следующую секунду холодные губы Мундуса нашли губы Пака. Это не был поцелуй. Это было нападение. Животное, властное, лишённое всякой нежности. В нём была вся накопившаяся досада и то безумное влечение, которое Хонджун пытался всё это время подавить в себе. Он впился в него, как голодный зверь, отбросив трость, вцепившись руками в плащ аббата. Его пальцы, оголённые от перчаток, были не просто холодными — они горели внутренним ледяным огнём. Затем он переместил руки вверх, к волосам Пака, нащупал серебристую ленту и, не развязывая, сильно потянул, откидывая его голову назад, открывая шею для обжигающих поцелуев. Низкий стон вырвался из горла Сонхвы — не от боли, а от неожиданной волны ощущений. В этом порыве Хонджун смёл всё со стола на пол одним движением руки и приподнял Пака, усадив на край. Звон разбившейся посуды смешался с их тяжёлым дыханием. — Ты… ты серьёзно не понимаешь? — оторвавшись на сантиметр, прохрипел Хонджун. Его глаза пылали в полумраке. — Ты чуть ли не сияешь рядом с ней. Улыбаешься. Позволяешь прикасаться… Ты, остерегающийся меня, который спас тебя, который… — он не договорил, снова примкнув к чужим губам, но теперь уже с меньшей яростью и большей… жадностью. Его пальцы уже ловко расстегивали пряжки корсетного пояса, и когда холодная кожа его ладоней коснулась оголённого участка тела Пака под тканью топа, тот невольно вздрогнул. Но не отпрянул. Сонхва вырвался, чтобы вздохнуть. Его собственный гнев и что-то ещё, тёплое и запретное, кипело внутри, смешиваясь с адреналином. Он не стал отталкивать Кима снова. Вместо этого, используя момент неожиданности и то головокружение, что охватило их обоих, он резко развернулся и толкнул Хонджуна в сторону широкого кожаного дивана у стены. Демон упал на него, и в следующий миг Сонхва оказался сверху, оседлав его бёдра и прижимая запястья Мундуса к спинке дивана. — Так вот в чём дело? — прошипел Пак, склоняясь ближе к лицу Хонджуна. Он видел в этих тёмных глазах неконтролируемую бурю и — о, да — растерянность. Безупречный стратег был застигнут врасплох собственной же страстью. — Ревнуешь, Князь? К призраку? Он специально, медленно, провёл ладонью по своему открытому вырезу, по цепочкам на груди, наблюдая, как взгляд Кима, прикованный, следует за каждым движением. Затем Сонхва приподнялся на коленях и снова опустился на его бёдра, уже не для удержания, а чтобы почувствовать, как тело демона отвечает на этот намёк — резким напряжением, сдавленным стоном. Пак дразнил его, задевая пах, чувствуя, как Хонджун извивается под ним, пытаясь высвободиться, но не силой, а каким-то отчаянным движением, которое говорило о потере контроля больше, чем любой рёв. — Перестань, — голос Кима был хриплым, полным обещания мести и наслаждения. В нём не осталось и следа ледяного бархата. — Или что? — с вызовом бросил Сонхва. Его губы почти коснулись уха демона. Он почувствовал, как тот содрогнулся всем телом. — Заморозишь меня? Опять прочитаешь лекцию о порядке? Ответом был низкий рык и внезапный, мощный переворот, в котором была не просто сила, а отчаянная необходимость. Теперь Хонджун был сверху, пригвоздив Пака к дивану всем весом. Его пальцы впились в чужие бёдра, и ткань дорогих брюк с неприличным звуком поддалась, обнажая кожу. Плащ был сброшен на пол. Ким склонился, чтобы снова завладеть его ртом, но теперь его поцелуи сползли на шею, на ключицы, на открытую грудь, которую он наконец освободил от остатков топа. Губы и язык жгли холодным огнём, оставляя влажные следы. Цепи звякнули, крест упал на бок. Дыхание Хонджуна было горячим и прерывистым, его собственное тело, обычно такое холодное, казалось, излучало жар. — Ты мой, — бормотал