requiem for a dead butterfly

Это было похоже на тоску по дому. Дому,

которого не существует.

      21 января 2021, 20:40.       Алёна устало моргает, рассматривая спину Олега. Бездумно водит по ней ногтями, ощущая мурашки, смотрит на волосы, которые так любила трогать. И не чувствует ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Ничего, кроме желания прямо сейчас выйти в окно, выбежать из дома в пижаме да выскочить прямо на дорогу перед первой попавшейся машиной. Алёне хочется умереть, по-настоящему. У неё нет сил бороться, она устала существовать в своеобразном коконе. И сколько бы не старалась ухватиться за руку Димы, Олега, она то и дело выскальзывает. Словно сама жизнь обмазала их невидимым жиром, словно сама судьба на ухо шепчет «сделай же это…» И Алена уже сейчас знает, что да — она сделает.       Алена убьет себя, просто ей нужно немного подготовиться к этому важному, последнему шагу. Алена уйдет красиво, но некрасиво будет разлагаться в земле. И от мыслей этих, казалось бы, страшных, ей хорошо и спокойно. Потому совсем скоро она сможет избавиться от этого щемящего, такого поганого чувства. Чувства невыносимой тоски по дому, чувство отсутствия желания чем-либо заниматься… чувство отсутствия желания просто жить, существовать дальше. И эта радость за такую скорую свободу, что подана себе будет собственным руками, по-настоящему греет душу. Это по-настоящему дает стимул. Стимул умереть. Потому что состояние Алены давно пробивает дно, потому что Алена успела уже тысячу раз разложиться к ебеням собачьим морально. Да, блять, просто потому что она устала.       И Матвеевой не нужно искать себе оправдания. И не нужно было искать гребанные тридцать причин, чтобы жить. В её голове всё максимально просто: она хочет умереть, и костьми ляжет, но умрет. Не видит она больше ни смысл жизни в Олеге, ни поддержку Димы. Не видит Алёна больше абсолютно ничего. Только нескончаемую тьму, что висит над ней грозовым облаком вот уже несколько лет. Фальшивые отговорки вроде «перенесу смерть на вторник» больше не действуют. Люди просто не понимают одной истины: Алёна уже мертва. И по миру только тело её бродит, ещё не нашедшее покой. Тело сутулое, исхудавшее, с безвольно висящими руками, подобно несчастным тряпкам у кукол. Алена и была куклой. Сломанной, уничтоженной, ведомой умелыми руками сменяющихся кукловодов. Олег из них — последний.       — А вот если бы я умерла, чтобы ты делал? Скажем… если бы я совершила суицид?       Голос её хриплый, уставший. Взгляд поворачивающегося медленно Олега — холодная прорубь. Тьма ночная, туча, что на неё давит. И смотрит он так, что понятно становится сразу: прибить готов её за подобные вопросы. Потому что Олег из тех, кто не признает самоубийц. Для него — выход имеется всегда, просто не все хотят его искать. Только Алене до его чувств какое дело? Алене бы с собственными разобраться. А впрочем, там и разбираться-то не в чем. Там сплошной комок из болезненного ничего. В грудине сдавливает, но не от переполняющих чувств — от пустоты. Алены ничего не чувствует, она просто свой лимит исчерпала.       — С чего в такой светлой голове такие мутные вопросы?       — Да тренд просто в тик токе увидела, — Алёна отмахивается от вопроса, как от назойливого комара, что любит ночами жужжать под самым ухом.       — Кончай со своими дурацкими трендами, — выплевывает он, снова отворачиваясь. Матвеева усмехается, тоскливо и горько.       Олег не хочет отвечать. Не потому что его злит, и не потому, что он боится её потерять. Ему просто похуй. Не на Алёну, но на её вопросы уж точно. Она спрашивает об этом его едва не каждый месяц, а Шепс просто не слышит предпоследнего крика о помощи. Или не хочет слышать? Впрочем, а так ли это важно на самом деле? Суть ведь остается неизменной: ему похуй. Потому что уверен отчего-то: Алёна на самоубийство не способна. Алёна не слабачка, а суицидники в его глазах — те ещё слабаки.       — Ну, так чтобы ты сделал? — попытка не пытка. Для Матвеевой нет, потому что все уже предрешено. Потому что Алена упивается последними моментами. Потому что предвкушает приближающуюся с каждой минутой свободу.       — Не знаю я, ясно? — выплевывает Олег раздраженно, и яд из его уст сладок.       Алена упивается им, запоминает до мельчайших деталей, мысленно насмехаясь: что же ты, милый, в колокола не бьешь, когда нужно? Что же ты, родной, в задницу свой язык сунул? Матвеева до сих пор со смехом вспоминает, как он за руку оттащил её к психотерапевту, стоило ему услышать о том, что ей довелось пережить. Как бросал всё и всех, только бы всегда быть рядом. И что же изменилось с тех пор? Ничего. Он просто устал. Устал биться в глухую, пуленепробиваемую стену.       — Наверное, я бы закончился, — выдыхает он, опуская голову. И Матвеева поднимается с мягких подушек, подползает к нему ближе, обнимая за голые плечи. Дышит в самое ухо, успокаивает. Олега успокаивает почти все из того, на что Матвеева способна. — Я бы… когда теряешь любимых, это чувство, сравнимое с тем, как если бы от тебя отодрали кусок плоти заживо, блять, — и оборачивается к ней, такой соблазнительной, искушающей. — Никогда об этом больше меня не спрашивай. Поняла? Хватит думать только о себе.       О, милый Олег, ты еще не понимаешь, что своими словами лишь укрепляешь в голове больной единственно-верный устой: я умру. Ты еще не понимаешь, что совсем скоро тебе придется стоять над её гробом на кладбище, как придется звонить Диме и сообщать такую прискорбную вещь: её нет. Алёны не будет ни в этом мире, ни в другом. Она исчезнет, словно никогда не рождалась. Матвеева смерти не боится, все одно будет когда-то там. Но дает себе немного больше времени, чтобы закончить все, что еще не успела. Дает себе время, чтобы упиться в полной мере чужим ядом и неосторожными словами. Алёна, как настоящая змея, дает себе время на веселье.       — Конечно, родной, — и улыбается, мазнув губами по чужой щеке. — Посмотрим серию «Синего экзорциста»?       Конечно, она все понимает. Понимает, что он устал возиться с ней. Потому что люди с клинической депрессией тяжелы. И не в плане характера, с ними просто тяжело ужиться. Рано или поздно Олег должен был понять это. И он осознает. В полной степени. В кубе, сука. С Алёной невыносимо, но без неё он пропадет. А потому терпит. Терпит свой яд, убивающий изнутри; терпит её разговоры о суициде, хотя у последней живой нервной клетки уже дергается глаз; терпит, потому что любит. С ней трудно, но без неё — никак.       Олег выдыхает. Кивает, заползая на постель, берет со тумбочки ноутбук, нажимая на кнопку включения. И смотрит не на Алёну, а на пространство вокруг. Белый свет RGB лампы нещадно бьет по глазам, но отвлекает. Отвлекает от того, чтобы не послать её к черту прямо сейчас. Чтобы не придушить ненароком. А Алёна льнет ближе, упивается его злостью, веселится, как настоящая плутовка. Погоди, милый, это почти конец. Погоди, родной, скоро ты будешь свободен.