он между поцелуями и укусами, которые балансировали на самой грани боли и одержимости. Он впивался зубами в чувствительную кожу у ключицы Пака, заставляя того вздрагивать и выдыхать короткий, обжигающий стон, а затем тут же заглаживал следы лаской языка и ледяным прикосновением губ, словно извиняясь. Казалось, он не мог управлять ни болью, которую причинял, ни своим желанием её немедленно облегчить. Это было наказание и прощение в одном дыхании. Владение и поклонение, сплетённые в один нерасторжимый узел. — Мой парадокс. Мой кошмар и моя… моя навязчивая идея. Никто другой не смеет… видеть тебя таким. Слышать, как ты дышишь. Чувствовать эту… эту глупую, святую теплоту… Сонхва не выдержал. Не выдержал этой тирады, этого ледяного жара, этого ощущения, что разрывает его внутри на части. Он рывком приподнялся, схватив Хонджуна за подбородок, и впился в его губы уже сам — с такой же дикой, ответной яростью. В этом поцелуе не было ничего «святого». Была только плоть, жар и отчаянная попытка доказать что-то — может, себе, может, ему. Что он не просто пассивный объект. Что эта игра, эта борьба, она на двоих. Его пальцы впились в двухцветные волосы демона, срывая с них безупречную укладку. Он отвечал на каждый укус, каждое движение, пытаясь перевернуть их снова, отвоевать контроль, который таял с каждой секундой. Их дыхание смешалось в один прерывистый, горячий ритм. Одежда была лишь досадной преградой, и Сонхва рванул ворот рубашки Кима, стремясь ощутить не просто холод, а тепло, которое пульсировало под его кожей. Именно в этот миг, когда они оба, казалось, забыли обо всём — об аде, о Копье, о своих ролях охотника и жертвы, демона и аббата, — дверь в комнату с грохотом распахнулась. На пороге замерло нечто коренастое, с рогами и горящими от жадности глазами — демон-мародёр, решивший поживиться в покинутой усадьбе. Его тупой взгляд, привыкший к виду страданий и разрухи, скользнул по разбросанной мебели, а затем застыл на диване. На том, как Ким Хонджун, с телом Пака Сонхва под собой и с разорванным воротником, в одно мгновение обернул голову. В глазах Князя, ещё секунду назад затуманенных страстью, вспыхнуло нечто абсолютное и бездонное. Не ярость. Не гнев. Это был холодный, безупречный геноцид. Но прежде чем он успел что-либо сделать, Сонхва, действуя на рефлексах, резко оттолкнул его от себя и вскочил на ноги, инстинктивно прикрывая разорванную одежду. Его взгляд был острым, оценивающим угрозу. Хонджун даже не встал с дивана. Просто махнул рукой в сторону двери. Воздух сжался с таким свирепым хрустом, что у Пака заложило уши. Непрошеный гость исчез, не успев издать звук, разорванный на невидимые частицы. Но когда взгляд Хонджуна, всё ещё кипящий яростью, метнулся к пустующему теперь проёму, он замер. Его выражение моментально сменилось. Ярость угасла, уступив место кристально ясной сосредоточенности. На пороге на миг застыла высокая фигура в изношенном сером плаще. Лицо было скрыто в глубокой тени капюшона, но ощущение… ощущение было знакомым до тошнотворной боли. Силуэт не двигался, просто стоял и смотрел. Потом, не издав ни звука, растворился в воздухе, будто его и не было. Пак, всё ещё тяжело дыша, уловил мгновенную перемену в Хонджуне. Напряжение в его спине, застывшую позу, неестественную тишину. — Что? — выдохнул Сонхва, его голос был хриплым. — Кто это? Что ты увидел? Ким медленно повернулся к нему. В его глазах не осталось ни следа недавней страсти. Там была только холодная, безжалостная ясность и странная, почти предвкушающая горечь. — Мы уже близко, — тихо произнёс Хонджун, его голос звучал глухо, будто из глубины колодца. — Это был Спарда. Он знает, что мы здесь.